Перевал Дятлова — Наследие

«Изучая вещь, спроси себя,

в чем ее суть, в чем ее природа»

Марк Аврелий

Сентябрь 1959 год

Тело не слушалось. Шатаясь, словно в тумане, Фёдоров пытался дойти до ванной, когда внезапный звонок вспорол ночную тишину.

Юра застыл у самого аппарата, чья черная трубка тускло поблескивала в полумраке. В груди нарастало глухое раздражение. Шел третий час, и после двух бессонных ночей этот звук казался физической пыткой.

Последствия аварии на ведомственной линии преследовали его уже три дня — связисты то и дело «прозванивали» сеть, совершенно не считаясь с его правом на сон.

Рука судорожно рванулась к аппарату. Юра ждал привычного издевательства, раздражающего шипения и электрического треска, за которым скрывался сонный голос диспетчера.

Он замер в темном коридоре, с трубкой в руках, но сегодня, сквозь затихающий гул помех, отчетливо пробилось живое: «Алло, алло! Меня слышно?»

Фёдоров нахмурился. Кожу на лбу стянуло гармошкой морщин не от испуга, а от крайнего замешательства. Этот голос был ему знаком.

— Алло, алло! — голос повторил настойчивее.

Оцепенение сошло, уступив место холодной сосредоточенности. Федоров мгновенно узнал эти интонации.

— Слушаю. Говорите, — наконец выдавил он.

— Юра? — голос на том конце из вопросительного стал властным. — Это Ефим Павлович. Заедь ко мне в министерство к девяти. Нужно поговорить.

Фёдоров молча откинул голову в сторону. Чиркнул зажигалкой, и прикурил папиросу, прищурившись от едкого дыма. До рассвета оставалось три часа. Самое тяжелое, и мертвое время.

— Хорошо. Буду, — бросил он и вернул трубку на рычаг.

В квартире снова воцарилась гробовая тишина, изредка нарушаемая сухим и монотонным тиканьем настенных часов.

Юра вернулся в спальню.

Стоило коснуться постели, как тут же навалилась смертельная усталость, тяжелая, словно надгробная плита.

Еще минуту Юра лежал в темноте, всматриваясь в пустоту над собой, а затем провалился в забытье. Туда, в мир призрачных образов и духов, где он надеялся отыскать ответы на все то, что не давало ему покоя.

Ему приснился бесконечный коридор министерства, стены которого были обиты черным, поблескивающим эбонитом. Он пытался идти вперед, но пол превращался в вязкую телефонную ленту, путавшуюся в ногах, а из-за закрытых дверей доносился не то гул, не то шепот сотен людей, похожий на шум неисправной линии.

В самом конце галереи, за массивным столом, сидел Славский. Его фигура тонула в густом мраке, но тяжелый взгляд ощущался физически, как холодный сквозняк. Министр медленно поднял руку и указал на телефонный аппарат, который вдруг начал плавится, растекаясь по столу черной лужей. Фёдоров хотел что-то сказать, но вместо слов из горла вырвался лишь электрический трррррррееееееск.

Этот треск внезапно стал невыносимо громким, превращаясь в настырное дребезжание будильника. Юра открыл глаза. В комнату ворвался серый, безрадостный утренний свет. Голова была тяжелой, а во рту остался горький привкус ночной папиросы.

Сон рассыпался, оставив после себя лишь внутреннее чувство тревоги и осознание: пора собираться к министру.

Фёдоров поднялся с кровати, двигаясь тяжело, словно пролежал без движения целую вечность. Холодная вода в ванной немного привела в чувство, но не смыла гнетущее предчувствие. Глядя на себя в зеркало, Юра увидел осунувшееся лицо человека, который не отдыхал целую вечность.

Брился он сосредоточенно, короткими и точными движениями. Все вокруг ему казалось серым и безжизненным и только блеск опасной бритвы был единственной яркой деталью в его бесцветном мире.

Открытые дверцы шкафа, пахнули запахом нафталина и чистого сукна. Он выбрал строгий серый костюм, тщательно затянул узел галстука. Каждое движение было выверено годами службы: застегнуть запонки, проверить документы, коснуться холодного метала ключей в кармане. Фёдоров знал, что эта рутина, дает ему ложное чувство контроля над ситуацией, но его это устраивало, и менять он ничего не хотел.

