ПОПОЧАСЫ

Глава 1

Леонид ШУР

повесть о настоящем чиновнике,

который прозаседался,

или

житие Алёши Поповича в эпоху

бумажного времени

«Время на заседаниях из жизни не вычитается.

Но жизнь из времени вычитается всегда».

Из должностного регламента

мэрии города Чистоплюйска

оглавление

ПРЕДИСЛОВИЕ

ПРОЛОГ

Дело № 1: Завод часов

Дело № 2: Ходики

Дело № 3: Поворот стрелок

Дело № 4: Остановка

ЭПИЛОГ

ПРЕДИСЛОВИЕ

Если вы открыли эту книгу, значит, у вас ещё есть время. Настоящее. Не то, что заполнено отчётами и совещаниями, а то, которое принадлежит только вам.

В конце девяностых мы все ждали конца света. Компьютеры должны были сойти с ума, лифты — остановиться, поезда — столкнуться. Миллениум приближался, как проверка, к которой никто не готовился. Но конец света отменили. Денег не хватило.

А в городе Чистоплюйске свой конец света наступал каждый день. Когда начиналось совещание.

Именно тогда родились «попочасы». Не шутка. А тихая формула выживания: если не можешь изменить систему — научись в ней сидеть. Чем дольше сидишь — тем больше «заработал». Не важно, что сделал. Важно, сколько просидел.

На стену в кабинете начальника повесили необычный хронометр. Он превращал часы в бумажки. Люди забыли про игру, про прогулки, про облака. Они только сидели и ждали, пока стрелка ползла вверх.

Но время обиделось. Оно перестало течь живой рекой и застыло густым болотом.

Четыре короткие истории, чтобы вы поняли, о чём эта книга:

1. Про КРЕСЛО

В одном кабинете стояло кресло. На нём сидел чиновник с 1975-го по 2000-й. От застоя до хаоса. Менялись времена и нравы, страна и те, кто были правы. Советский Союз закончился и началась Российская Федерация. Управление идеологии переименовали в управление информации. Но смысл оставался один: сиди и не рыпайся.

Однажды ночью, когда все разошлись по домам, кресло скрипнуло, будто застонало от тоски по человеку, который сел бы на него, чтобы что-то сделать, а не просто показать, что он тут был.

Утром пришёл новый чиновник. Сел. Кресло молчало. Чиновник просидел до пенсии, ежегодно писал тысячи отчётов, но ни одной подписи не поставил ради дела. Кресло так и не дождалось. Бумаги в его кабинете пропахли протухшим временем.

2. Про ВРЕМЯ

Молодая женщина продавала чужое время. Приходила в управу, задавала вопросы — чиновники тратили часы на оправдания, дни на ложь. Она писала статьи, люди покупали газеты, чтобы почувствовать, как утекает чужая жизнь.

Когда её спросили: «Сколько стоит минута тишины?» — ответила: «Тишину не продают. Её отсиживают на совещаниях».

Уехала в Москву, стала телевизионной ведущей. Теперь её эфирное время продавали рекламодатели, а тишину между рекламой зрители отсиживали сами. Она так и не поняла, что продала всё чужое время, а своё потеряла навсегда.

3. Про РЕКУ

У реки сидел старик. Он не записывал цифры. Он записывал дни, когда шёл дождь. Потому что вода не врёт, в отличие от отчётов.

К нему подошёл мальчишка: «Можно время остановить?»

Старик улыбнулся: «Можно. Только перестань ждать».

Мальчишка закрыл глаза. Когда открыл, старика не было. Только река. А на берегу лежал мокрый блокнот. В блокноте одна запись: «Сегодня дождь. Значит, кто-то плачет. Но не я».

4. Про ЗЕРКАЛО

Пожилая женщина по утрам смотрелась в зеркало и считала морщины. Одну — за мужа, который не приходил ночевать. Другую — за сына, который забыл позвонить. Третью — за мэра, который назвал её «старой калошей».

