АГАТА КРЕСТОВА

— Ляпис-Трубецкой. Поэт, — он криво улыбнулся. — Муза меня позвала. Сказала: «Приходи, Ляпис, сюжет подарю. Сделаю из тебя гения». А когда я появился, она уже… готовая.

— Ты ударил её камнем? — Агата посмотрела на него прямо, без жалости.

Ляписа пошло красными пятнами:

— Камнем? Я поэт! Мне камень в голову, чтобы строчка родилась, а это…

— И задушил бумагой? — Дуня шагнула к нему.

Ляпис попятился.

— У меня бумага для стихов! Крутил Гаврила хвост кобыле! Она его не оценила! А нет, это другое, но тоже прекрасно! — он выхватил из кармана скомканный лист и продекламировал:

Десять беляшей лежало на блюде,

Поэт их жевал, позабыв о простуде.

Первый — с Пушкиным, жирный и гладкий,

Проглотил его гений без всякой оглядки.

Второй — Достоевский, тяжёлый, как грех,

Сдавил ему душу, вызвав тихий смех.

Третий — Чеховский, с вишней внутри,

Ружьё не стреляло, но жгло изнутри.

Четвёртый — Гоголь, сгоревший дотла,

Начинка из «Мёртвых душ» в нём была.

Пятый — Маяковский, лесенкой в рот,

Поэт подавился, урча в свой живот.

— А-ха-ха! — Дуня даже присела на корточки, — Жирный Пушкин, урча в свой живот, и лесенкой в рот! А Гоголь с начинкой из «Мёртвых душ» — мои комплименты!

Ляпис вскочил на лавку и продолжил:

Шестой — Есенин, с берёзкой и хмелем,

Поэт закачался, держась еле-еле.

Седьмой — Толстой, в четыре тома,

Живот раздулся, как купол дома.

Восьмой — Лермонтов, с ядом тоски,

Поэт зашатался, заложило виски.

Девятый — Булгаков с дьявольским перцем,

Десятый — Ляпис-поэт c раной в сердце!

— Достаточно информации! — Дуня встала и отмахнулась, — Чеховский поэт с раной в сердце и с вишней внутри! Как купол дома! Я угораю от этого гения!

Лицо Ляписа посетило загадочное и безумное выражение. Он взобрался на лавку, поправил мокрую жёлтую кофту и продекламировал:

Творит бессмертный гений

В заштопанных трусах,

И нет в мозгу сомнений,

Ведь сердце — в небесах!

Замёрз листок осенний,

Окно — в седых слезах.

Даны от бога гены,

Отправлен к чёрту страх!

Забавные снежинки

Летят на грустный куст,

На лист летят слезинки,

Слова летят из уст!

Пусть фразы на бумагах,

Как на снегу следы,

Расскажут об оврагах

И высях золотых!

Лишь кот стихи читает,

А прозу знает пёс,

Но гений вытворяет,

Горит в любой мороз!

Тома произведений

Могли бы быть в призах!

Строчит безвестный гений

В заштопанных трусах!

— Получилось даже неплохо! — Агата несколько раз хлопнула в ладоши.

Ляпис поклонился и добавил: «Так я про себя. И про всех нас. Но, если честно, это написал какой-то Шур. Неизвестный поэт».

Дуня хихикнула. Федя крякнул и утёрся рукавом.

— Как вам не совестно ржать? Может, здесь совершено преступление? Да, Федя? — грустно вздохнул Антошка.

Ляпис посмотрел на тело и сказал тихо:

— А ведь я никогда никого не убивал. Только словом. А словом можно?

— Словом можно всё, — сказала Дуня. — Слово — не камень, отскочить не может.

Агата присела на лавку, жестом согнав Ляписа, и схватила его руку. Пальцы были чистыми — слишком чистыми для человека, который только что декламировал над трупом. Как будто он их специально вымыл. Или надел чужие.

