Быть. Монография

Биография Гегеля

Георг Вильгельм Фридрих Гегель родился 27 августа 1770 года в Южной Германии, в г. Штутгарт. Родился величайший гений мировой философии, как бы перечеркнувший прежний рационализм, эмпиризм, диалектическую мысль. Родился творец системы диалектического панлогизма, который опирался на классическую философию, науку, логику, лютеранское христианство и классическое искусство. И его Абсолютный Дух включил в себя религию, искусство и философию.

Он сумел поднять на качественно иной, высочайший уровень классический рационализм и диалектику. Этот уровень достоин трепетного удивления и восхищения. Он – сверхфилософ и творец сверхфилософии. По-гречески – υπερ-φιλόσοφος και δημιουργός της υπερ-φιλοσοφίας (yper-filósofos kai dimiourgós tis yper-filosofías).

Он был из тех, кто, как писал И. А. Ильин, видел теоретически (умозрительно) «священную глубину явлений» [30, 187]. Но при этом слова Христа: «Я есмь путь и истина и жизнь» (Ин. 14.6) христианин и лютеранский пастор Гегель понимал не по-христиански. У него это «путь» как развертывание мощи человеческого разума с его преобладающим прогрессивным Veränderung (нем. изменением). Это «истина» как то, что тождественно не Христу, а Абсолютной Идее (то есть развивающемуся мировому разуму). И это развитие – судьба Западной цивилизации!

Это «жизнь» – как служение Абсолютной Идее (а не Пресвятой Троице). О христианских ценностях и спасении – ни слова. «Спасает» человека только разум, социально полезная деятельность, мировой разум и прогресс. В этом смысле Гегель – плоть от плоти Нового времени и эпохи Просвещения. Дитя Западного мира и западной миссии.

Гегель крайне принизил метафизическое (в смысле – религиозное) разумно-логическим. По аналогии – как-то связанный с гегельянством большевизм, согласно О. Шпенглеру, крайне принизил «метафизическое социальным» [56, 201].

Он развертывал диалектико-логическое метазнание о реальности. Необходимые универсальные закономерности изменчивого мироздания, систематизированные в диалектике понятий и категорий, были его песней и целью, и частично эта цель была достигнута. «Понятие истинной диалектики состоит в обнаружении необходимого движения чистых понятий» [24, 154, цит. Гегеля].

Парадоксально, Гегель был и явлением христианской философии. Он писал: «Философия нашего времени» «возникла внутри христианства и не может иметь другого содержания, чем то, которое имеет сам мировой дух» [12, 131]. Разумеется, «дух» у Гегеля едва ли не отождествлялся с Богом. Он пишет: «Бог есть всеобщий, абсолютный, существенный дух» [12, 125]. Это Дух Святой? Что-то не так. А как же быть с Богом-Отцом? Как быть с Богом-Сыном, Иисусом Христом? Это не похоже на Пресвятую Троицу.

И действительно, «мировой дух» Гегеля оказался почти абсолютно противоположным Духу Святому. В этом духе не сыщешь ни добра, ни любви, ни милосердия, ни смирения. Скорее, это дух немецкого Фауста. Он именно так и мыслил: истинный дух человека, согласно Гегелю, не соответствует христианскому духу, например, духу св. Франциска Ассизского. Можно сказать, что метафизический и трансцендентальный мир Гегеля был в высшей степени научным, но противоречиво опирающимся на христианское знание и отчасти ценности, философскую метафизику, науку и логику.

Его современниками были гениальные люди: поэт и сосед по комнате в Тюбингенской лютеранской семинарии Ф. Гельдерлин (1770–1844), философ и тоже сосед по комнате Ф. В. Й. Шеллинг (1775–1854); поэт и товарищ (или друг?) И. В. фон Гëте (1749–1832), философ И. Г. Фихте (1762–1814), композитор Людвиг ван Бетховен (1770–1827); где-то в России – русский поэт А. С. Пушкин (1779–1837); французский император и полководец Наполеон Бонапарт (1769–1821) («душа мира», в оценке Гегеля) и др. Он жил в блистательное время и многих (мыслителей) знал лично и превзошел в уровне гениальности.

Согласно французскому гегелеведу Жаку Д'Онту его отец был «потомственным ремесленником», «скромным жестянщиком, убежденным лютеранином». «Он предпочел покинуть свою родную Каринтию» [24, 35] в Австрии, чем обратиться в католицизм; переехал в Швабию, в Штутгарт. В «Православной энциклопедии» сказано о том, что его «прадед, Карл Гегель, „жестяных дел мастер“». В «Википедии» и других источниках говорится о том, что отец Гегеля был «высокопоставленным чиновником», «секретарем казначейства при дворе герцога Вюртембергского Карла Евгения» (по-немецки – Ойгена). Называют также отца Гегеля «секретарем счетной палаты, а потом советником экспедиции». Отец был аккуратным, добросовестным и консервативным человеком, сохранявшим семейные и социальные устои. Он поддерживал условия семейной жизни на уровне «необходимых, но недостаточных» [24, 31]. Скорее всего, Жак Д'Онт допустил неточность, называя отца Гегеля «скромным жестянщиком».

