Цикл Предательства: Трон из Лжи

Глава 1. Мёртвый дом и живая ложь

Треск. Тот самый — когда мир рвётся, как мокрая газета, и в дыру лезет что-то, чего здесь быть не должно. Разлом. Я слышал этот звук по маго-визору сто раз, между рекламой зубной пасты и прогнозом погоды. Но не в трёх метрах за спиной.

Стало разом холодно и жарко, тело стало невесомым и придавило к земле так, что я еле мог вздохнуть. Скрежет когтей за спиной привёл меня в чувство быстрее, чем должен был. Тварь лезла из Разлома.

Я рванул вперёд, понятия не имея куда. Секунду назад я снимал контент для блога — заброшенная усадьба Артосовых, пыльные залы, герб мёртвого Рода над входом, три подписчика ждут. А теперь бежал по чужому дому, задевая плечами стены, и за мной по коридору скрежетало что-то, от чего желудок пытался вылезти через горло.

Телефон в кармане колотился от уведомлений — система оповещения рекомендовала оставаться в укрытии. Отличный совет, когда ты в укрытии. Ужасный — когда тварь тычет свой сопливый нос тебе в спину.

Обернулся на миг. Тварь вылезла целиком и приходила в себя. Форма менялась на глазах: кости плыли под туманом кожи, лишние лапы отрастали и втягивались в живот. Провал вместо морды и две сияющих искры на месте глаз. Легче не стало. Зато сомнения пропали — бежать надо туда, где есть дверь, любая дверь.

Внутри было сыро, пусто и кисло. Пахло мокрым деревом, плесенью и чем-то горелым. Колонны, лестницы, потолки где-то в космосе. На таком фоне мои кеды с дыркой на левом мизинце выглядели оскорблением архитектуры.

Я рванул к единственной двери в глубине зала. Споткнулся о перевёрнутый стул, влетел ладонью в резную панель на стене, и щепа вошла глубоко.

— Твою мать...

Кровь быстро пошла по пальцам. Я уже собирался вытереть ладонь о джинсы, но панель под рукой дрогнула. По дереву побежали тонкие золотые линии — узор, до этого спрятанный внутри, выходил наружу. Где-то в глубине дома бухнуло, пыль посыпалась с потолка. Стены загудели. Зал начал светлеть: вспыхнули полосы на панелях, потом старые светильники, потом в углах заклубилось мутное серебристое мерцание, дрогнуло и собралось в фигуру.

Высокий старик в длинном плаще, слишком чёткий для дыма и слишком прозрачный для живого человека. Волосы белые, лицо острое, глаза злые и усталые, как у директора школы, которого разбудили среди ночи ради очень тупой причины.

— Наконец, — сказал он.

Я чуть не сел на пол.

— Кто здесь?!

— Мерлин, — ответил призрак с выражением человека, которому приходится объяснять очевидное. — Хранитель Рода Артосовых. Наставник, советник, маг и тот несчастный, что двести семнадцать лет ждал наследника. В былые времена наследники входили в сей дом на коне, в броне и при мече. А ныне ко мне явился дрожащий отрок в тряпье, с мерцающей лучиной и чёрной дощечкой в длани. Поистине, времена прискорбны.

— Слушай, дед, у дверей тварь! — Мне тут было не до вежливости. — Из Разлома, где выход?! Задний, быстрее.

— О времена, о нравы, — вздохнул он так, будто я на светском приёме, а не в руинах собираюсь стать завтраком твари. И замер на полуслове, уже открыв рот, чтобы продолжить нравоучения. — А вот это уже интересно, что за чудная животина?

Тварь зашла в зал, расширив вход минимум вдвое. Она стояла в центре зала — два метра чего-то, что отказывалось быть формой, и в то же время весьма напоминавшее пса. Реальность вокруг неё расходилась трещинами и лопалась от давления.