Зеркало треснуло. Трещина прошла ровно по всем морщинам. Зеркало упало и разбилось. Лицо стало гладким, как чистый лист. Она вышла на улицу. Люди не узнавали старуху с молодым лицом. Только продавщица в магазине «Прогресс» спросила: «Вы та женщина, что четверть века мыла полы в управе?»

Женщина кивнула.

— А почему не плачете?

— Потому что время считают не морщины, — ответила она. — Его считают те, кто остался рядом. А я осталась одна.

Продавщица протянула ей батон колбасы: «Держите. Это не за попочасы. Просто так».

С тех пор у женщины появилась одна новая морщина — от улыбки. И она больше не смотрелась в зеркало.

***

Зачем я говорю об этом?

Потому что правда в интернете стоит дешевле, чем молчание в архиве. Но иногда достаточно одного взгляда в зеркало, чтобы перестать считать просиженные часы и начать жить.

Эта книга — не поглаживание, а пощёчина, чтобы проснуться.

Она про то, как мы путаем процесс с результатом. Как верим, что если сидишь ровно, значит, ты на своём месте. Как боимся встать со стула, потому что вдруг окажется, что ты никому не нужен без этого стула.

Не так важно, сколько часов вы провели за столом. Время спрашивает, что успели почувствовать. Кому помогли. Что поняли. Время не накапливается в папках. Оно утекает, как вода сквозь пальцы. И единственный способ его удержать — не считать. А жить.

Чистоплюйск — это не город на карте. Это зеркало. Если вы узнаете в нём свои дни, свои сомнения, свои тихие «зачем я здесь» — значит, книга уже начала работать.

Читайте не глазами. Читайте сердцем, если оно ещё стучит, а не галочку в отчёте ставит.

Читайте не тем местом, которое затекает на совещаниях.

Добро пожаловать в Чистоплюйск. Здесь не измеряют жизнь. Здесь её просиживают.

И да, хронометр ещё работает. Как и вы.

Леонид Шур

P.S. Если дочитали до конца — значит, ваше время ещё не просижено. Вы на правильном пути. Следуйте за белым пуделем.

Эта повесть — не документальная, все персонажи, организации и события вымышлены. Любые совпадения с реальными лицами или фактами случайны

Но каждый бюрократ будет встрече с ней не рад. Потому что узнает себя.

ПРОЛОГ

Малыш Алёша пришёл к бабе Фёкле и сел рядом. Она сидела на лавке и чистила картошку. В жёлтой кастрюле — белая картошка. В руках — красный нож.

— Баб Фёкла, а что такое время?

— Время как вода в ладони. Сожмёшь — утечёт. Разожмёшь — пусто.

— Объясни просто.

— Время — это когда ждёшь.

— А когда не ждёшь?

— Тогда и времени нет.

Алёша помолчал. Потом спросил:

— А если долго сидеть на одном месте?

Баба Фёкла не подняла глаз.

— Тогда время кончится. Кресло привыкнет. А потом не отпустит.

— А я?

— А ты останешься. Сидеть.

Алёша стал рядом. Баба снимала кожуру бережно. Одна картошка. Вторая. Третья. Кожура падала в таз глухо, как шаги в пустом коридоре.

— Баб, а можно время остановить?

— Можно.

— Как?

— Не жди.

Алёша сел и закрыл глаза. Не ждал. Сидел и слушал, как баба выпускала картошку на свободу. Кожура не шуршала.

— Баб, а ты чего не чистишь?

— Чищу.

— А не слышно.

— Картошка варёная. Называется в мундирах. Поэтому тихо.

— Значит, не ждал, — сказала баба Фёкла.

Алёша открыл глаза. В тазу лежала серая кожура. Баба чистила.

— Баб, а я что — уснул?

— Нет. Ты просто был там, где времени нет. Там пенсию не платят. Зато отчётов не просят.

— А где это?

Баба Фёкла вытерла руки о синий фартук.

— Там не надо спешить. И не от кого убегать. Сидишь и не ждёшь, что кто-то скажет: «Хватит сидеть».

— А если скажут?

— Тогда значит, уже не там.

Алёша молчал. Баба Фёкла взяла ещё одну картошку.

— Баб, а долго я там был?

— Достаточно.

— А сколько — достаточно?

