Трилогии «От Застоя до Настроя» Книга третья «Настрой»

Александр Миронов.

Трилогии «От Застоя до Настроя»

«Настрой»

Книга третья

Роман

Мелодрама

Течёт Угра через равнины,

Между холмов, пологих берегов.

А по взгорьям и долинам

Течёт волна пороков и грехов.

МАЛ.

Хотели, как лучше.

Получилось, как всегда. –

В.С. Черномырдин.

1

Девичник получился беспричинно. Как наваждение, под Рождество.

С утра на склады завозили товары, а после обеда вывозили. Один оптовик презентовал Светлане две бутылки спирта. Как Рождественский подарок.

Вначале она не поверила: спирт, да ещё чистый, да ещё медицинский! (Как оптовик отрекомендовал.)

"Суррогат какой-нибудь, наверное, типа "Rojall", а втюхивает за первый сорт".

Но, как говорится, за дарёную вещь, хоть криво, но улыбайся.

Вот этот факт и стал причиною всех последующих пред рождественскими событий.

Heт, если бы этот оптовик презентовал просто водку или вино – стой бы она (или оно) до какого-нибудь особенного случая, до чьего-нибудь дня рождения или до праздника. Да вот, потерпи они хотя бы до завтра – и Рождество.

"А тут нет же, заусило что-то", – усмехнулась Светлана…

Вначале в бытовку пришла Галина, и Светлана сказала ей:

– 

Тут мне дядечка спирт две пол-литры подарил.

– 

Ух, ты! – удивилась подружка. – Настоящий?

– 

Ага. Говорит: медицинский, качественный.

Вскоре подошли из своих складов Валя-маленькая, Валя-большая, тётя Катя, тётя Таня, и Семёновна – самая старая из них.

Клавдия Семёновна из дальнего склада вернулась с палкой колбасы – тоже презент. И была рада ему до тихого восторга.

Вера-большая посоветовала:

– На стену повесь. Самой приятно посмотреть и твоему Пал Палычу, как образец.

Копчёная была колбаска, упругая, аппетитная. Завидная халявка, всем понравилась. И был конец рабочего дня, укороченный.

– 

Семёновна, что такой шедевр сушить? Давай опробуем. Вон,

Светлане

спирт подкатили: закуска есть, выпивка есть…

–

сказала Галя, посмеиваясь.

Пошутила девонька.

– Спирт! – удивилась тётя Катя,

– Откуда? Поди, "Рояль"? – не поверила Валя-большая.

Валя-маленькая поддакнула:

– На котором играют только один раз, перед своими похоронами.

Что одна Валя, что другая, были ростом почти одинаковы. Но Большая старше года на три, в кости пошире и черты лица покрупнее.

У Маленькой губы бантиком, и носик вздёрнут. Красотой обе столь же привлекательны, как и характерами, то есть – вздорные, порой вульгарные. По крайней мере, друг друга стоили.

А Светлане отчего-то досадно стало. Что она, совсем уж такая простая, никчёмная, что ей можно только дерьмовые вещи и напитки втюхивать. Хуже той же Семёновны?..

Светлана с обидой выставила из своего шкафчика обе бутылки на стол.

– 

Нá-те, смотрите! "Рой-йяль"! Спирт, самый, что ни на есть, медицинский.

Валя -большая и тётя Таня взяли каждая по бутылке и поднесли к глазам.

Валя-маленькая, вытянув шею и заглядывая через плечо подруги, проговорила:

– 

Поди, ещё советский?.. Теперешних, российских-то нет.

– Точно! – подтвердила Большая.

– Ой, Света! Как тебе повезло… – запела Маленькая. – Это ж какая прелесть. Ты хоть расцеловала презентанта? Я б его за каждую по два раза отоварила…

– У тебя ворота всегда открыты, – заметила Вера-большая, криво усмехнувшись.

Бутылки пошли по рукам.

Клавдия Семёновна нутром почувствовала расставание с презентом, стала колбаску в сумку запихивать и молнию задёрнула.

– Ты гляди-ка, Знак Качества! – воскликнула Маленькая.

Но тут энтузиазм немного поутих. Тётя Катя его сбила:

– В стране Советов на табаки и на спиртные изделия Знак Качества не ставился, – заявила она.

– Только на яйцы! – чирикнула Маленькая.