На кухне, вместо завтрака, он прикурил еще одну папиросу «Герцеговина Флор» и сделал пару глотков крепкого, остывшего за ночь чая.

Бросив взгляд на замолчавший телефонный аппарат, который теперь выглядел совершенно безобидно, Юра надел пальто и вышел в подъезд. Город, затянутый низким серым небом, только начинал просыпаться.

Массивное здание министерства встретило его привычным матовым блеском гранитных колонн. В вестибюле Фёдоров ощутил себя песчинкой в огромном отлаженном механизме, где эхо его шагов тонуло в высоком сводчатом потолке, а бледные лица дежурных казались высеченными из того же камня, что и стены.

Короткий кивок на посту, привычный жест предъявления пропуска, все это происходило в гнетущей тишине.

Поднимаясь по лестнице, он поймал себя на том, что ладонь, лежащая на лакированном дереве перил, слегка вспотела. Подсознание все еще прокручивало ночной сон. Длинный коридор, застеленный тяжелой ковровой дорожкой, скрывал звуки, делая реальность пугающе похожей на его недавнее видение. Фёдоров остановился перед высокой дубовой дверью с латунной табличкой. Секунду он просто стоял, выравнивая дыхание и стряхивая остатки сна, а затем коротко и уверенно постучал.

— Входите, — глухо донеслось из-за двери.

Настенные часы кабинета бесшумно отсчитали девять утра. Вопреки ночным кошмарам, кабинет Славского был залит мягким осенним солнцем, которое золотило корешки книг в шкафах и пылинки, танцующие в воздухе.

За огромным столом, заваленным папками, сидел сам Ефим Павлович Славский. Увидев вошедшего, он не просто кивнул, а приподнялся и на его лице проступила вполне искренняя, почти отеческая доброжелательность.

— Проходи, Юра, проходи, — Славский указал на массивное кресло напротив. — Рад, что ты так пунктуален, не смотря на наши…, так сказать, технические неурядицы со связью.

Министр выглядел бодрым, свежевыбритым и от него пахло хорошим одеколоном. Он сейчас был полной противоположностью измятому и невыспавшемуся Федорову.

Славский внимательно посмотрел на Юру, и в этом взгляде за внешней теплотой все-таки чувствовалась стальная хватка человека, привыкшего управлять судьбами.

Ефим Павлович пододвинул к нему коробку дорогих папирос, приглашая к разговору.

— Извини, Юра, что не дал выспаться, — Славский произнес это мягко, но его лицо оставалось неподвижным, словно каменная маска. Лишь пронзительно-синие глаза внимательно изучали гостя. — Плохо выглядишь. Тебе бы отдохнуть! Сменить обстановку! Развеяться…, а то совсем в четырех стенах закис на своей пенсии.

Фёдоров натянуто усмехнулся, понимая, что за такой «заботой» всегда следует подвох.

— Отдых — это хорошо, Ефим Павлович. Только у вас он обычно с нагрузкой.

Его лоб покрылся глубокими морщинами и сильно выделился на гладкой бархатной коже, из-за чего миролюбивое выражение лица обманчиво произвело впечатление некоторой болезненности.

Министр не ответил на иронию. Он медленно пододвинул через стол лист. Юра пробежал глазами сухие строки: «Сообщаю, что 1 февраля 1959 года, в районе горы с отметкой „1079“ в Ивдельском районе Свердловской области, группа из девяти туристов совершая лыжный поход, погибла в полном составе. Среди туристов сын генерал-майора Кривонищенко»…

— Я здесь из-за этой фамилии? — прямо спросил Фёдоров, возвращая бумагу.

— И да, и нет, — вздохнул Ефим Павлович. — Странная история. Порой мне кажется, что кто-то намеренно усложняет мне жизнь. Прокуратура дело закрыла, но боюсь, что шумихи по этому делу не избежать, скажу больше, думаю, что шумиха поднимется изрядная и очень противная.

— Если прокуратура поставила точку, зачем там я?