— Столько, сколько не заметил.

— А можно потрогать время?

— Можно. Если долго сидеть на одном месте — оно отлежит бока. Встанешь — а на стуле остаётся твоя тень.

Алёша хотел спросить ещё. Но открыл глаза и увидел, что сидит на лавке один. Бабы Фёклы нет. Кастрюли нет. Картошки нет. Он закрыл глаза снова.

Баба Фёкла сидела рядом. Чистила картошку. Кожура летела на землю.

— Ты опять ждал, — сказала она. — А надо просто сидеть.

— А если картошка уже готова, — спросил Алёша, — зачем чистить?

Баба Фёкла посмотрела на малыша.

— Мундир — это рабочая одежда. Ты его дома снимаешь? Или так и ходишь в нём, даже на кухню?

— Ты мне говорила, что надо беречь честь смолоду. А у мундира есть честь?

— У мундира есть только пуговицы, Алёша. А честь — это когда ты мундир снял, а тебе не стыдно.

— А что такое честь?

— Когда честно живёшь. Делаешь дело и не врёшь.

Она снова принялась чистить.

Он сидел. Не ждал. Кожура летела. Время не шло.

— Баб Фёкла, — сказал он, — а я умер?

— Нет, — сказала она. — Ты просто вернулся туда, где времени нет.

— Я так не запомню. А можно записать и туда с собой листочек взять?

— Можно. Только он там станет чистым. И ты забудешь, что на нём было написано.

— А если я не хочу забывать?

— Тогда не бери листочек.

— Я возьму тетрадку, буду сидеть и записывать часы. Чтобы мне за это платили. Поэтому буду записывать. Закончится одна тетрадка, начну другую.

Она протянула Алёше чистую, ещё тёплую картофелину.

— Не считай время, которое ничем не занято. Плохо кончишь. Время само считает людей. Просто живи. И ешь. Но не всё сразу — подавишься. Откусывай кусочек за кусочком. Когда жуёшь — замечай вкус второго хлеба.

— А я хочу носить мундир. Может, это мой долг.

— Долг — это когда начальству должен. Не то у тебя здоровье. Не носи погоны, не грузи вагоны.

Алёша открыл глаза. Бабы Фёклы нет.

В тазу вместо кожуры лежали все его детские молочные зубы. И одна сушка.

— Не просиди своё время, — услышал малыш её голос из пустоты. — Просиживают из-за долга. Живут и умирают ради чести.

***

АНОНС

Дело № 1: Завод часов

Левша приносит хронометр. Попович кормит его протоколами. График растёт. Система запущена. Остановить её можно. Но для этого нужно сделать то, на что у начальника нет полномочий: встать со стула.

Дело № 1: Завод часов

Попа становится важнее головы.

На сцену Дома культуры вышел Мишка Пончик — высокий молодой человек в сером костюме с отливом, в очках с тёмно-зелёными стёклами. Поправил микрофон, объявил:

— Дорогие друзья! Сегодня мы поговорим о времени. О том, как его научились считать в Чистоплюйске. О человеке, который превратил сидение на стуле в искусство. Дорогие друзья! Любите ли вы процесс, как любим мы его? Встречайте — это мой учитель Алексей Никитич Попович!

По залу прокатились короткие аплодисменты, словно шуршание сухих листьев.

Из-за кулис вышел солидный седой мужчина среднего роста. В таком же костюме. В таких же очках. Будто молодой человек на сцене — его отражение, только без морщин и седины. Они встретились взглядами. Молодой сделал шаг назад, уступая место у микрофона.

— Алексей Никитич, город помнит ваши правила. Они стали народными. Расскажите нам о самом главном. Что такое попочасы?

— Это вы придумали? — выкрикнули из зала.

— Да, — улыбнулся Попович и показал три пальца.

— Три правила.

Попович постучал пальцем по трибуне, но не стал за неё. На миг задумался.

— Первое. Никогда не делайте то, что можно перепоручить. Видимость работы — это работа. Описание процесса — работа двойная. Переписал протокол три раза — герой труда. Жаль, медаль картонная.

Он отступил на полшага.