– 

Точно, не ставился,

–

подтвердила и тётя Таня.

– 

У-у,

–

протянула разочарованно Вера-большая.

– 

Лажа,

–

поддержала её Вера-маленькая.

–

Туфта! Спрячь, а лучше вылей, не то себя

или нас отравишь.

И все как будто бы успокоились, стали собираться домой. Кто сдирал с себя, с пальто, складские халаты, кто скидывал валенки, переобувался в тёплые сапожки.

А Светлане стало совестно за подарки и за себя обидно. На спирт глядела, как на неприятный розыгрыш. Надо же было его выставить!.. И оптовик этот, бес лысый… Может, действительно, выбросить бутылки надо было или вылить.

Клавдия Семёновна последней взяла бутылку. Встряхивала, переворачивала с пробки на дно и обратно. Просвечивала на свет, то, приближая её к электрическому светильнику, висевшему на потолке, то, отводя. Нет – без осадков, и цвет не меняется.

Сказала в раздумьях:

– Я что хочу сказать, девоньки. Знак Качества тут как раз к месту поставлено. Вы поглядите на год выпуска. Во-он! – показала ногтем мизинца на штамп на наклейке с её обратной стороны, который просматривался через стекло и содержимое в бутылке.

Первой стала приглядываться тётя Катя к той бутылке, что держала Клавдия Семёновна.

А бутылка, которая стояла на столе, что только что утратила интерес публики, оказалась в руке Вали-большой, и ещё две пары глаз стали просвечивать её насквозь.

– Семьдесят первый год что ли, или седьмой?.. – прочитала тётя Катя.

– 

Точно!

–

подтвердила Большая,

–

и четвёртый квартал!

– 

Да я тебе таких наклеек сама сколько хочешь и с чем хочешь, нарисую и наклею,

–

с иронией заметила

Валя

–маленькая. – На тот же самогон.

– Не-ет, наклейка давешняя, клеевая, с желтизной, – сказала тётя Таня. – Сейчас на липучках этикетки лепят, или на какой-то бесцветной синтетике.

– Я вот что предлагаю: давайте, опробуем! – предложила Галя, подмигнув Светлане.

Светлана пожала плечами, улыбнулась. Во-первых, ей, подруге, она отказать не могла, уважала, хорошая подружка. Во-вторых – почувствовала облегчение, кажется, подарок не такая уж "лажа", как сказала Валя-маленькая.

– А вдруг это метиловый? – с испугом спросила Маленькая.

– 

Ну вот, на тебе и опробуем,

–

сказала Большая.

Посыпались шутки, остроты, за которыми чувствовалась напряжённость, и в то же время какой-то азарт, как будто бы спиртовый эфир испарялся через стекло и щекотал обоняние, охмелял. Заманивала дата продукта, теперь казавшаяся древней, как долголетней выдержки вино.

– А чем закусывать? Закусывать нечем! – воскликнула опять Маленькая.

– 

У меня конфетка есть,

–

сказала Большая.

–

По такому случаю оторву от себя

для тебя.

–

И тут же повернулась к

Клавдии

Семёновне.

–

Эй, Семёновна, гони колбаску, свой выста

вочный экземпляр. Клади на стол.

– 

Сейчас мы его оприходуем,

–

поддакнула Маленькая.

– Ага, счаз-з… Открывайте рот ширше.

– 

Не ширше, а ширее! Девки, первая стопка Семёновне!

Оказалось, "катанку" уже забыли. Как её и открывают. Вера-большая сунула горлышко в рот, начала грызть металлическую укупорку зубами. Но что-то неудачно, зуб повредила, заойкала и сплюнула в мусорное ведро у двери.

Галя достала хлебный ножик и начала поддевать крышку из-под низу. Дважды нож срывался; от первого раза тётя Катя успела отдёрнуть свой любопытный глаз, и все разом отстранились от Галины.

Но необъяснимая сила уже объединяла их, связывала нервной нитью; их – не пьяниц и даже не страдающих алкогольной зависимостью. Все в волнующей тишине следили за тем, как нож, скребя по стеклу, срывал с горлышка укупорку.

Выплеснуть Галя всё же выплеснула, но немного. Никто не пожалел о тех каплях.

И запах теперь спиртовый, резкий и дурманящий ударил по обонянию уже по-настоящему. И девчата, или девоньки, как они сами себя называли, взглотнули слюнки.