Агата поднесла его руку к свету. На внутренней стороне запястья, почти незаметно, белел старый шрам — похожий на тот, что оставляют наручники, если их долго не снимать. Ляпис отдёрнул руку и засмеялся: «Это не от наручников, это я в детстве упал на бутылку». Агата сунула руку в карман жёлтой кофты. Пальцы нащупали смятый листок. Вытащила. Почерк — женский, мелкий, торопливый.

«Я не хотела умирать в бане. Я хотела дописать главу. Но кто-то пришёл с ножницами. Если вы это читаете — значит, я не дописала. Допишите за меня. Только не меняйте финал».

Ляпис побледнел.

— Я не убивал. Я нашёл её. Она уже не дышала. А листок — в кармане. Я его не трогал. Клянусь Пушкиным.

— Кто ещё был здесь вчера? — спросила Дуня у Феди.

Федя переступил с ноги на ногу. Топорик на поясе качнулся.

— Белкин приходил. Участковый. Часов в восемь вечера. Сказал, баню проверить перед праздниками.

Агата обвела взглядом Федю, Антошку, Ляписа.

— Значит, трое. Каждый что-то сделал. Один затянул жгут, другой резанул ножницами, третий стоял и смотрел. Камень — общий.

— Я не хотела, — прошептала вдруг Дуня, но поправилась:

— То есть она не хотела.

— Она хотела инсценировку, — сказала Агата. — А вы превратили в убийство. Каждый — по чуть-чуть. Вы — пешки. Но доказать это сейчас я не смогу. Бумага — это тоже оружие. Она впитывает кровь и ничего не отпускает.

Агата перевела взгляд с Феди на Антошку, с Антошки на Ляписа. Все трое смотрели в пол, но их руки были на виду: у Феди — сжаты в кулаки, у Антошки — висели плетьми, у Ляписа — дрожали.

Посмотрела на свой палец, которым она трогала бумажный жгут на шее убитой. Кончик пальца был синим. Чернила проступили сквозь мокрую бумагу, как признание, которое не смогли вырвать из тетради.

Дуня перевела взгляд на бантик на шее мёртвой женщины. Розовый. Как её собственный.

— Камень, ножницы, бумага, — тихо сказала Дуня. — Бумага победила. Опять.

Федя молчал. Антошка всхлипнул. Ляпис отвернулся к стене.

— Что теперь? — спросил Федя.

— Ничего, — Агата поднялась с лавки и стряхнула пыль с плаща. — Вы не сядете. Прямых улик нет. Но если каждый из вас сейчас не вспомнит, где был на самом деле — вы будете вспоминать это каждую ночь и просыпаться в холодном поту.

Она взяла Дуню за локоть.

— Погнали. Здесь нам больше нечего делать.

***

Они повернулись к двери.

В этот момент из-за широкой деревянной ширмы в углу, где висели рваные халаты, вышел капитан милиции. В помятой форме. На щеке свежий порез, на костяшках правой руки ссадины, в нагрудном кармане веточка белой черёмухи.

— Участковый Бе-бе-Белкин. Интересное кино, — улыбнулся он, дыша перегаром.

— Ты здесь? — Агата резко обернулась. — Следил?

— Баню обходил. Услышал голоса.

— И долго стоял?

Белкин пожал плечом:

— С самого начала. Только дремал.

Он достал пачку «Примы», постучал сигаретой о ноготь большого пальца. Тук-тук-тук. Три удара. Всегда три. Белкин стучал сигаретой о ноготь каждый раз, когда врал. Не когда боялся. Когда врал. Страх — это четыре удара. Агата запомнила это в восемьдесят пятом, когда Белкин был стажёром и стучал по столу, объясняя, почему не догнал подозреваемого. Три удара. Ложь. Сейчас — три. Белкин врал. Но руки не дрожали. Значит, врал профессионально. Значит, тренировался. Значит, врал давно.

— Вы тут всё правильно расписали, гражданка бывшая следовательница. Трое дураков. Сами себе петлю на шею накинули. А настоящий… — Он попытался улыбнуться и обвёл взглядом Федю, Антошку, Ляписа, Агату — и стену за спиной Дуни.