Мерлин поднял руку, дотронувшись до одной из трещин в воздухе. Тварь дёрнулась, будто физически почувствовала боль, и издала что-то, что в её мире должно было быть рычанием. Меня согнуло от тошноты — голова поплыла, и я блеванул. Тварь излучала неправильность так густо, что мои внутренности пытались вывернуться наизнанку. Всё моё тело кричало: этого не должно существовать.

Мерлин сжал кулак, и от него в сторону твари полетел серебряный клинок. Он разбился об её тело, не причинив никакого вреда, но тут же собрался в цепь и стреножил её. Тварь дёрнулась, неспособная пошевелиться, но цепь при этом покрылась трещинами.

Мерлин начал водить в воздухе руками и вслед за движениями проявлялся завораживающий узор. Быстрые привычные движения, но узор собирался медленно, гораздо медленнее, чем тлели цепи вокруг монстра.

На стене между колоннами висел старый меч. Пыльный, потускневший, скорее декоративный, чем боевой — но это всё равно был меч. Я сорвал его с креплений, едва подняв непривычный вес, и бросился вперёд.

— Стой, дурень!

Поздно. Меч отскочил от плоти, даже не звякнув, не оставив ни царапины. Ударился, отлетел обратно и повис как резиновое изделие, не потеряв ни веса, ни металлического отблеска. Просто сталь забыла, что она должна быть твёрдой. Но своего я добился — тварь переключилась на меня, давая Мерлину лишние мгновения.

— Ну, — послышался сосредоточенный голос, прикрывающий напряжение сарказмом. — Не те нынче богатыри. У прежних хоть меч стоял, но порыв был славный. А теперь подвинься и внемли.

Лицо у него стало другим. Не ворчливый дед, а тихий, собранный, смертельно серьёзный человек, занимающийся любимым делом, на котором съел не одну собаку.

Он вздохнул, фигура его пошла всполохами, теряя осязаемость, и активировал чары, начиная говорить. Слова были не на известном мне языке. Едва ли это вообще был язык людей — половина звуков скорее напоминала скрип старого дерева и стон камня. Но мягкий тон не был похож на приказ — он просил.

Дом отозвался. Медленно, со скрипом. Золотые линии на панелях вспыхнули снова, тускло, неровно. Пол загудел. Плитка пола начала сдвигаться, выстраиваясь в узор.

Каменный пол под тварью вздыбился и сомкнулся вокруг неё. Золотые линии проявились на её саркофаге и пошли внутрь.

Тварь закричала — но не сдохла. Рванулась, и каменные плиты треснули. Золотые линии начали тускнеть одна за другой. Мерлин хрипел, и я чувствовал, как ему тяжело — дух падшего рода, далёкий от пика своей силы. Хранитель знаний, который должен учить, а не воевать, и сил у него было на донышке.

«Не хватит», — выдохнул Мерлин. «Мне не хватит. Дом стар, я слаб, а тварь злее, чем должна быть... послушай. У нас мгновения. Ежели ты не примешь наследие сейчас — мы оба умрём.

— Какое наследие?! О чём ты?!

«Кровь. Твоя кровь. Она на камне, дом тебя узнал. Но ты не принял. Скажи — "я Артосов". Признай кровь. Тогда дом даст всё, что имеет. И я смогу...»

Тварь выдрала одну конечность из каменных тисков. Плита под ней лопнула пополам.

«Сейчас!»

Я не знал, кто такие Артосовы, слухов о них осталось мало. Я не знал, чем мне это грозит. Но то, что иначе мы умрём и шансов больше не осталось — было истинно, и я это чувствовал.

— Я Артосов.

Дом вздохнул. Весь, сразу. Глухой звук прошёл по стенам, по полу, по моим зубам. Панель за спиной, на которую попала моя кровь, вспыхнула, залив зал золотым светом, и в меня хлынуло.

Источник поместья был слаб — жалкие крохи, последний огрызок. Но он отдал всё, что имел, за один удар сердца, и в меня хлынуло.