— Затем, что их «точка» слишком удобная, — отрезал министр. — Дело куда серьезнее, чем просто несчастный случай в горах. Ты ведь понимаешь, какое сейчас время? Пятьдесят девятый. Мы только начали диалог с Западом, объявлен мораторий, Хрущев собирается в Америку. А тут — гибель группы в закрытом районе, и среди них сын человека из «сталинской обоймы». Любая утечка, и западные голоса раздуют международный скандал. Им только дай повод усомниться в нашей стабильности.

Фёдоров почесал за ухом, прикидывая, до какой степени Славский с ним откровенен.

— Я еще что-то должен знать? Кто стоит за этим парнем?

— Его отец — генерал-майор. В свое время был близок к Сталину. — Славский сделал паузу. — Я и сам его знаю много лет как порядочного, железного коммуниста. Мы не можем оставить его в неведении. Нужно съездить в Свердловск. Посмотреть на все со стороны, поискать то, что другие предпочли не заметить. Вот тебе и смена обстановки.

— Ефим Павлович, мне уже сорок семь. Я на пенсии. Глаз уже не тот, да и хватка… Почему не отправить молодых?

— Потому что им не верят, Юра. А тебе — верю я, — министр подался вперед, и его голос обрел металлическую твердость. — Ты окажешь услугу не мне. Ты сделаешь это для страны, чтобы не дать повода «партнерам» за океаном тыкать в нас пальцем. Ты ведь понимаешь, что такие просьбы не отклоняют?

Вот уже два года, этот человек занимал пост министра среднего машиностроения и осуществлял функции по управлению атомной отраслью, обеспечивая разработку и производство ядерных боезарядов в стране будущего коммунизма.

— Разве я могу отказаться! — Юра инстинктивно понимал, что министр не сказал всего что знает, но решил не настаивать.

Ефим Павлович схватил толстыми пальцами черную папку с письменного стола и протянул ее Федорову.

Юра скривился и на его лице, на долю секунды проскользнула гримаса выраженного смирения.

— Тут докладные записки следователя прокуратуры, — сказал министр. — В деле этого не найдешь.

— Это все очень интересно, — заметил Фёдоров, — но, я еще не дал своего согласия.

— Прежде чем отправиться в Свердловск, ознакомься с содержимым этой папки. Она тебе расскажет гораздо больше, чем областная прокуратура.

— Хорошо! Посмотрю, подумаю. Как определюсь, перезвоню.

— Ты посмотри, посмотри! Внимательно посмотри, — с металлической ноткой в голосе, ответил министр.

Юра молча кивнул, взял папку и вышел. На улице было влажно. Дул сырой ветер, но мысли уже были далеко от серого здания с холодными колоннами.

Дом номер тринадцать по Большой Садовой, выделялся своей парадной с тяжелой дубовой дверью. Внутри четырехкомнатной квартиры царила та особенная, стерильная пустота, которая бывает только в жилищах одиноких и очень аккуратных людей. Просторные комнаты, залитые холодным сентябрьским светом, казались декорациями к спектаклю, который давно закончился. Солнечные лучи разливались в пыльной тишине гостиной, ложась ровной полосой на паркет, натертый до зеркального блеска, заставляя бликовать пустые графины в старом, резном серванте.

Вокруг пахло деревом, кожей и едва уловимо, вчерашним одиночеством.

Юра привычно расположился в глубоком кожаном кресле. Это был его личный уголок: здесь, под уютным абажуром, он привык смаковать и переваривать новости из газет, но сегодня на его коленях лежала папка Славского, с новостями совсем иного характера.

Фёдоров достал докладную записку свердловского следователя, и с большим интересом, медленно и очень внимательно стал читать:

«Докладная записка. Инв. №2 1959 год. О смерти 9 туристов, найденных в районе горы с отметкой „1079“. Сообщаю, что в настоящее время имеются реальные доказательства, достаточные для утверждения, что туристы, найденные в районе горы „1079“ погибли не здесь» ….

Юра вчитывался в каждое слово, заново переживая ночной сон. Перед глазами то и дело всплывало каменное лицо министра и пронзительная синева его глаз. Прочитав документ до конца, Фёдоров поднял глаза. Кожа на лбу снова собралась в морщинистый пучок, что бывало только в моменты глубокого раздумья.

Взвесив все «за» и «против», он понял, — остаться сейчас в стороне, значит предать самого себя.

