Выстрел в спину

ПРОЛОГ

Москва, конец августа 1941 года. Несмотря на ранние часы, солнце уже захватило город в плен. Раскаленные стены зданий пылали жаром, было жарко и очень душно, как обычно бывает перед грозой. Где-то вдалеке гремело, и трудно было понять что это- гром или бомбежка.

По Никитскому переулку шел молодой офицер. Он был чуть выше среднего роста, светловолос, широк в плечах, лицо его было потемневшим от загара. На нем была выгоревшая гимнастерка, пилотка. Потертая кобура пистолета, запыленные сапоги наглядно свидетельствовали о том, что он совсем недавно прибыл с фронта. В петлицах гимнастерки матово поблескивали два кубика. Лейтенант иногда останавливался, чтобы уточнить дорогу, а затем снова продолжал свой путь дальше. Все это свидетельствовало о том, что он оказался впервые в этом большом столичном городе. Офицер свернул за угол и натолкнулся на военный патруль.

– Ваши документы, товарищ лейтенант, – обратился к нему сержант, поправляя на плече винтовку.

– Лейтенант Волков, – громко прочитал он. – Ваше командировочное удостоверение?

Офицер снова улыбнулся. Его улыбка была такой белоснежной на загорелом лице, что заставило улыбнуться бойцов патруля. Он достал из полевой сумки документ.

– Вот возьмите, сержант, – произнес он и протянул командировочное удостоверение. – Подскажите, сержант, далеко до здания НКВД? Я впервые в Москве и плохо ориентируюсь в городе.

Старший по патрулю посмотрел сначала на офицера, затем на фотографию в его служебном удостоверении и, молча, вернул ему документы обратно.

– Здание Наркомата внутренних дел будет вон за тем углом, товарищ лейтенант, – произнес он и рукой указал на серое массивное здание с колоннами, которое, словно скала, загромождало эту узкую улицу.

– Спасибо, – поблагодарил его офицер, пряча документы в полевую сумку.

Козырнув патрулю, он направился дальше. Улицы города были полупусты, лишь иногда можно было встретить прохожего, спешившего, то ли домой, то ли на работу. В городе шла эвакуация промышленных предприятий, учреждений, советских и партийных органов. Немецкая авиация все чаще и чаще появлялась в небе над городом, осыпая его градом зажигательных и фугасных бомб.

Свернув за угол, Волков увидел большое трехэтажное серое здание, у дверей которого, переминаясь с ноги на ногу, стоял часовой. Заметив приближающегося к нему офицера, он принял стойку «смирно» и с любопытством посмотрел на него, стараясь отгадать, кого из руководителей наркомата он может искать в здании НКВД. Лейтенант козырнул бойцу и, открыв тяжелую деревянную дверь, вошел в вестибюль. В помещении было относительно прохладно, темновато и Волков не сразу заметил стол, за которым сидел дежурный офицер. Он о чем-то разговаривал по телефону, прикрыв микрофон рукой, не обращая никакого внимания, на вошедшего в здание офицера. Наконец он закончил говорить и с интересом посмотрел на лейтенанта.

– Вы к кому, товарищ лейтенант? – спросил он Волкова. – Предъявите ваши документы!

– Меня вызвал к себе майор государственной безопасности Еременко, – ответил Волков, протягивая ему свои документы. – Вот мое командировочное удостоверение. Скажите, где я могу сделать отметку о прибытии?

– Лейтенант Волков, – прочитал дежурный в документе. – Минуточку, товарищ лейтенант.

Он открыл амбарную книгу и стал искать его фамилию. Волков наблюдал за его красивым пальцем, который скользил по странице. Наконец палец дежурного замер на месте и он радостным голосом произнес:

– Нашел. Майор госбезопасности Еременко вызывал вас к десяти часам утра. Сейчас девять сорок пять. Придется немного подождать, товарищ Волков, а пока сдайте оружие, вас пригласят.

Волков вытащил из кобуры «ТТ» и положил его на стол дежурного офицера. Тот взглянул на лейтенанта и, открыв ящик стола, положил его туда.

– С фронта, лейтенант? – поинтересовался дежурный офицер у него.

– Да, – коротко ответил Волков. – Даже не верится, что там бои, а здесь так тихо. Можно я выйду, хочу покурить?

– Да, конечно, курите. Я вас позову.