Мать его, Мария Магдалина, урожденная Фромме, была «неплохо образованной, она первая начала формировать детский ум Гегеля, очень рано озаботившись его будущим» [24, 33]. Гегель в одной из работ назвал мать как таковую «гением ребенка», формирующим «концентрированную индивидуальность». Не она ли внушила одаренному мальчику следующую мысль, которую сын повторял в разных ситуациях и трудах: «Человек должен уважать самого себя и признать себя достойным наивысочайшего»? [18, 83]. И уже поэтому он склонен был почитать таких людей, как Наполеон Бонапарт.

Мать умерла от эпидемии дизентерии в 1783 году, когда Гегелю было 13 лет. Сам Гегель выжил в эпидемии, но «всю жизнь страдал от последствий этой болезни» [24, 33]. Есть неподтвержденное предположение, что он и скончался от проблем, связанных с желудочно-кишечным трактом. В 1825 году Гегель написал: «Сегодня годовщина смерти нашей матери, день, о котором я всегда помню» [24, 33].

Брат и сестра Гегеля согласно Жаку Д'Онту были убежденными «сторонниками безбрачия». «Брат Гегеля, Людвиг… пошел в военные, принял участие в наполеоновском походе в Россию и был убит в 1812 г.» [24, 33]. Сестра – Кристина Луиза – незаурядная личность, по отношению к которой у Гегеля была «глубокая симпатия» [24, 35]. Она служила гувернанткой в знатной семье Берлихингенов. Была отвергнута (вероятно, своим избранником) и мучилась от «патологической ревности». Д'Онт пишет так: «У нее было странное расстройство рассудка»; в другом месте он говорит – «считавшаяся сумасшедшей» [24, 15]. «В 1815 г. она помешается умом, и ее придется запереть в специализированном учреждении». «Положит конец печальной жизни, утопившись в 1832 г. в реке Нагольд» [24, 34–35].

Отец же не просто обучал юного Гегеля в «превосходном учебном заведении» (согласно Ж. Д'Онту) – Штутгартской гимназии, но и дополнительно приглашал учителей на дом. «Обучение в гимназии проходило в атмосфере спокойного доверия, благожелательности, приветливости. Учителя охотно шли навстречу ученикам, в первую очередь, конечно, лучшим из них» [24, 39]. А Гегель был «первым учеником в классе» (выделено мной. – В. К.) [24, 47].

Ж. Д'Онт называет его «энциклопедическим умом», жаждущим актуализации. Действительно, у мальчика был «живой интерес ко всем формам познания», жадность к новостям, методическое штудирование разных книг «с большими выписками из прочитанного (Exzerpten) с точными ссылками на источник» [24, 36]. Он вел наблюдение природы, ставил опыты. Читал Софокла, Лессинга; переводил Тацита, Цицерона, Эпиктета; любил популярные романы, сочинения по истории. Сожалел, что «еще не изучил историю достаточно глубоко и по-философски» [24, 37]. В 12 лет выучил понятия Вольфа; в 14 лет «освоил все фигуры и правила силлогизмов» [24, 37].

Тем не менее никогда «Гегель не желал признавать решающей роли семейной и школьной подготовки» в его философской судьбе [24, 40]. Скорее всего, так оно и было.

Одно из откровений Гегеля в «Науке логики» кое-что существенное объясняет: «Кто хочет достигнуть великого, тот должен, как говорит Гете, уметь ограничивать себя. Напротив, тот, кто хочет всего, на самом деле ничего не хочет и ничего не достигнет. Существует масса интересных вещей на свете: испанская поэзия, химия, политика, музыка; все это очень интересно, и нельзя ничего иметь против человека, который ими интересуется, однако, чтобы создать что-нибудь определенное, данный индивид в данной ситуации должен держаться чего-либо одного и не разбрасывать свои силы в различных направлениях» [18, 203].

Гегель возжелал «создать что-нибудь определенное» (и, несомненно, великое) и определился с единственно правильным путем к этому – путем напряженного, упорного труда и самоограничения. Его единственный выбор – не пастор и не чиновник, что, скорее, предполагалось после окончания Тюбингенской лютеранской семинарии, а философ.

Этому могли способствовать, хотя бы пропедевтически, учителя гимназии. На это косвенно указывает гегелевское определение педагогики: «Педагогика – это искусство делать людей нравственными: она рассматривает человека как природное существо и указывает путь, следуя которому он может вновь родиться, превратить свою первую природу во вторую, духовную (выделено мной. – В. К.), таким образом, что это духовное станет для него привычкой» [17, 228]. Педагог создает из природного человека духовного человека, человека духа (в широком смысле понятия). Вплоть до гениальности. Если исходить из понятия абсолютного духа Гегеля, то «дух» человека – это, прежде всего, способности, потребности и активность в сферах философии, науки, искусства и религии.