Фёдоров тяжело поднялся с кресла и, шаркая ногами по паркету, побрел на кухню, где его ждал остывший утренний завтрак.

Тщательно пережевывая кусок резинового, безвкусного омлета, Юра окончательно утвердился в мысли, что нужно взяться за это дело. Решение пришло само собой, вместе с горечью холодного чая.

Уже через час на диване лежала раскрытая дорожная сумка. Фёдоров паковал ее быстро, но методично. В самую глубь, между стопками белья, он бережно уложил свою особую гордость — трофейный Вальтер. Следом отправилась картонная коробка с патронами 9 калибра. И, чтобы скрыть опасное содержимое, Юра накрыл все это хозяйство темно-синим спортивным костюмом с воротником на молнии и гордой надписью СССР на груди.

Подойдя к телефону, он снял трубку.

— Ефим Павлович? Это Фёдоров. Я согласен. Вылетаю вечерним.

Глава вторая

Протокол вскрытия

«Не знает тот, кто клевету плетет,

Что клевета потом его убьет.

Ты не злословь, злословия не слушай,

Ведь говорят, что и у стен есть уши…»

Сенека

Самолет тяжело коснулся бетонной полосы свердловского аэропорта «Кольцово». Фёдоров почувствовал, как железное брюхо лайнера вздрогнуло, сбавляя ход. Сентябрь в этих краях не баловал. Едва открылся люк, как тут же в салон ворвался колючий, пахнущий хвоей и мокрой взлетной полосой ветер. Небо над аэродромом висело низко, и производило впечатление словно было вымазано мазутом.

Спустившись по трапу, Фёдоров крепче сжал ручки сумки. У кромки летного поля, в стороне от гражданской толпы, застыла черная «Волга» ГАЗ-21. Возле нее, сложив руки на груди, стояли двое. Оба в одинаковых темно-серых плащах и фетровых шляпах, надвинутых на глаз. Классический силуэт, который ни с чем не перепутаешь.

— Юрий Сергеевич? — сухим голосом проговорил силуэт. — Мы от Ефима Павловича. Машина готова, вещи можно положить в багажник. Поедем сразу в управление или желаете сначала взглянуть на служебную квартиру?

— В прокуратуру, — отозвался Фёдоров.

Юра расположился на заднем сиденье. Всю дорогу его спутники хранили тяжелое, профессиональное молчание, прерываемое лишь шуршанием шин по грязному асфальту.

Черная «Волга» летела по улицам Свердловска с дерзкой уверенностью хозяина положения. Водитель не притормаживал и почти не замечал дорожные знаки, которые в этих рабочих кварталах и без того встречались довольно редко.

За окном мелькали серые фасады сталинок и заводские трубы, изрыгающие густой дым в серое уральское небо. Юра смотрел на этот индустриальный пейзаж, чувствуя, как город смыкается вокруг него. Наконец, машина резко затормозила у массивного крыльца областной прокуратуры. Тяжелое здание смотрело своими серыми окнами на приезжего из Москвы холодно и безучастно.

Один из сопровождающих молча вышел и придержал дверцу, жестом указывая на вход. Разговор был закончен, не успев начаться, что очень устраивало Фёдорова.

Юра вылез из машины. Толкнул большие деревянные двери и вошел внутрь.

Тяжелые створки захлопнулись за спиной, отсекая городской шум.

В коридоре прокуратуры стоял запах хлорки, исходивший от мокрых половых досок. Федоров замер перед нужной дверью, коротким движением смахнул дорожную пыль с плеч и тщательно обил туфли о коврик.

Внутри кабинета, его ожидал Николай Александрович.

Прокурор в синем мундире, идеально подогнанном по спортивной фигуре, поднялся навстречу. Он пригладил редкую седину и протянул руку.

Их ладони встретились в безупречно вертикальном положении. Никто не пытался доминировать, накрывая чужую кисть сверху, и никто не подставлял ладонь по-лакейски. Это было не просто приветствие, это был беззвучный договор двух профессионалов, понимающих вес личного поручения министра Славского.

— Юрий Сергеевич, — прокурор чуть сжал пальцы, — Москва звонила трижды. Похоже дело в горах пахнет не только снегом, но и большой политикой.