Ждать пришлось недолго. Минут через пять за Волковым спустилась женщина в военной форме без знаков различия и пригласила его последовать за ней. Волков шел по длинному коридору, то и дело, отдавая честь проходившим мимо него офицерам. В узких коридорах Наркомата внутренних дел кипела совсем незнакомая ему жизнь. Все куда-то торопились, козыряли друг другу и исчезали за массивными дверями кабинетов. Женщина довела его до кабинета и, оставив его на минуту в коридоре, скрылась за массивной дверью.

– Проходите, – произнесла она и, оставив его в приемной, вышла, плотно прикрыв за собой дверь.

– Присаживайтесь, товарищ лейтенант, – предложила ему секретарь, миловидная женщина. – Товарищ Еременко занят и просил вас немного подождать.

Волков сел на стул и стал рассматривать, сидевшую перед ним женщину. На вид ей было чуть больше тридцати-тридцати пяти лет. Ее густые светлые волосы переливались в лучах утреннего света, который падал из большого окна. Ее пухлые чувствительные губы забавно шевелились в такт ударам пишущей машинки. Заметив на себе пристальный взгляд офицера, она повернулась к нему и одарила Волкова красивой дежурной улыбкой.

***

В углу кабинета приемной стояли большие напольные часы в красивом резном футляре. Волков перевел свой взгляд с секретаря майора на них. Большой тяжелый маятник отсчитывал секунды.

«Раз, два, три, – отсчитывал лейтенант и заворожено смотрел на блестящий маятник, – четыре, пять, шесть…».

Где-то на улице завыла сирена, извещавшая о воздушной тревоге. Секретарь мельком взглянула на Волкова и, не обращая внимания на этот протяжный нарастающий с каждой секундой вой, продолжала стучать на машинке. Неожиданно дверь открылась и из кабинета, переговариваясь между собой, вышла два офицера НКВД. Они прошли мимо Волкова, даже не взглянув в его сторону. Секретарь встала из-за стола и, поправив юбку, исчезла за дверью кабинета. Часы гулко пробили одиннадцать раз. Волков поднялся со стула и подошел к зеркалу. Его застиранная, выгоревшая на солнце гимнастерка, стоптанные и запыленные сапоги были каким-то тяжелым довеском к его спортивной фигуре. Он расправил гимнастерку и посмотрел на секретаря, которая вышла из кабинета.

– Товарищ Волков! Майор Еременко ожидает вас, – произнесла женщина и, взглянув на лейтенанта, села за стол.

Майор госбезопасности Еременко предстал перед ним в прекрасно скроенном кителе, который сидел на его могучих плечах, словно влитой, блестящие кожаные сапоги. На груди майора матово сверкал орден Боевого Красного Знамени.

– Проходите, товарищ Волков, – произнес Еременко красивым баритоном и, мельком взглянув на вошедшего офицера, указал ему рукой на стул.

Рука Алексея машинально потянулась к пилотке и он, словно не услышав приглашения майора, стал докладывать:

– Товарищ майор государственной безопасности, лейтенант Волков…, – он не договорил, так как его остановил повелительный голос хозяина кабинета.

– Проходите, лейтенант, мы не на параде, – произнес майор. – Вы что плохо слышите? Присаживайтесь. Чая хотите?

Волков осторожно сел в большое кожаное кресло. Он впервые в своей жизни почувствовал небывалый комфорт: его тело буквально утонуло в этих воздушных кожаных подушках. Выросший в большой крестьянской семье, он никогда не сидел в подобных креслах. Лейтенант посмотрел на майора, стараясь угадать, зачем его, заместителя начальника особого отдела одного из стрелковых полков отозвали с фронта в Наркомат внутренних дел СССР. Совсем недавно разведчики его полка захватили в плен немецкого офицера, который вез приказ и другие секретные документы из Берлина в штаб армии группы «Центр». Сейчас он мысленно прокручивал в своей голове возможные вопросы, связанные с захватом этого офицера.

– Скажите, лейтенант, – обратился к нему майор, – вы знакомы с лейтенантом НКВД Никитиным? Это правда, что вы дружили с ним?

«Почему он меня спрашивает об этом, если знает, что мы дружили с Никитиным? – подумал Алексей. – Неужели Иван на чем-то сгорел и потащил его по цепочке? Если это так, то отрицать свою дружбу с ним не имеет смысла. Наверняка, они уже все знают о нем».