Зал. Полный людей, крик, двое спорщиков, свидетели мечутся глазами. Старик в тяжёлой мантии поднял ладонь — и зал замолк. «Говори». Свидетель открыл рот, собираясь соврать, побелел, и слова встали у него в горле. Захрипел, замотал головой — и заговорил правду.

Вспышка. Сухой мужчина в сюртуке. Огненный шар летит ему в грудь — бело-оранжевый, размером с грузовик. Мужчина сказал: «Ложь». Огонь развалился серой трухой в воздухе.

Потом ударило так, что я зажмурился. Пустое поле. Грязь, камни, холодный ветер. Человек — невысокий, в простой одежде, без короны и без меча. Уставший. Он стоял посреди пустыря и начал говорить — негромко, ровно. Я не разобрал слов, но земля дрогнула. Из грязи полезли камни, складываясь в стены. Стены потянулись вверх, обрастая башнями. Из голого поля вырос замок — и он не выглядел новостроем, а был стар как скалы вокруг. Мир услышал слово и согласился.

«Артур», — шепнул Мерлин. «Мой король. Он не строил Камелот. Он сказал миру, что Камелот существует. И мир не посмел возразить».

Видения оборвались. Я стоял в зале, ладонь горела, и в груди появилось что-то горячее и тяжёлое, чего раньше не было. Как если бы мне под рёбра засунули раскалённый уголь. Не больно, но ощутимо — давило, грело, пульсировало в такт сердцу.

Тварь вырвалась из каменных тисков. Она стояла в трёх метрах от меня, мерцающая, искажённая, и искры глаз смотрели прямо мне в грудь.

Мерлина в зале не было видно, я попытался оглянуться по сторонам и не смог пошевелиться. Я был наблюдателем в собственном теле, едва его чувствуя.

— Молчи и не дёргайся, — услышал я голос Мерлина в голове. Голос ударил сухо, быстро, без эмоций. — Либо я сожгу тебе половину дара ныне, либо тварь сожрёт тебя целиком. Выбор, прости, небогат.

В груди вспыхнуло так, что я ослеп на секунду. Не тепло — белый огонь. Источник, который только что родился, Мерлин вывернул наизнанку и рванул вверх, к горлу, к вискам, к самым кончикам пальцев. Я почувствовал боль источника, будто что-то рвётся на части внутри меня.

Мерлин взял мой подбородок, мои лёгкие, мой голос. Выпрямил спину. — Тебя не существует, — сказал он моим ртом. Буднично, объясняя банальный факт пятилетке.

Тварь замерла. Затряслась, провал на месте морды мигнул, и по её телу пошли трещины — не в плоти, а в самом факте её существования. Мир услышал правду и вцепился в неё, спеша воплотить в реальность. Мгновение, и тварь рассыпалась в ничто. Не осталось ни останков, ни пепла — она просто перестала быть.

В зале стало тихо.

Пол был изломан, плиты торчали под углом. Воздух пах озоном и горелым камнем. Я стоял, привалившись к стене, и тяжело дышал, пытаясь понять, моё ли это ещё тело. В груди будто выжгли дыру. Там, где секунду назад полыхал раскалённый уголь, теперь осталась пустота — горячая, сухая, страшно уставшая.

«Твоя кровь», — сказал Мерлин. Голос едва слышный, выжатый досуха. «Без неё не вышло бы. Дом узнал хозяина и дал последнее, что имел. Я вложил остаток своих сил, ты — новорождённый дар. Лишь собрав всё, что есть — мы выжили».

— Это что сейчас было?

«Истинное Слово. Дар Рода Артосовых. Мир не терпит лжи — но молчит, покуда никто не укажет. Ныне я указал через тебя, но на это ушло почти всё, что у меня оставалось. В другой раз придётся учиться самому».

— Мы просто... сказали ей "тебя нет"?