— Второе. Три перерыва в день по двадцать минут. За год выйдет шестнадцать дней отдыха. Никто не заметил. Потому что в перерывах я не просто ел пюре — я думал. О том, как сидеть ещё удобнее и при этом ничего не делать.

Он поправил манжет.

— Третье. Настоящая работа портит отчётность. Процесс не кончается никогда. Это святое. Работа — это когда тебя спрашивают: зачем. А процесс — когда все молчат и кивают.

В зале воцарилась тишина. За окном Дома культуры каркали вороны, считая время, которое больше ни на что не потратят.

— Алексей Никитич, спасибо, что пришли. Люди не могут без учёта. Им нужно знать, сколько они стоят. Сейчас попочасы отменили. Что делать?

— Ждите. Через десять лет кто-нибудь придумает то же самое. Назовёт по-другому. Вы скажете: «Это мы проходили».

— А вот мы нашли другого мастера — Правшу. Люций Фёдорович обещал ПОПОЧАСЫ запустить. — Молодой человек обвёл зал торжественным взглядом, — Это хронометр, который стоит без дела в городском архиве. Алексей Никитич, что будет, если всё получится?

— Стрелка часов сделает круг, и всё сначала! — протянула старушка Клюшкина в первом ряду.

— Нет! — возразил Попович. — Стрелка согнётся крюком. Зацепится за прошлое — в будущее не пустит. Закрутится спираль, где время не течёт рекой, а стоит болотом.

Встала Лидочка. Бюст внушительный. Парик светлый, взбитый, будто крем на торте.

— Алексей Никитич, но существовали же три вида попочасов!

— Да, и я сейчас рассказывал о первом — о моей системе отчётности.

— Вы же работали начальником городского управления информации.

— Да, как сейчас Мишка Пончик.

Высокий молодой человек приветственно помахал рукой публике, среди которой преобладали московские студентки на экскурсии. Они захлопали и завизжали, а Лидочка поморщилась.

— И Вы числились в одной должности, но подписывал бумаги ещё и за девятнадцать комиссий. По зарплатам, по борьбе с «проблемой 2000», — Лидочка на секунду замерла, придав лицу важность, — по цензуре стенгазет в вытрезвителях…

— Всего не перечесть, хоть документ скручивай. Когда входил в кабинет, казалось, будто за мной вползал целый штат невидимых помощников, — усмехнулся Попович.

— Одна попа девятнадцать стульев бережёт! — крикнул кто-то из зала.

— А вы попробуйте двадцать пять лет подряд сидеть так, чтобы кресло казалось троном. Это же искусство управления. Двигатель прогресса — не только голова.

— Попа — это стратегический объект государственного значения. А попа не болела? — захихикали в зале.

Попович переступил с ноги на ногу и крякнул, как старый половик.

— И что в итоге? — раздалось из третьего ряда.

— Меньше поп — меньше проблем. Меньше кабинетов, мебели и техники. А бюджет тогда едва дышал, поэтому каждая сэкономленная тысяча выдавалась за подвиг. Я эти подвиги совершал, не вставая со стула. В заседаниях участвовали и власти, и народ.

— А почему обсуждали только власти, а народ безмолвствовал? — громко спросили из зала.

Баба Фёкла в ватнике ответила крикуну: «Власти обсуждали — это работа. А народ безмолвствовал — это его судьба».

Из зала крикнули: «А у вас от сидения спина не болит?»

Попович ответил в микрофон: «Спина болит у того, кто встал. Кто сидит — тот не чувствует».

— А ещё, — добавил Мишка Пончик, — у Вас была фраза, которая стала визитной карточкой. Её знали все — от секретарш до губернатора. «Главное — процесс, товарищи. Работаем…» Но мы застряли на попочасах — как на часах, которые Вы, извините, просиживали на разных заседаниях как глава девятнадцати комиссий, и за это получали приличные вознаграждения.