— Настоящий что? — спросила Дуня.

— Настоящий убийца — тот, кто не оставил следов.

Агата заметила на его левом запястье бледную, незагорелую полосу от ремешка. Кожа там была слишком светлой для мая. Часы сняли не вчера, а гораздо раньше.

— Ложь имеет ритм. Постукивание, покашливание, пауза перед ответом. Если поймаешь его — поймёшь, когда тебе врут, даже без улик. А где твои часы, Белкин?

— Сломались. Выбросил.

— А стенные часы, — Дуня показала пальчиком на стену, — не сломаны. Просто стоят. Стрелки на полночи.

— Ну и что?

— А то, что ты, когда вошёл, посмотрел на них. Потом на своё пустое запястье. И не удивился. Потому что знал: правильное время — полночь.

Белкин усмехнулся левой половиной рта и медленно выпустил дым через нос.

— Докажите.

Из кармана его кителя выпала фотография. Агата подняла: женщина с девочкой на качелях. На обороте — «1985» и «прости». Почерк — женский, мелкий. Вернула Белкину, не глядя в глаза.

— Бывшая жена и дочь, — сказал Белкин, забирая снимок. — До жены дошли слухи, что я ей изменял с Музой.

Задержал взгляд на секунду дольше, чем нужно. Сунул обратно.

Повернулся к Феде, Антошке, Ляпису.

— Вы трое. Я оформлю как самоубийство. — Достал наручники. — Поедете давать показания. В отделении. Ты, Крестова, в прошлом веке застряла. Сейчас новое время. Не то убийство, а то, как его оформят. Эти всё подпишут, у нас есть средства для уговоров.

— Бумага всё стерпит, кроме пустоты. А писатель ломается на той строчке, где решает замолчать, — вздохнула Агата. — Потому что писатель — это бумага, которая начала чувствовать.

Федя открыл было рот, но Белкин щёлкнул замочками:

— Не рыпайся, Достоевский. Она сама себя порезала, сама узел затянула, а вы добили. Психическое расстройство. Закроем быстро.

Дуня шагнула к нему:

— Ты не имеешь права.

— Имею, — Белкин достал удостоверение. — Участковый. Труп. Трое подозрительных. Всё по закону. А вы идите отсюда. Помогли мэру и не мешайте работать.

Он щёлкнул наручниками на запястье Феди. Антошка заплакал. Ляпис сжался в комок.

Дуня посмотрела на Агату с горечью.

— Ничего не сделать?

Агата вздохнула.

Белкин потянул Федю к выходу, Антошка дёрнулся, ударил участкового лбом в скулу.

Ляпис подпрыгнул и сбросил фуражку.

Белкин охнул, левой рукой схватил Антошку за горло и припечатал затылком в косяк. Тот обмяк.

— Хорош артачиться, Чехов недобитый, — выдохнул Белкин, поднял и надел фуражку.

Ляпис обернулся, но взгляд его был пуст.

Мужчины покинули баню. Дверь хлопнула. Только капли падали с потолка.

Дверь снова открылась. Белкин вернулся. Подошёл к телу. Молча поправил светлую прядь волос, упавшую на лицо убитой. Задержал ладонь на секунду. В тишине парной громко капнула вода с потолка. Повернулся и вышел.

***

Дождь на улице кончился. Асфальт блестел, отражая серое небо Чистоплюйска. Ночь подходила к концу.

— Напишешь отчёт? — спросила Дуня.

— Нет, — покачала головой Агата, глядя в мутное зеркало заднего вида, где Чистоплюйск сжимался до картинки на магнитике, который никто не прилепит к холодильнику. — Я напишу повесть о настоящем преступнике. Чтоб все узнали, и он боялся.

— Чего?

— Что когда-нибудь кто-нибудь прочитает и поймёт. Например, её папа. Или мэр для начала.