А хороший нос за версту такой запах учует. И к девчатам на огонёк зашли вначале два грузчика: Гришка Батрак (фамилия точь-в-точь соответствует его трудовой деятельности) и Игорь Завал (но его всегда кликали – Аврал). И минутой позже – сторож, Иннокентий Замок.

На Батраке и Аврале первые две порции и опробовали. Грузчики дёрнули по треть стакана и задохнулись. Глаза у Аврала выкатились и заслезились. У Батрака нос почему-то посинел, а щеки, наоборот, побелели. И тоже слезу вышибло.

– 

Воды!..

–

Хрипло выдавил он.

Первым пришёл в себя Аврал:

– 

О-хо-хо… Сильна Советская власть, по крепости чую. Вот это вешшч!.. – занюхал он кулаком.

А

Батрак заикал.

С этого и началось. Правда, для уверенности дали ещё столько же Замку, и всех троих выставили за двери. Для дегустации хватит, а то самим не достанется.

Спирт пили все: кто, разбавляя водой, кто, ею запивая. Под сурдинку пошла и колбаска Семёновны, вначале один конец, потом и до другого дошла очередь.

После второго захода Клавдия Семёновна вспомнила, что раньше, как ей кажется, когда появился Знак Качества, то его лепили на всё подряд; и на спиртное, и на табаки, и на колбасу, и на яйца. И от такого замечания, от радости – что спирт всамделишный! – с Семёновной стали обниматься, целоваться, признаваться ей в любви, почти как к родной матери. Особенно счастливая обладательница презента со Знаком Качества.

Спирт как будто бы отключил от реальной жизни. То, что до этого на душе лежало грузом, болело, томило, считалось неразрешимым – теперь пошло как будто бы по гладенькой дорожке, то есть с хмельной бесшабашностью. По крайней мере, у Светланы вначале.

И-эх, ма!.. Играй, душа! Много ли человеку надо… Радуйся жизни…

Последний тост был за Советскую власть.

– Я при ней родилась! Я при ней росла! Я на неё обиды не имею, вот! Кому она помешала? – говорила Клавдия Семёновна, чуть не плача, и ей с жаром поддакивали тётя Таня и тётя Катя, которые были лет на десять моложе её.

– 

Она нас не обижала, ик!

– 

Спирт со Знаком Качества могла пить, когда захочу, а не «Рояль», зачуханный…

– 

И колбасу тоже. Ик!

– Не-ет, за Советскую власть, девоньки, надо выпить. Обязательна! Ик! Помянуть…

– 

И за Знак К-качества! – поддержала Галя, и

Светлана

с ней чокнулась.

Клавдия Семёновна, тётя Таня и тётя Катя – стоя. Света хотела тоже подняться, да с первого раза зад не смогла оторвать от стула, отяжелел. Выпили кто, как мог, сидя, стоя.

За временем не наблюдали, счастливые…

Светлана помнила, как ругались между собой обе Вали. Плакала отчего-то сама, её уговаривали. Она стонала:

– Ах, кавалеров мне вполне хватает, да нет любви хорошей у меня…

Ушли поздно. Только от морозца и от долгой ходьбы пришли как будто бы в себя. Шли, минуя мехзавод, через дачи. Кто-то из девчат предложил проветриться: охренели вконец. Шли по заснеженной дороге с песнями, лёгкие вентилировали.

Посёлок всё ещё в новогоднем наряде, в огнях, ёлка, стоящая во дворе микрорайона, переливалась огнями. Возле неё слышались голоса детей, они катались с горки, кружились на горизонтальной карусели, качались на качелях.

Всем было на удивление хорошо. И жизнь теперешняя нервная, и эта затянувшаяся Перестройка не были такими пессимистическими.

И не хотелось расставаться. Они в эту минуту друг без дружки, казалось, жить не могли.

Галина предложила, держа под руки Светлану и Клавдию Семёновну:

– 

А что, девоньки, айда ко мне, а? Дети на каникулах, мой Вавилон сегодня увёз их к

маме в Обнинск. Вернётся только завтра вечером. Посидим, попоём, поплачем вдоволь, а? Ведь Рождество

!

После недолгого голосования предложение было принято. По пути в "Репке" прихватили ещё пару бутылок вина, в складчину, одалживая друг у друга.