«Не "просто". Назвали правду. Тварь из Разлома — это ложь, принявшая форму. Плоть, которой не должно быть. Не привыкай. Повторить сие завтра я не смогу, да и тебе не советую. Мы не разожгли твой дар, сиятельство, а спалили его почти досуха. После такого не ходят — валяются. И спасибо скажи, ежели сей безумный трюк не оставил на источнике шрам».

Он помолчал секунду и всё-таки не удержался:

«Хотя, признаюсь, начало было многообещающее. Мечом в морду твари. Глупо, но с размахом. При Артуре за такое сперва ругали, а потом иногда награждали. Ежели выживали».

Руки у меня тряслись. Порез на ладони затягивался прямо на глазах — края просто сошлись, без эффектов.

— И что теперь?

«Надобно уходить. Через кухню, перед воротами так и висит искажение, и других тварей чую, скоро и они найдут нас. И предупрежу заранее: мир, в который ты выйдешь сейчас, будет иным. Дар проснулся. Чужая ложь станет физической болью. К этому нельзя привыкнуть быстро — можно только терпеть».

Я вышел через кухню — заднюю дверь заклинило, но одного пинка хватило. Перелез через забор, отодрав карман от ржавого прута, и оглянулся на усадьбу. Тёмная, тихая, но неуловимо отличающаяся от того, какой она была полчаса назад. Только по каменной кладке ещё бежали затухающие золотые прожилки.

А вот Разлом не закрылся. Трещина, из которой вылезла моя тварь, никуда не делась — висела в воздухе перед воротами, мерцая рваными краями. И теперь вокруг было не так пусто. Десяток тварей рыскал по улице, мельче моей, но всё равно — десяток. Они кружили у Разлома, вынюхивая свои жертвы.

Я прижался к стене и собирался тихо уйти дворами, когда по улице к ним вышла шеренга людей. Красиво. Показательно. Гербы Рода Волконских выставлены так, чтобы камеры — если бы они тут были — не пропустили ни одного. Впереди всех шёл сам Кирилл Волконский, глава Рода. Я узнал его по маго-визору — там он улыбался на фоне графиков благосостояния. Вживую улыбки не было. Было лицо человека, который пришёл на работу.

Он был объят всполохами белого пламени. Взмахнул клинком — и по улице прокатилась волна огня. Пяток тварей превратились в обугленные каркасы. От его ауры отделились огненные птицы и снесли ещё троих. Двух оставшихся он подошёл и разрубил мечом, посылая пылающие серпы вокруг — те снесли пару ближайших зданий заодно с тварями. Шедшие за ним маги поддержки потушили начинающийся пожар, другие рванули внутрь Разлома — закрывать.

Десяток тварей. Полминуты. Даже не ускорился.

Я стоял у стены на трясущихся ногах и пытался переварить масштаб. Мерлин сжёг себя почти досуха, чтобы убить одну. Этот человек стёр десяток походя, как дворник сметает листья.

«Грубо», — сказал Мерлин тихо. «Много силы, мало точности. Его бойцы справились бы не хуже, а он швыряет огонь так, что собственных людей задевает. При Артуре таких ставили чистить конюшни. Но силы — да. Силы у него на десятерых».

Волконский остановился, осматривая периметр. Взгляд скользнул по руинам, по складам — и остановился на мне. Прямо на мне. Глаза блеснули отблеском остаточного пламени. Он что-то сказал солдату рядом, не отводя взгляда.

Я не стал ждать продолжения. Рванул по знакомым дворам, кратчайшим путём к дому, стараясь не бежать — идти быстро, как человек, которому просто не по себе от Разлома рядом.

«Он тебя видел», — сказал Мерлин.

— Может, не запомнил.

«Может. А может, уже отдал приказ».

Дар фонил всю дорогу домой.

На площади маго-визор показывал новости — ведущий в хорошем костюме рассказывал про рост занятости и заботу о семьях. Желудок скрутило так, что я схватился за фонарный столб.