Прежде чем ответить на вопрос Еременко, Волков посмотрел на лицо чекиста. Седые волосы на его голове были аккуратно пострижены. Чисто выбрито лицо, волевые губы и самое главное, что бросилось ему в глаза, был холодный взгляд его серых глаз.

– Так точно, товарищ майор. Лейтенант Никитин был в свое время моим подчиненным. Мы с ним учились вместе и дружили еще с училища, – ответил Волков. – Он был неплохим товарищем, грамотным специалистом и коммунистом. Если не секрет, товарищ майор, скажите, почему вы меня спрашиваете о Никитине?

«Зачем я это все говорю? Какое им дело до этих интересов, если он уже арестован? – пронеслось в голове Волкова. – Но что он мог сделать такого, что о нем спрашивают не в части, а в Москве?»

– Почему был, лейтенант? Скажите, что вы еще можете сказать об этом человеке? – словно не расслышав его вопроса, спросил Еременко. – Скажите, Волков, каким он был человеком? Честным, открытым человеком или законспирированным врагом государства? Ему можно было верить?

«Что ответить? – промелькнуло в голове Волкова. – Сказать правду или соврать?

– Никитин – честный, преданный делу партии и товарищу Сталину офицер. В меру инициативен, хорошо владеет немецким языком. У меня не было никаких претензий к нему по службе, да и товарищем он был неплохим.

– Откуда он знает немецкий язык?

– Он в детстве батрачил у немецких колонистов, там и выучил язык.

«Неужели он арестован? – снова почему-то подумал Алексей. – Если это так, то шансов у меня покинуть этот кабинет, просто нет».

От этой мысли Волкову стало не по себе. Он моментально представил себя в камере, где несколько сотрудников НКВД ведут допрос. Еременко не отрывая глаз, смотрел на сидящего перед ним Волкова. Взгляд его серых глаз был таким тяжелым, что Алексей почувствовал себя маленькой букашкой в этом большом кабинете. Майор встал из-за стола и подошел к окну.

– Скажите, Волков, когда вы последний раз встречались с Никитиным, при каких обстоятельствах? – повернувшись к нему, задал Еременко очередной вопрос лейтенанту.

– Последний раз в начале мае этого года, товарищ майор, незадолго до начала войны. Мы встретились с ним в Минске. Я прибыл туда в служебную командировку по линии Особого отдела Западного округа. Каким образом он узнал о моем приезде, я не знаю. Он позвонил мне в гостиницу и предложил встретиться. Наша встреча произошла на другой день. Мы с ним посидели немного, поговорили о жизни. Больше я его не видел.

– Скажите, Волков, он вам не сообщил о своей новой работе?

«Что ответить? Может промолчать? А вдруг Никитин им все уже рассказал? – подумал Волков.

– В общих чертах, товарищ майор. Он рассказал мне, что вот уже два месяца как занимается польскими ценностями, которые были захвачены нашими войсками.

Еременко, молча, продолжал сверлить лейтенанта своим взглядом.

– Что-то не так, товарищ майор? – спросил его Волков, однако чекист не ответил.

– Вы в курсе того, что сейчас Никитин находится в Москве? – спросил его майор и, достав из пачки папиросу, закурил. – Вы разве не получали от него этой весточки – ведь он находится в госпитале? Не буду скрывать, у него – гангрена и большая вероятность потери обеих конечностей, в лучшем случае.

– Нет, товарищ майор. Откуда я мог это знать, если я его видел в последний раз в мае месяце. Да и куда он мог мне написать? Он даже не знал, где я нахожусь.

Еременко промолчал. Услышанная им новость о Никитине буквально ошеломила Волкова.

«Если он в Москве, в госпитале, – пронеслось у него в голове, – тогда почему меня вызвали в Наркомат и спрашивают о нем? Ведь все это они могли узнать и от него? В чем дело?» – спрашивал он себя, не находя нужного ответа.

Еременко продолжал молчать. Эта небольшая пауза в их разговоре показалась Волкову вечностью. Майор загасил папиросу в металлической пепельнице и, взглянув на него, произнес:

– Слушайте меня внимательно, лейтенант. Все, что вы сейчас услышите в этом кабинете, относится к государственной тайне. Дело в том, что в июне 1941 года из Минска была осуществлена попытка эвакуировать большой запас золота и других ценностей, хранившихся в Государственном Банке Белоруссии. Чтобы ценный груз не достался врагу, руководством областного НКВД было принято решение о создании так называемой «ложной группы», задача которой состояла в том, чтобы отвлечь внимание немецкой разведки и специальных групп из ведомства Розенберга от основного конвоя, который и перевозил этот груз.