— Кто бы мог подумать, — улыбнулась Дуня, — что первым российским городом, где выберут мэра, станет Чистоплюйск. Тут началась история демократии. Но больше не изменилось ничего.

Агата села за руль. Дуня устроилась рядом, продолжая жевать. Машина чихнула и отъехала от бани. В зеркале заднего вида подруги увидели, как Белкин загнал троих в жёлтый милицейский УАЗик.

— Интересно, — сказала Дуня, — кто убил Музу, зачем эта инсценировка?

Агата поджала губы.

«Москвич» кашлянул, как чахоточный поэт, и завёлся с десятого раза. Бензин кончился вчера, но в багажнике лежала полканистры — «на чёрный день», как говорил её отец. Чёрный день в Чистоплюйске наступал каждый день, поэтому канистра была почти пуста.

— Доедем до рынка, там продавец мяса должен нам полкило, — сказала Дуня.

— А если он умер?

— Тогда закопаем его и скажем, что выполнили план по мясозаготовкам.

***

Машина кашляла, но ехала. Возвращались молча. Мимо Енотского моста над рекой Помойкой, мимо обновлённой церкви с позолоченным куполом.

— В Москву, в Москву хочется! Или хотя бы в Санкт-Петербург! Почему мы тут застряли? — прошептала Дуня.

— Надо привыкать жить везде, — Агата вырулила направо. — Тут тоже всё может быть. Вот рынок. Вот магазин «Прогресс». А вон управа — наша мэрия. Площадь пустая, только будка с квасом. Жаль только, что хорошо жить не получается. Зато плохо — всегда пожалуйста.

Дуня перестала жевать.

Дворники не работали, капли расплывались по стеклу. Проехали мимо магазина «Берёзка». На витрине — пустая коробка из-под колбасы, пустая бутылка.

— Смотри, — Дуня показала пальцем. — Только фантики. Внутри — пустота.

Она взяла пустую коробку из-под торта, понюхала и выбросила в окно.

— Пахнет детством и взятками. Не хочу питаться пустотой.

За окном двое подростков. Один разорвал тетрадь, бросил листы в лужу. Чернила поплыли.

Агата смотрела, пока машина не проехала перекрёсток. Ничего не сказала. Нажала на газ.

***

На пустыре у въезда в частный сектор горела бочка. Трое мужиков в кожаных куртках жгли в ней остатки картонных первомайских лозунгов, пытаясь согреть руки или подогреть чайник.

Рядом, в тени забора, парень в спортивном костюме молча передал из-под полы плаща серую палку колбасы тётке, которая тут же сунула ему в руку мятые трёшки и талоны. Один из мужиков у бочки хотел перехватить колбасу, но парень двинул ему в челюсть — и оба упали в лужу.

Агата прибавила газу, чтобы не ввязываться.

— Видела? — усмехнулась Дуня, дожёвывая очередной пирожок. — Настоящий праздник труда. Каждый трудится по мере возможностей, а получает по мере наглости. И это не перестройка, это уже навечно наш общественный строй.

— Да, и такой, моя Россия, ты всех краев дороже мне, — тихо процитировала Агата Александра Блока.

***

Утро над Чистоплюйским поднялось серое, как недопитый чай.

Кусты, цветы, деревья и трава, казалось, соревновались, что сильнее пахнет, чтобы быстрее свести с ума.

На скамейке возле дома бодрый старик по фамилии Кошко слушал песню группы «Агата Кристи» про сказочную тайгу.

Когда Агата и Дуня вышли из автомобиля, он вскочил и выключил магнитофон «Весна».

— Доброе утро, милые дамы! Всё сочиняешь Крестова. Неужели всё это будет читаться? Мне больше нравится разговаривать, глядя в глаза.

— Здравствуйте, Аркадий Францевич! — улыбнулась бывшему начальнику Агата. —

Наступит время, и мы будем общаться переписками. А хорошие книги обязательно найдут своих читателей и сделают их ещё лучше.

— Только не пиши про птиц. Не поймут. Они летают, а мы нет. Обидно. Но у тебя всё получится, ты гениальна, Крестова!