«Терпи, отрок», — сказал Мерлин. «Дар. К боли от лжи надобно привыкать, это теперче твоя ноша».

— Это будет всегда?

«Покуда живёшь либо покуда не искоренишь ложь в сердцах людских».

Охуенно.

На рынке всё было хуже. «Последняя скидка», «Беру в минус», «Клянусь детьми». Каждая фальшивая нота шла в желудок. Я шёл и думал: хоть бы кто-нибудь сказал правду — хоть одну. Для баланса.

«Торгаши никогда не меняются - при Артуре, — заметил Мерлин, — рыночные торговцы продавали реликвии святых. Один палец Иоанна Крестителя я видел раз двенадцать».

— Утешил.

«Я тебе не нянька чтоб утешать. Я твой наставник чтоб дар освоить да стать достойным мужем».

Когда показался наш дом — облезлый подъезд, вывеска мастерской, запах канифоли — тошнота чуть отпустила. Родной запах, спокойствие и безопасность.

Мама ставила тарелки на стол. Халат, собранные кое-как волосы, усталое лицо после смены. Увидела меня и сразу вычислила главное.

— Опять лазил где не надо? Весь грязный. Руки мой и за стол.

Борщ пах так вкусно, что я даже забыл, что пять минут назад чуть не выплевывал свой желудок.

Потом вошёл отец. Руки тяжёлые, чёрные от мазута. Сел за стол. На борщ толком не посмотрел.

— Всё в порядке на работе, дорогая, — сказал он. — Просто устал. С арендой тоже договорился, всё оставили как было.

В груди рванулось так, что я вцепился пальцами в край стола. Боль ударила резко, намного хуже чем на площади. Жар поднялся от рёбер до горла, железный привкус заполнил рот, перед глазами потемнело. Мой отец — который может неделю ходить в одной куртке и молча экономить на себе, но если сказал «сделаю», то сделает — смотрел маме в лицо и врал.

Я видел это. Не глазами — чем-то другим. Серая дрожащая муть вокруг его слов, липкая, мерзкая. Он врал, чтобы она не волновалась. Врал, потому что любил. И от этого было только хуже.

Для мамы ничего этого не было, только любимый муж, вернувшийся с работы и собирающийся ужинать.

— Ты бы хоть поел сначала. Саша, дорогой, так что, не хочешь нам с папой рассказать где сегодня искал приключения?

Я сидел и молчал. Хотел сказать «ну что ты, ничего такого» — горло сжалось, не пропустило. Слово просто не выходило наружу. Попробовал ещё раз — то же самое. Дар не давал мне лгать.

«Привыкай, наследник», — сказал Мерлин тихо. «Здесь лгут не токмо ради власти. На лжи держат дом, службу, ужин и покой семьи. И те, кого ты любишь, не будут исключением».

Мама подняла глаза.

— Саня, тебе плохо? Ты весь белый.

— Голова, — сказал я, и это была единственная правда, которую я смог в себе найти, не заставив их волноваться. — Пойду полежу немного, может отпустит.

Я пошёл к себе и упал на кровать. Адреналин спал, и произошедшее догоняло.

— Артосовы. Кто это? Почему от них избавились? Почему я остался?

«Пятьдесят лет назад, приблизительно. Спал, подробностей не знаю. Но если бы это были просто конкуренты — меня бы успели разбудить. Это был кто-то более могущественный, и планировали тщательно. Большего не знаю, подробности буду узнавать вместе с тобой. А теперь поспи, завтра начнём учиться твоему дару».

Я хотел было спросить ещё, но услышал грубый стук в дверь. Отец открыл, и раздался голос: «Добрый вечер. Извините за поздний час. Я по поводу инцидента в вашем секторе сегодня вечером. Плановая проверка».

Я встал тихо. Вышел в коридор.

У двери стоял штатский. Лет сорок. Хороший пиджак — не дорогой, но правильного покроя. Планшет в руках. Лицо спокойное, глаза внимательные. Из тех людей, которые разговаривают вежливо и при этом ничего не пропускают.