Он и сам, вероятно, начал рано понимать, что «человек не обладает инстинктивно тем, чем он должен быть, ему надлежит это обрести» [17, 246]. То есть надо напряженно заниматься, исходя из своей главной способности, заниматься «магистральным» самостроительством, отбросив все свои второстепенные увлечения и способности!

Можно сказать, что Гегель – яркая фаустовская личность. Прасимвол фаустовской души О. Шпенглер описал следующим образом: ему (прасимволу) присущи «западноевропейские… структуры мифа души: „воля“, „сила“ и „действие“» [55, 524]. Понимание Шпенглера несовершенно, однако не будем здесь заниматься его критикой.

Из Штутгартской гимназии, после ее окончания в 1788 году, был прямой путь «в протестантскую семинарию Тюбингена, знаменитый Stift… благодаря герцогской стипендии» [24, 32]. Что и сделал юный Гегель.

Германия при Гегеле представляла собой территорию, на которой располагалось более «трех сотен независимых государств», «без точных границ» [24, 49]. Лютеранская Швабия управлялась герцогом, о котором Д'Онт пишет очень негативно: тиран с «безудержным самоуправством, неумеренной роскошью, бесстыдными оргиями» [24, 50]. Выбирал любовниц из семей чиновников. Продавал полки швабских солдат, и те погибали на чужбине. Но он же серьезно заботился о подготовке пасторов в Stiftе.

Непонятным образом случилось так, что три будущих немецких гения – философ Гегель, поэт Гельдерлин и философ Шеллинг – проживали в 1790 году в «одной комнате» [24, 70]. У Гегеля было свое прозвище – «Старик» [24, 72].

В лютеранской семинарии к библейским чудесам «относились с иронией» [24, 73]. Это говорит о потенциальном или актуальном атеизме будущих пасторов, служителей христианского культа.

В католической философии (схоластике) лично Гегель видел несвободное мышление, то есть слишком прочно связанное с библейской верой и догматами. Д'Онт пишет, что в основном «в душе штифтлера перевешивало христианство, но иногда… язычество», например, Вакх или Сократ [24, 65]. То есть это ситуация двоеверия, весьма частого во все времена христианства и во всех христианских странах.

В конце концов даже Бог Гегеля оказался созвучным философу Сократу: Абсолютная Идея, она у Гегеля перекликается с «Богом-Отцом» [47, 7] и «творит мир и человека в целях самопознания (выделено мной – В.К.)», причем с чудовищными затратами человеческих индивидуальностей, поколений и сил [47, 16]. Вот это самопознание! Сократ не мог подняться до такого понимания своих абсолютных сущностей! Как это сочетать с идеей всезнающего Бога и Премудрости Божией? Как сочетать с милосердием и человеколюбием Божиим?

Возможно, что Гегель еще гимназистом «безмерно» обрадовался «своему второму рождению, „обращению“ в философию», в «чистое мышление» [24, 32–33]. Об этом говорит его знание формальной логики и желание постичь историю «по-философски». Во всяком случае, уже обозначился философский акцент в его мышлении.

Но, скорее всего, только в семинарии он оценил и полюбил философию по-настоящему и стал осознавать ее истинную, причем глубокую, прежде всего научную суть: «Философия по своей сущности являет собой нечто эзотерическое, она создана не для толпы и не обязана быть ей доступной; философия, она только тогда философия, когда именно противопоставляет себя рассудку (Verstand), и тем самым еще больше здравому смыслу […]; мир философии есть мир в себе и для себя, мир перевернутый (verkehrte Welt)… Фактически философия должна оставить народу возможность подняться до себя, но она не должна опускаться до его уровня» [24, 208, цит. Гегеля.]. И еще, снова с акцентом на науке: «Философия есть объективная наука об истине, наука о ее необходимости, познание посредством понятий, а не мнение и не тканье паутины мнений» [12, 78]. Это уже ясно говорит не столько метафизик (а Гегель был им), сколько ученый.

А между тем в Европе шел процесс секуляризации, назревала революция во Франции, и штифтлеры не оставались в стороне. Увлекались Руссо и Монтескье; симпатизировали идеям «свободы, равенства и братства» [24, 78]. Хорошо известно, что Гегель восхищался Наполеоном и всю жизнь «отмечал годовщину взятия Бастилии» [24, 73]. Жак Д'Онт уверяет, что Гегель встречался с кровавым французским генералом Карно и назвал его «приятным стариком». А Карно известен как «цареубийца, один из самых беспощадных „террористов“» [24, 90].

Не было ли это реальное событие в жизни Гегеля знаком особого «немецкого» духа Гегеля, о котором Герман Гессе написал так: «Горячечный сон того состояния духа, из которого выходят войны, расовые преследования и братоубийственные сражения между людьми» [19, 274, ст. 1946 г.]. Можно предположить, что в душе Гегеля прятался революционер, борец за свободу, социальную и философскую. Не об этом ли его высказывание об остром желании «внести в Философию идею абсолютной свободы»? [24, 212, цит. Гегеля]. Вероятно, «свободы от» – от католической религиозности, от статичности познания, от утоптанного поля современной Гегелю мысли.