Он сделал паузу и продолжил:

– Эти два конвоя должны были встретиться в пригороде Смоленска, а затем передать эти ценности специальной команде НКВД, которая должна была доставить их в Москву. Вы уловили суть?

– Так точно, товарищ майор.

– Вот и хорошо, лейтенант. Слушайте дальше. Никитин был ответственным за «ложный» конвой. Он выполнил свою задачу и привел остатки своего отряда в намеченный район, где оба конвоя и встретились. Дальше все покрыто завесой тайны. Специальный отряд НКВД ждал их в условном месте, но они туда почему-то не прибыли. Причина до сих пор не ясна.

Майор посмотрел на Волкова и снова закурил. Пауза явно затягивалась.

– Вот вам, лейтенант, и предстоит выяснить у Никитина эту причину. Мы пытались сделать это сами, но у нас, к сожалению, ничего не получилось. Похоже, он нам не верит. Никитин просил разыскать вас с условием, что только вам он и расскажет об этом.

– Выходит, что судьба ценностей до сих пор неизвестна?

– Да, – коротко ответил Еременко. – Цена вопроса – около восьми тонн золота и других ценностей: ювелирных изделий, камней и так далее.

Еременко загасил папиросу. В кабинете стало тихо. Из-за двери слышался ритмичный стук пишущей машинки, на которой печатала секретарь.

– Мы вызвали вас, так как надеемся, что вам Никитин расскажет все, – тихо произнес майор. – Допрашивать его официально мы больше не стали, слишком серьезное дело и возможна утечка информации. Руководство Наркомата внутренних дел приняло решение положить вас к нему в больничную палату. Рассчитываем на то, что вам удастся восстановить все подробности исчезновения этого золотого конвоя. Теперь вы знаете все.

Майор замолчал.

– Волков, вы должны не пропустить ни одной мелочи, так как вам придется вплотную заняться возвращением этого груза в Москву. Смоленск мы наверняка не удержим, так что не забывайте об этом. И еще, немцы тоже в курсе этого конвоя и организовали его поиски. Вопросы ко мне есть?

– Пока нет, товарищ майор.

– Тогда выполняйте приказ. Сейчас вас проводят и разместят в госпитале.

***

Лейтенант Волков, держа в руках свернутую полосатую пижаму, шел по коридору госпиталя. Раньше здесь была средняя школа, о чем красноречиво говорили развешанные по коридору портреты великих путешественников, писателей и ученых. Его сопровождала женщина-сотрудник НКВД, одетая в белый медицинский халат поверх формы. Воздух госпиталя был пропитан запахом карболки, гноя и каких-то медицинских препаратов. Двери палат из-за жары были открыты настежь, и Волков, проходя мимо них, видел кровати с раненными бойцами, их тревожные взгляды, полные надежд и отчаяния.

– Товарищ лейтенант! Подождите меня здесь, – скорее приказала, чем попросила его сотрудница и исчезла за белой дверью.

– Посторонитесь! – услышал Волков за спиной незнакомый ему голос. – Дай, пройти!

Лейтенант обернулся и увидел двух пожилых санитаров, которые несли носилки с телом. Судя по тому, что лицо человека было закрыто простыней, он сразу догадался, что тот был мертв. Пропустив их мимо себя, Волков невольно подумал о бренности человеческой жизни.

«Вот и этот отвоевался, – промелькнуло у него в голове. – Сейчас ему уже ничего не нужно, все боли и страхи остались в прошлом».

Дверь кабинета открылась, и из кабинета вышел мужчина, одетый в белый медицинский халат, который явно был ему мал. Мужчине было лет около сорока. Первое, что бросилось в глаза Волкова, было его лицо, которое было все испещрено следами от перенесенной оспы и поэтому казалось похожим на запеченное коричневое яблоко. Мужчина смерил офицера изучающим взглядом, и видимо, оставшись довольным его внешним видом, вполне дружелюбно произнес:

– Пойдемте со мной в палату.

– А где ваша сотрудница? – поинтересовался Волков у мужчины, но тот словно не услышав его вопроса, продолжал двигаться по коридору.

Они свернули направо и стали подниматься по широкой лестнице, выложенной белой мраморной плиткой, на второй этаж.