—...просто несколько стандартных вопросов, — говорил он отцу. — Вы находились дома в момент открытия Разлома?

— Да, — сказал отец. — Мы дома были.

— Никто из членов семьи не покидал здание?

Пауза. Едва заметная. Отец чуть повернул голову — увидел меня в коридоре.

— Нет. Все дома.

Дар дёрнулся. Резко, как прихватило. Отец только что солгал. Не просто так — ради меня. И это ощущалось иначе, чем давешняя ложь про аренду. Другой привкус. Горячее.

— Понятно, — сказал штатский. Тон не изменился. Записал что-то в планшет. — Спасибо. Стандартная проверка, ничего серьёзного, хорошего вечера.

Он убрал планшет, и почти уже повернулся к двери, как его взгляд упал вниз. Там стояли мои кеды. Серые от пыли и штукатурки. Специфичная, не уличная грязь.

Он застыл и нахмурился.

Глава 2. Борщ и паяльник

Мужчина смотрел на мои кеды, и я перестал дышать. Секунда, другая — он разглядывал серую пыль на подошвах, ту самую цементную пыль, которой не бывает на обычных дорогах.

— Хорошего вечера, — повторил он ровно, развернулся и ушёл, не оглянувшись.

Отец закрыл дверь и постоял, прислонившись к косяку.

— Где ты был?

Горло сжалось — врать не хотелось, но и говорить всю правду было слишком безумно, поэтому я выбрал ту часть, которая не застрянет.

— Смотрел на Разлом.

Горло отпустило, но не до конца — правда, только далеко не вся. Отец потёр переносицу тем самым жестом, который я видел тысячу раз когда слов у него не хватало.

— Иди спать. Утром поговорим.

Я вернулся к себе и лёг в кровать. Хотелось столько всего расспросить у Мерлина — про дар, про наследие, как научиться делать такие же крутые штуки, как были в видениях. Но сил осталось только на одно:

— Спасибо, — сказал я в темноту. — За сегодня.

Мерлин помолчал, и ответил без ворчания, без «сиятельства» — просто:

«Спи».

* * *

Утром я проснулся и первые три секунды думал, что всё приснилось.

Потом Мерлин сказал:

«Очнулся, сиятельство? Вид твой жалок. При Артуре оруженосцы после попойки поднимались резвее».

Не приснилось.

Я натянул одеяло на лицо в дурной надежде, что так можно заглушить голос в черепе, но это не помогло — он чувствовал себя слишком по-хозяйски и только знай бормотал, что прежде рыцари вставали резвее, а утра были покороче. Вчерашнее не выходило из головы: тёмный зал, тварь из Разлома, золотые линии, и слова, которые прозвучали моим ртом — «тебя не существует» — от которых мир стёр ошибку, как мел с доски.

В груди что то чувствовалось, не мешалось - но слега грело. Я не знал толком, что это такое, но был почти уверен — оно самое, дар.

— Пять минут тишины можешь дать? — спросил я.

«Не вижу пользы».

Я сел на кровати и оглядел комнату, пытаясь сообразить, куда с вечера кинул одежду. Узкая кровать, стол в проводах, шкаф с перекошенной дверцей, постеры на стенах — всё моё, всё знакомое, только хозяин изменился. Вчера я был Сашка Серов, блогер из промзоны. Сегодня — последний Артосов с древним дедом в голове и даром, от которого тошнит.

«Почто ты развесил на стенах чужие морды?» — мрачно спросил Мерлин, изучая мои постеры.

— Для красоты.

Он помолчал с уважительным ужасом.

«Мир пал глубже, чем я предполагал».

Из зеркала на дверце шкафа на меня смотрел бледный парень с красными глазами и взлохмаченными волосами. На правой ладони — тонкая розовая линия: вчера был порез, сегодня — светлый шрам, будто затянулся за одну ночь.