— Да, Мишка, как сказала Лидочка, существовало ещё два вида попочасов. Вторые — это нелегальная валюта, бумажки с кляксами, которые обменивал на рубли у горожан бизнесмен Армен. А третьи — это хронометр, который смастерил наш знаменитый Левша…

***

В магазине «Прогресс» пахло селёдкой и стиральным порошком. Седобородый мужичок в фиолетовом плаще вытащил из кармана мятый листок.

Корявым почерком там значилось: «1 попочас». Вместо печати — синяя клякса, точь-в-точь синяк.

— За батон докторской колбасы, — сказал мужичок. Голос глухой, будто из пустой бочки.

Продавщица с бейджиком «Надежда Последняя» взяла бумажку двумя пальцами, будто дохлого таракана. Поднесла к глазам, прищурилась.

— Это что за валюта?

— Какая валюта? — обиделся мужичок. — Это попочасы. Отработанное время. Сам Попович выдал. На совещании по врачам, при всех. Подписано, заверено.

Говорил он так серьёзно, что не поверить было нельзя. В Чистоплюйске таких теперь бродило немало: руки золотые, карманы пустые, как гнезда после осени.

Продавщица схватила с прилавка пакет белорусской картошки и со всего размаху огрела его по голове, так что пакет лопнул. Перекрестилась.

— Уйди, ирод! Время не меняют!

Мужичок постоял, потирая затылок. Глянул исподлобья. Поднял с пола чёрную кепку с белой надписью «Найк». Сказал тихо, глядя на рассыпанную картошку: «Время не картошка. Но по голове тоже даст. А вы тут зажрались!»

Продавщица перекрестилась второй раз, уже мелко-мелко и прошептала: «Проваливай, а то милицию вызову».

Он медленно повернулся и вышел, сжимая в руке листок с кляксой.

А через полчаса уже сидел в управе, методично макая перо в чернильницу и выводя на тетрадном листе: «Жалоба».

Секретарша Лидочка, даже не глянув, приняла бумагу и засунула в папку «Чепуха».

Он сидел, потирая затылок и пялясь в окно на сугробы под угольной пылью, которые казались чёрным хлебом. По льду между реками мерно шагала одинокая ворона. Грязная Помойка ползла с запада — тяжело и медленно. Чистая Росинка бежала с востока — легко и воровато.

Левша зажмурился и вспомнил, что город при царе Николае первом был назван Пьянск.

При большевиках переименован в Светлобудущинск, но пьянствовать меньше не стали.

Город стоял на слиянии двух рек — Помойки и Росинки. При перестройке на карте появился Поморосинск. На трезвую голову такое тоже не придумаешь.

В девяносто первом мэр Гарин, которого как скользкого типа прозвали «маргарин», собрал сход на площади Ленина, прочитал с трибуны отчёт о светлом будущем и предложил: «Назовём город по-человечески».

Народ безмолвствовал. Даже в эпоху гласности говорить не научился.

К микрофону возле трибуны вышел санитарный врач Кузнецов и заявил: «У меня голова болит после вчерашнего. Но я давно хотел сказать. Это чисто русский город. Я думал назвать его Чисторусск. Но я ещё до перестройки начал наблюдать. Чиновники плюют сквозь зубы на асфальт перед входом в управу. Предлагаю назвать город Чистоплюйск. Чтобы сразу было понятно: здесь не гадят. Только плюют».

Мэр Гарин поправил свои брови, похожие на брежневские, и развёл руками: «Браво! Звучит как приговор грязи. Чистоплюй — не ругательство, а человек, который брезгует. Который против порока и непорядка. Приятно слышать такое от санитарного врача, тебе премия. Утверждаю. Все свободны».

Название записали в протокол.

Через неделю Кузнецов подал заявление об увольнении. В графе «причина» написал: «Был пьян, ошибся».

Заявление мэр не подписал. Кузнецов работает до сих пор. Каждое утро он выходит на крыльцо, смотрит на табличку «Чистоплюйск» и видит то же, что и раньше. Только теперь он ничего не предлагает. Плюет через левое плечо и отправляется на совещание.

А город остался Чистоплюйском. Потому что переименовывать в пятый раз — это уже не бюрократия. Это признание ошибки. А ошибок в управе не бывает. Только протоколы.