Тётя Таня и тётя Катя нажарили картошки на скорую руку. Клавдия Семёновна наладила винегрет из квашеной капусты, из горошка, лука. Галина, добрая душа, всё на стол выставила, в том числе – грамм триста варёной колбасы из холодильника.

Светлана сервировала стол в большой комнате-зале, хозяйке помогала.

Обе Вали сидели в зале, хохотали над Виценто и Хулио, стонавшие с экрана телевизора который год. Их отчего-то изводил хохот, смех беспричинный, почти на грани истерики.

После первой же рюмки Светлане стало плохо: смешала спирт с вином, дурочка. Даже еда не пошла.

Она встала и, покачиваясь, придерживаясь за стенку, побрела в ванную. Сзади раздавались голоса, песни, но всё это стало вдруг отдалённым, неинтересным. Хотелось уединения, одиночества, распирали слезы. Хотелось поплакаться на свою сложную жизнь. Теперь она стала казаться именно такой – беспросветной, безрадостной, одинокой после развода с Колькой, мужем. Скрутился парень, под крутого закосил в эти смутные времена…

Ванная была небольшой, и сама ванна – продолговатое полутораметровое, эмалированное корыто – стояла наполненная водой. Светлана наклонилась над ванной, ополоснула лицо. Вода зарябила, смешивая какие-то тени в ней или создавая их.

Вода прохладная, приятная, и захотелось войти в неё, полежать в ней.

Светлана не стала противиться искушению. Она сбросила с себя одежды, и нагая встала в ванну, и с блаженством опустилась в воду. Вода была настояна до комнатной температуры, наверное, ещё с утра, возможно, для стирки. Да точно. Она же хотела стираться…

Бельё под боком помешало, не убрала, не дополоскала… Ладно, потом.

Светлана в полудремотном состоянии подвигала телом, устраивая его поудобнее.

Светлана заснула. Сколько пролежала в воде? Но, наверное, долго. Сослуживицы разошлись, а её не хватились. Видимо посчитав, что она ушла тихо, по-английски, не прощаясь.

Светлана поднялась в ванне. Было прохладно, её передёрнул озноб. Осторожно перешагнула через борт и, сдёрнув с вешалки одно из полотенец, стала им вытираться. Её покачивало, и, чтобы не упасть, оперлась задом в борт ванны. Теперь ребро ванны показалось холодным, и холод обжёг голые подушечки. Светлана вновь охватил озноб.

Она торопливо стала одеваться, чтобы согреться, но почему-то каждое движение ей давалось с трудом. Долго не могла застегнуть застёжки на бюстгальтере на спине, так и не застегнула, надела поверх кофточку. Натянула колготки. Потом спохватилась – забыла плавки! Но переодеваться заново была не в состоянии. Бросила плавки на стиральную машинку – после стирки наденет. Пригладила волосы.

Из висевшего на стене зеркала, на неё глядела бледная, выцветшая без макияжа баба лет за сорок, если не старше. Хотя на самом деле тридцать пять. О-о!..

Светлана уронила лицо на руки и всхлипнула. Постояла, жалея себя, свою отшумевшую так скоро молодость, в которой и радости-то, как следует, не испытала, а уже…

Жизнь в своей реальной действительности, и притом мрачной, начала возвращаться к ней заново.

Но вечер оказался необычным, предрождественским, и психологическое состояние человека дозировал в равных пропорциях, от уныния до эйфории и наоборот.

Светлана вошла в комнату-залу. Галя лежала на диване рядом со столом, на котором стояли неубранная посуда, сковорода, с остывшей недоеденной картошкой. В широкой вазе лежал хлеб. От остальной еды, как и от горячительных напитков, не осталось ничего. А жаль. Сейчас бы не помешало "два кусочечка колбаски", – как в песне поётся, и граммов …надцать вина. И тут же поморщилась, брр…

После ванной принять не помешало бы горячительного, чтоб не знобило, переохладилась, кажется.

Вначале хотела уйти, пора подаваться. Поди, сынишка дома заждался. Сколько же время?.. Но сразу на глаза часы не попали, и она вскоре забыла о них.

Решила помочь Галине убрать со стола.

И убирала. Качаясь по коридору, сносила посуду на кухню.

За делами пришла как будто бы в себя. Осознаннее и твёрже стали движения. Перед глазами перестали покачиваться пол, стены, посуда в мойке.