В коридоре пахло жареным беконом и лекарствами. Мама стояла у плиты в халате, волосы стянуты кое-как, под глазами тень, и на сковороде у неё шипело.

— Встал? Садись, остынет.

«Сия женщина изнурена», — заметил Мерлин без насмешки. «Но стоит ровно. Сие вызывает уважение».

Под рёбрами легонько кольнуло — мелкий укол, почти незаметный. Мама не врала, но и всей правды не говорила, прятала усталость за привычной строгостью, и где-то под кожей от этого тихо саднило.

Я сел, отломил хлеба и начал есть, и от горячего отпустило так, что захотелось просто сидеть тут и никуда не идти.

На подоконнике рыжая пыль с труб, в углу бубнил маго-визор. Ведущий в костюме дороже нашей кухни рассказывал про рост благосостояния.

Меня скрутило — не так резко, как вчера на площади, я уже ждал, но всё равно ощутимо. Железный привкус заполнил рот, желудок сжался. Каждое слово ведущего — «новые рабочие места», «безопасность секторов», «забота о простых семьях» — отдавалось тошнотой, как будто организм физически отторгал враньё.

— Мам, выключи, пожалуйста.

Голос вышел хриплый. Она тут же нажала кнопку, экран погас, и тошнота начала отступать — не сразу, медленно, как горячий металл, который остывает.

— Прости, забыла.

Я вытер рот тыльной стороной ладони и уставился на хлеб.

«Сей болтун лжёт так жирно, будто уверен в безнаказанности», — процедил Мерлин.

— Он и есть безнаказанный.

«Покуда».

После завтрака я спустился в мастерскую, где стоял привычный запах припоя, канифоли, горячего металла и упрямства — столько, сколько я себя помнил. Отец возился с медным самоваром, весь в мазуте, с привычными ожогами на пальцах.

— О, проснулся. Иди глянь, какую красоту Михалыч притащил. Клянётся — фамильная вещь, а значит, снял у кого-то с чердака вместе с тараканами.

«Твой родитель тычет достойный сосуд калечным жалом», — с отвращением заметил Мерлин.

Я подошёл и смотрел на отцовские руки, знакомые до каждой царапины. Вчера вечером эти руки лежали на столе, когда он говорил маме «всё нормально с арендой», и меня чуть не вывернуло прямо за ужином.

Сейчас он повернулся и сказал, как бы между делом:

— Ты насчёт аренды не дёргайся. Со Штерном договорился. Ещё год тут спокойно, на тех же условиях.

Желудок скрутило — резко, знакомо, хуже, чем от маго-визора, потому что это был не чужой диктор, а отец. Жар поднялся от рёбер до горла, железо заполнило рот, перед глазами на секунду потемнело. Та же ложь, что вчера, только в утренней упаковке: он врал, чтобы я не волновался, врал, потому что любил, и от этого было только хуже, потому что организм корчился одинаково — неважно, по какой причине врут.

Я стиснул зубы.

— Ясно. В школу пора.

Голос вышел сухой. Отец нахмурился, посмотрел на меня внимательно.

— Иди. Ладонь не ковыряй.

У Серой Башни я увидел Штерна. Нашего арендодателя: сухой, прилизанный, в пальто дороже нашей кухни. Рядом — чиновник из управы в сером мундире. Оба спокойно разговаривали на ступенях.

Я подошел к тумбе с афишами и сделал вид что внимательно рассматриваю, чтобы послушать что будут говорить.

«Слушай», — коротко сказал Мерлин. «По-настоящему».

Шум дороги отступил, голоса у ступеней стали чётче.

—...продление аренды более нецелесообразно, — говорил Штерн, покручивая трость. — Волконские закрывают сделку по кварталу. К концу месяца помещения освобождены. Дальше снос.

Внутри что-то холодно провалилось — не тошнота, а ощущение, что пол из-под ног убрали.