– Что здесь было раньше? Я имею в виду до войны? – спросил он мужчину.

– Не знаю, – коротко ответил тот. – Похоже, что школа, правда, сейчас это не имеет никакого значения. Нам налево и до конца. Сейчас перейдем в другой корпус.

Мужчина был не многословен и Волков сразу догадался, что ему приказали, как можно меньше общаться с ним. Пройдя еще метров тридцать, они остановились. Напротив двери в палату на табурете сидел сотрудник НКВД в накинутом на плечи халате. Узнав сопровождающего Волкова мужчину, он вскочил на ноги и приложил руку к козырьку фуражки.

– Это – наш новый пациент, – произнес мужчина, пропуская его в палату. – Раздевайтесь, товарищ лейтенант. Свою одежду можете положить в шкаф. Вот – ваша кровать.

На соседней койке лежал человек. Лицо мужчины заросло густой рыжей щетиной и Алексей не сразу признал в этом исхудавшем человеке своего друга – Ивана Никитина.

– Отдыхайте, товарищ лейтенант. Обед здесь в тринадцать часов. Еду принесут к вам в палату.

– Хорошо, – ответил Волков и положил на койку пижаму.

Закрыв дверь палаты, лейтенант стал быстро переодеваться в больничную одежду. Он иногда бросал свой взгляд на Ивана, но, судя по его закрытым глазам, тот, похоже, спал. Дежуривший у двери сотрудник НКВД заглянул в палату и, увидев, что новый пациент уже лежит на кровати, тихо закрыл за собой дверь.

– Леша! Ты слышишь меня? – еле слышно прошептал Никитин. – Я знал, что они найдут тебя, и ты придешь ко мне. Я специально никому ничего не рассказывал, я ждал тебя.

– Как ты, Ваня? Как самочувствие? – спросил Волков Никитина, приподнявшись на койке.

– Плохо, Леша. Не знаю, смогу ли выкарабкаться из этой ситуации. Вчера врач при осмотре сказал мне, что меня может спасти лишь ампутация обоих ног. Ты знаешь, лучше умереть, чем жить без ног. Кем я буду без них – «самоваром»?

Он замолчал. В тишине комнаты хорошо было слышно, как он тяжело дышит.

– Как ты здесь оказался? – шепотом спросил его Волков. – Кто тебя сюда привез?

– Меня подобрали красноармейцы, они выходили из окружения и случайно наткнулись на меня. Бойцы сначала посчитали меня погибшим и положили в общую могилу, которую соорудили в воронке от авиабомбы. Но кто-то из них заметил, что я стал шевелиться. Сейчас не знаю, хорошо это или нет. Тогда мне хотелось только одного – умереть.

– Ты что, раскис как кисейная барышня, Ваня? Ты молодой, организм у тебя крепкий, так что рано ты себя хоронишь.

– Не нужно меня успокаивать. Тяжело мне, Леша. Умирать в двадцать пять лет сложно и несправедливо, правда?

– Да. Ты прав, Иван. Поэтому живи….

В палате стало тихо. Никитин указательным пальцем руки показал Волкову на потолок палаты, предупреждая его о том, что их прослушивают сотрудники НКВД. Алексей кивнул ему, давая понять, что понял его предупреждение.

– Ты знаешь, Леша, я специально попросил следователя из НКВД, чтобы он разыскал тебя. Я так ему и сказал, что расскажу все, что там произошло только тебе и больше – никому. Они и так, и сяк со мной, грозили трибуналом, но я настоял и ты вот здесь. Леша! Ты знаешь, я сейчас никому не верю. Ты – единственный человек, кому я могу доверить тайну спрятанного нами золота. Дай мне слово, что пока его не найдешь – об этом никому не расскажешь. Пусть эта тайна будет только нашей тайной.

Волков кивнул головой и сжал его ладонь. Их разговор прервала вошедшая в палату медсестра. Она, молча, закатала рукав нательной рубашки Никитина и сделала ему укол в вену.

– Спасибо, сестричка, – прошептал Иван. – Легкая у тебя рука…

Повернувшись, женщина также тихо вышла в коридор, как и вошла, плотно прикрыв за собой дверь.

– Слушай, Иван! А где, вы схоронили ценности? – присев рядом с ним, тихо спросил его Волков. – Мне кажется, что они хотят отправить меня в немецкий тыл, чтобы я нашел это золото. Ты меня понял?