— Нет, шедевры создаёт не талант, а труд, — вступила Дуня. — Скоро сказка слышится да не скоро пишется. До свидания! Спать пора.

— Пиши, пиши! Где тиражи? Без блата нет охвата, — пробормотала Агата.

— Ладно, помогу по старым связям! — крикнул вслед старик.

Агата помнила его руки. Точные, белые, без единой морщины. Руки, которые когда-то гладили её по волосам — прежде чем подписывать её приговоры. Францевич. Её первый следователь-наставник. Её первый любовник. Её первый палач. Они спали вместе в восемьдесят третьем, в квартире на Васильевском, пока за стеной арестовывали соседей. Он шептал ей: «Я тебя спасу». А утром подписал протокол против её отца. Она не простила. Но и не забыла. Такие, как Аркадий Кошко, не забываются. Они носятся под кожей, как заноза.

На углу улиц Войны и улицы Мира стоял дом номер 13, где жил Кошко. Окна второго этажа днём занавешивал белый тюль, который ночью становился чёрным.

***

Дома Агата села за письменный стол. Достала рукопись, которую вернула Дуня. Перечитала начало. Потом перелистнула на середину, где текст обрывался на описании дождя.

Взяла ручку и начала писать последнюю страницу. Теперь слова лились легко, потому что были выстраданы, а не выдуманы.

«Агата Крестова ждала в кабинете, пока появится свидетель, который поможет разобраться с делами. Свидетель появился. Им оказалась она сама. Потому что самый честный свидетель — это тот, кто ничего не видел, но всё понял. И мёртвая женщина, которая всё это время смотрела на неё из зеркала, требуя не протокола, а правды. Даже если эту правду нельзя доказать».

Закрыла папку. На обложке большими буквами написала «ЧАСТНЫЙ СЫСК. РОМАН».

— Это и есть мой протокол, — сказала тихо. — Который не подшить в дело.

Дуня, дремавшая на диване, проснулась и протёрла глаза.

— Закончила?

— Нет, — выдохнула Агата. — Начала.

За окном дождь стих окончательно.

Дуня подошла к окну и открыла форточку.

На карниз села белая птица. Покрутила головой, стряхивая капли. Потом отчаянно крикнула, будто выругалась, и упорхнула.

Дуня закрыла форточку и то ли соврала, то ли пошутила:

— Это утка, а не чайка. Они не улетают на юг, просто прячутся в Чистоплюйске, потому что здесь легко спрятать правду. Утки умнее чаек: те кричат, а эти молчат и выживают.

— Ага, значит, будем крякать, — кивнула Агата, — Чистый лист — единственный свидетель, который не врёт с самого начала.

Взяла перо из чернильницы. Кончик пера коснулся бумаги с лёгким шорохом.

На чистом листе появилась надпись «Раздел 2. Козырь и костёр».

Дуня выпорхнула на кухню, схватила чайник, поставила в мойку и крутнула вентиль. Кран чихнул, кашлянул и выплюнул ржавое «нет».

— Эй, гениальная писательница, — крикнула Дуня. — Хватит жить только духовной жизнью. Попроси Кошко кран починить!

Агата подошла к окну. На карнизе лежал мокрый розовый бантик. Точь-в-точь такой, как у Дуни.

Агата открыла форточку, взяла его.

— Дуня, где твой бантик?

Дуня вскочила в комнату, потрогала макушку:

— Был же… Ещё вечером…

Агата закрыла форточку и сжала бантик в кулаке.

— Странно. Я такой же утром видела. На той убитой в бане.

За окном снова заморосило. Чистоплюйск затягивало серой пеленой.

***

АНОНС

Пушкин, проигравший Гоголю, может заплатить жизнью за карточным столом. Четыре дамы. Четыре круга ада. Агата и Дуня идут ва-банк. Блеф, кости и горящие рукописи.

Выиграешь — сгоришь. Проиграешь — сгоришь. Выбирай.