— Рад знакомству, Николай Александрович, — Фёдоров опустил руку и обвел взглядом кабинет. — Давайте к делу. У меня мало времени, а у мертвецов его совсем не осталось.

— Чаю? — Николай Александрович кивнул на пузатый самовар в углу.

— С большим удовольствием, — Фёдоров опустился в жесткое кресло.

— Не представляю, как бы мы тут выживали без горячего чая, — прокурор скупо улыбнулся, разливая напиток по стаканам в тяжелых подстаканниках.

На столе появилась тарелка с тонко нарезанным лимоном. Хозяин кабинета действовал уверенно, по-хозяйски, но взгляд его оставался цепким.

— Как долетели? — спросил он, не сводя глаз с гостя.

Николай Александрович привычным жестом пригладил седину и водрузил на переносицу очки в массивной костяной оправе. Линзы на мгновение скрыли его глаза, превратив их в два мутных пятна.

— Спасибо, вполне сносно, — сухо ответил Фёдоров, игнорируя светскую беседу. — Ознакомьте меня с подробностями дела.

Прокурор замер с ломтиком лимона в руке, затем медленно кивнул. Его голос стал на октаву ниже, приобретая характерную хрипотцу:

— Вот это по-нашему. С самолета — и сразу в карьер. Одобряю.

Он пододвинул к Фёдорову толстую папку, завязанную на пыльные тесемки. На обложке значилось: «Дело без номера. Гибель группы Дятлова».

Николай Александрович медленно развязал тесемки. На поцарапанную поверхность стола легла первая фотография — черно-белый снимок разрезанной палатки, занесенной снегом.

— Группа Дятлова, — прокурор произнёс фамилию так, будто она имела горький привкус. — Девять человек. Студенты и выпускники УПИ. Ребята крепкие, тертые, не новички.

Он пододвинул стакан чая ближе к Федорову, но тот даже не коснулся его. Взгляд Юрия приковал снимок тел, найденных у кедра.

— Официально — переохлаждение, — хрипло продолжил Николай Александрович, поправив очки. — Но вы сами посмотрите на снимки. Люди выскочили из палатки на мороз в чем были: без обуви, в одних носках, некоторые почти раздетые. Что-то напугало их так сильно, что смерть от холода показалась им меньшим злом.

Фёдоров взял в руки фотографии.

— Почему дело «без номера»? — Юрий поднял глаза на прокурора. — И почему Славский, министр среднего машиностроения, лично звонит мне из-за «замерших туристов»?

Прокурор тяжело вздохнул и придвинул вторую папку — с грифом «Секретно».

— Потому что в ту ночь в небе над горой, кто-то, увидел огненные шары. А на одежде двоих погибших нашли следы радиации.

— Я ознакомился с докладной запиской вашего следователя, — Фёдоров постучал пальцем по папке.

— Да, Евгений Никитич, человек старой закалки. Скрупулезный, аккуратный, исполнительный, и, что немаловажно, достойный человек. Вы читали его личные комментарии.

Николай Александрович снял очки, устало потирая переносицу.

— Он пишет, что Министерство обороны, могло действовать в обход Комитета, — Юрий прищурился. — Как это понимать?

— Давайте я сразу расставлю точки, чтобы вы не питали лишних иллюзий, — голос прокурора стал сухим. — Все предположения нашего следователя останутся его частным мнением. Официально — дело закрыто!

Фёдоров поднялся, и поправил пиджак.

— Я хочу переговорить с ним лично.

— Пожалуйста. Он уже в курсе вашего приезда и ждет.

— Тогда я к нему.

— Значит, все-таки решили остаться? — прокурор испытующе посмотрел на москвича.

— Министр хочет знать, как эта история может отразится на его «вотчине». А я привык доводить дела до конца.

Николай Александрович едва заметно усмехнулся:

— Что ж, если найдете что-то интересное — поделитесь.

Он выдвинул верхний ящик стола, достал ключи с тяжелым клеймом и положил их на край.

— Возьмите. В наших краях без машины вы как пешеход в ледяной пустыне. Гараж во дворе, Евгений Никитич проводит. На ней доберетесь до Ивделя, а оттуда, уже вертолетом.