Никитин кивнул и улыбнулся.

– Расскажи мне все, что произошло там за линией фронта, – попросил его Волков.

– Хорошо. Сядь рядом со мной, – произнес он и снова пальцем указал на потолок.

В палате стало темнеть. За окном пошел мелкий дождь, который стал монотонно стучать по стеклу окна. Волков подошел к окну и задернул шторы. Он сел рядом с Никитиным и посмотрел на него, давая тому понять, что он готов слушать его рассказ.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Июнь 1941 года. Белоруссия. Немецкие передовые части вышли к пригороду Минска. Несмотря на отчаянное сопротивление Красной Армии, всем было ясно, что город войскам не удержать. Началась массовая эвакуация государственных учреждений. В пригороде Минска резко активизировались группы националистов и немецких диверсантов, которых массово забрасывали в тыл наших войск абвер. Переодетые в форму красноармейцев, диверсанты из полка «Бранденбург-800» устраивали засады, взрывали мосты, уничтожали командный состав, отступавших на восток частей Красной Армии.

День выдался солнечным. Минск буквально тонул в клубах черного дыма. На окраине города горел склад с горюче-смазочными материалами. Улицы города были пусты – ни жителей, ни отходящих на восток войск. В небе над городом гудели немецкие самолеты, которые устраивали буквально охоту за каждым, кто появлялся на улицах города.

Капитан госбезопасности Наумов Геннадий Архипович, мужчина лет сорока, с серой от пыли и грязи повязкой на голове, положил телефонную трубку и посмотрел на лейтенанта Никитина, который стоял у двери, вытянувшись по стойке «смирно».

– Расслабься лейтенант, ты не на посту у знамени части, – устало произнес капитан. – Ты слышал, что говорит руководство наркомата? Приказа о движении твоего отряда пока нет. Ты и твоя группа покинет Минск последними из частей.

Лицо капитана исказила гримаса боли. Он невольно потрогал рукой рану на голове и посмотрел на Никитина.

– Что у тебя? – обратился он к лейтенанту.

– Товарищ капитан, но бои идут уже в пригороде города. Не опоздать бы…. Сегодня с утра наши машины обстреляли националисты.

– Ну и что, Никитин? Я и без тебя все это знаю, но пойми, приказа пока нет. Эту операцию разрабатывал не я и не мне решать, когда тебе выдвигаться из города. Как только, так сразу…

Капитан замолчал и, достав из кармана пачку папирос, положил ее на стол перед собой. Закурив, он снова посмотрел на офицера, который все еще продолжал стоять по стойке «смирно».

– Ну, не смотри на меня так, Никитин. Я не могу тебе разрешить начать движение, ты меня понял? Сам знаешь, кругом диверсанты, шпионы и эти предатели – националисты…. Кто будет отвечать, если сорвется операция? Думаю, что походу движения твоей группы немцы попытаются завладеть грузом или внедрить в отряд своего человека. Кем он будет, я не знаю – это разбираться тебе. Будь осторожен…. Ты – человек опытный и не мне тебя учить, как поступать в таких случаях. Не верь никому, если хочешь выжить. Запомни – не верь!

– Я понял, товарищ капитан, никому не верить.

– Вот и правильно. Враг может менять тактику, форму. О твоем отряде не знает никто….

Дверь за спиной лейтенанта широко открылась и в кабинет, пыхтя словно паровоз, вошел заместитель военного коменданта города майор Гудков. Он был небольшого роста, с большой лысой головой и большим животом, который вываливался за широкий форменный ремень. Он явно страдал излишками веса, одышкой и другими скрытыми хроническими заболеваниями. Его красное лицо напоминало раскаленную докрасна сковороду. Несмотря на это, майор был необычно энергичен в свои пятьдесят пять лет и, казалось, что его невозможно усадить на место. Он нервно ходил по кабинету, держа в руках помятую и пыльную фуражку. Он иногда останавливался и снова, словно сорвавшись с места, начинал мерить кабинет шагами.

– Да остановитесь же, товарищ Гудков! – произнес капитан. – У меня и так голова идет ходуном, а здесь еще вы бегаете по кабинету. Что у вас?

–Товарищ капитан государственной безопасности, разрешите обратиться? – остановившись и демонстративно щелкнув каблуками кожаных сапог, произнес Гудков.

Наумов устало улыбнулся и кивнул ему головой.