Галина всё же проснулась. То ли сама по себе, то ли Светлана её чем-то обеспокоила, может, стуком посуды. Вошла на кухню и хмельно, радостно улыбаясь, повязывая поясок на халатике, пропела:

– Ну вот, наконец-то, у меня и домработница появилась… А я думала ты ушла?

Радуясь друг другу, смеясь, обнялись.

Согрели чайник, и сели пить чай.

От чая обеим стало тепло, даже жарко. Это тепло проняло их до каждой клеточки, и они не могли смотреть друг на друга без умиления. Теперь и перипетии жизни, её превратности и сложности воспринимались с особым чувством понимания, сочувствия и сострадания. Они и до этого уважали друг друга, теперь же не было на свете роднее подруг, роднее сестёр.

Прощались, плача.

– Ой! – вдруг спохватилась Галя. – Подружка дорогая, я ж забыла! Давай я тебе на праздник хвостик рыбки подарю, а?

– Д-давай… – тряхнула головой Светлана: хвостик так хвостик… И, представив в руках хвост селёдки, рассмеялась, и какое-то время не могла успокоиться.

Ох, и шутница же эта Галинка!..

Галина сходила на кухню и вернулась с большим ножом, похожим на тесак. Светлана удивилась, она ожидала увидеть в руках подруги селёдку, или хотя бы хвостик от неё. А тут – нож… Недоуменно уставилась на инструмент.

Сегодня шуткам Галины не было конца.

А подружка сказала:

– Пойдём, помож-жешь.

Вошли в ванную. Галя опустила в ванну руку и из воды вытянула за хвост рыбину. Рыба была настоящей, не меньше полуметра, с плавниками, с головой, глаз которой смотрел из-под воды как будто бы с насмешкой, даже подмигивал. Может, так показалось из-за ряби в воде, которую подняла Галина. Но от этого взгляда стало не по себе, хмельная улыбка от очередной шутки подружки изменилась. Светлана оторопело уставилась на рыбку с нервно поведёнными на сторону губами.

– Помоги что ли! – Галя, держа на борту ванны за хвост рыбу, стала отпиливать от туловища не меньше трети.

– Б-боюсь… И-и как давно она т-тут п-плавает? – заикаясь, спросила Светлана.

– C утра. Вавилон на рыбалку куда-то ездил прошлой ночью и привёз…

У Светланы в мозгу кто-то ехидненько усмехнулся:

"Ха! Русалочка. С кем купалась, щекотки не боялась?"

О-о… кошмар!

Галя самоотверженно рубила кости рыбы.

Целовались, целовались, кое-как расстались.

На улице кружил мягкий пушистый снежок. Казалось, ярче обычного светили улицы республики Татарково. И разноцветная электрическая новогодняя мишура. Шумно проносились машины.

Пока шла, захотела пить. Но Светлана понимала – нельзя. Стоит попить воды, и опять захмелеет. Спирт – это ж такая тварь, да ещё со Знаком Качества, только допусти его до воды… Итак, после чая, кажется, захмелела. И она шла, мужественно проходя магазин возле общаги, в витринах которых стояли бутылки с водой, напитками и пивом.

И… не удержалась. Жажда, казалось, палила изнутри степным зноем, жгла горло, рот. Ругая себя за слабость, как одну из самых падших женщин, что даже перед такой малостью не в силах устоять, дотерпеть до дому. Светлана всё-таки подошла к ларьку на перекрёстке ул. Строителей и Туркестанской. Протянула продавщице последние копейки.

Из пластмассовой бутылочки воду не пила, а, кажется, всасывала в себя, как насос, захлёбываясь.

Опорожненную бутылочку опустила в мусорницу у киоска.

"И что терпела?" – хохотнула Светлана.

Так стало легко и приятно в желудке и на душе – хоть песни пой.

Только бы своего кавалера не потерять. Она поддёрнула пакет под мышкой, из которого торчал перепончатый рыбий хвост.

Но на перекрёстке дорог Светлану охватила оторопь. Перекрёсток без светофора, и машины нагло шныряли по нему туда-сюда, казалось, без ограничения скорости.

Ну, просто жуть! У них что, этот перекрёсток – единственный?..

Светлана спускалась на проезжую часть с тротуара, но тут же заскакивала обратно на бордюр. Вздрагивала от каждого сигнала, скрипа колёс автомашин.