Левша открыл глаза, встал и к выходу. А когда дошёл до двери, крикнул: «Передайте Алексею Никитичу жалобу. Скажите, Левша был». Лидочка даже головы не подняла, разглядывая журнал. А он постоял, помялся и достал из кармана фляжку. Отхлебнул. Спрятал. Дыхнул самогоном, но Лидочка и этого не заметила.

***

Утренний ритуал Поповича занимал три минуты.

Сначала в зеркале — усталый старик. Пальцы приглаживают вихры над лысиной, спина хрустит, подбородок вздёргивается. Ладони шлёпают по щекам — и вот уже глядит Начальник. Отражение моргает на долю секунды позже, будто чужое. Убери зачёс и осанку — и он дряхлый кот Базилио, которого вот-вот выгонят из кукольного театра.

Сел за стол. Жена поставила тарелку. Ложка звякнула. Людмила Петровна не подняла глаз. Попович ел кашу — презрительно, будто подписывал указ о всеобщем насыщении.

Смотрел в экран, не мигая. Жевал, не чувствуя вкуса. Манка остывала, затягиваясь плёнкой. По телевизору шло ток-шоу «ГОЛОС ПРАВДЫ». Выступал человек, похожий на бывшего генерального прокурора.

Ведущая: Долг честного служащего — какой?

Гость: Искать правду. Даже если она в бане.

Ведущая: А если правда — не вы?

Гость: Тогда долг — доказать, что это не вы. А честность — чтобы самому в это поверить.

Ведущая: И вы поверили?

Гость: Я поверил в процесс. А результат — уже дело техники.

Ведущая: Реклама. Перерыв на совещание.

Попович выключил телевизор и поморщился.

Жена спряталась в своей спаленке и водила рукой по ковру, где когда-то плескались лебеди. Палец замирал на птице с искалеченным крылом — вела по линии разрыва, словно штопала старый носок, который всё равно было жалко выбрасывать. Когда-то она ждала от него слов, потом взгляда, потом — чтобы просто не мешал. Теперь ждала, когда уйдёт на работу, чтобы поговорить с ковром. А потом будет ждать, когда вернётся. Чтобы сказать: уходи опять.

В коридоре не горела лампочка. Попович залез на стул, выкрутил старую лампочку, поморщившись, будто от зубной боли. Новую никак не мог ввернуть. Пальцы, привыкшие только расписываться, не слушались. Лампочка выскакивала, как живая.

— Да чёрт с ней! — бросил он, оставляя патрон пустым. — Сэкономим электричество. Вопрос закрыт.

Жена на кухне молола кофе в мясорубке. Остановилась. Глянула на пустой патрон в потолке. Продолжила крутить. В полумраке её лицо казалось таким же потускневшим, как ковёр с выцветшими лебедями.

***

В половине девятого служебная серая «Волга» подъехала к хрущёвке на окраине Коммунистической улицы. За рулём сидел дядя Коля. От него пахло бензином и верной службой. На панели качала головой пластмассовая ворона — купил для компании. Тридцать пять лет возил начальство и заодно по привычке считал ворон. Птиц любил больше, чем людей.

— Птицы надёжнее людей, — говорил дядя Коля. — Каждый день одни и те же. Пользы — ноль. Как на совещании.

Попович фыркнул: «Вороны каркают по делу. А мы резолюции пишем».

— Алексей Никитич, в субботу у подъезда заметил новый автомобиль. «Чайку». Московские номера. Стёкла тёмные. И на двери написано «ФАК». Я сначала думал — ругательство. А потом присмотрелся — там эмблема: скрещенные мечи. Значит, серьёзная контора. Остановились у ресторана. Вышло двое в коричневом. Стояли неподвижно, будто манекены.

— Коля, я тебя умоляю. Я понятия не имею, кто это. Значит, никто. Нам они ничего не сделают. Даже если захотят.

— Да кто их знает, кто они, — вздохнул дядя Коля, почесывая затылок. — В воскресенье я видел — у Армена побывали. Может, это федералы? Может, агенты? Может, контролёры? В наше время всякое случается. Главное, чтобы бензин не кончился. А то как поедем?