Как нарочно пугают!

"Как счас рыбьим хвостом вмажу!" – грозила она наглым водителям.

В отчаянии злилась, ругалась.

Выручил какой-то парень. Перевёл через перекрёсток. От такого внимания у неё, казалось, вся её сущность растаяла. До слёз. Есть всё-таки мужики на свете, не перевелись…

Но за перекрёстком Светлана опять оказалась одна. Как будто бы и рядом никого не было. Даже спасибо сказать некому.

– Да что это со мной сегодня такое? Что за глюкомания?.. – спрашивала Светлана, глядя подозрительно на рыбий хвост.

А рыбий хвост в ответ пошевеливал плавником…

Предрождественские наваждения были не только с Светланой.

Галина, после ухода подруги, вошла обратно в ванную, с намерением подтереть пол. Пока отрезала или отрубала хвост, набрызгали. И вдруг обнаружила на стиральной машинке незнакомые трусики.

Взяла их двумя пальчиками, подняла на свет и пристально, прищурив глазки, стала обследовать. И пришла к заключению – нет, не еённая вешшчица! Значит…

Галя брезгливо отбросила плавочки от себя.

Так вот какая у тебя, Архипушка, рыбалка, вот какие рыбки к тебе приплывают сюда, пока жена на работе…

Ну, погоди, только заявись домой!..

И направилась к антресоли, где стояли удилища рыбака, и лежали снасти.

Теперь тебя, Вавилон, долго на рыбалку не потянет…

2

Из Калуги из обкома партии Пётр Юрьевич Лисин ехал задумчивым. И было отчего. Последние политические и экономические события в стране сильно изменились. Перестройка, на которую возлагались большие надежды, не принесла желаемых результатов. По крайней мере пока. Однако, и на ближайшую перспективу на неё надежд мало. Генеральный секретарь, а теперь уже и Президент, чем дальше, тем больше разочаровывал. Многие отрасли приходили в упадок, а уж про сельское хозяйство и говорить не приходится. Растерянность на местах всё более углублялась и отбивала руки. Руководить районом уже не было моральных сил, да и физические истаивали.

На перекрёстке Окатово Пётр Юрьевич вдруг приказал шофёру:

– Андрюха, поворачивай в Татарково.

Водитель кивнул. Хотя, выезжая из Калуги, шеф приказал: домой, в Кондырёво! Секретарь райкома последнее время был не разговорчив, замкнут, и Андрей относил такое его состояние на возраст: шефу уже за седьмой десяток, пора подумать о пенсии.

И он был прав – Пётр Юрьевич об этом уже думал, но не только из-за возраста. Более глубинные мысли обкладывали его голову и не один уже год, даже десятилетие, особенно с приходом к власти Горбачёва. По всем швам трещали все программы, и партийная дисциплина ослабла до крайности, местные чиновники ею пренебрегают, не чувствуют ответственности ни перед партией, ни перед народом. С такой жизнью недалеко и до коллапса, гибели партии и возможно ‒ Союза. В сущности, это уже и происходит. События в Грузии, в Нагорном Карабахе. А Прибалтика уже напрямую выступает об отделении от СССР. В обкоме формируются группы в поддержку Ельцина, сепаратистские настроения… И этот шторм уже был не по возрасту.

У ДСЗ под пересыпным транспортёром «Волга», крадучись, проплыла по грязи. Лисин отвлёкся от мыслей, и, глядя в окно, невольно сравнил этот участок дороги с положением в стране. Жаль, ещё год-два и страна погрязнет в такой же мутной жиже.

3

Татарков был у себя.

Нина Михайловна, его верная помощница, при появлении первого секретаря райкома партии вскочила с места из-за пишущей машинки и улыбнулась.

– Здравствуйте, Пётр Юрьевич!

– Здравствуй, Ниночка! Всё стрекочешь, – кивнул на машинку, протягивая ей руку. – Наверное, за всё машбюро.

– Да, приходится. Люди увольняются, зарплата не стабильная.

Лесин согласно кивнул и тепло пожал секретарше руку. Снял капроновую шляпу.

– К сожалению, этот процесс сейчас происходит повсеместно. Хозяин у себя? А то я без предупреждения.

– У себя… – на секунду замялась.

– Ты зайди, доложи.

– Да заходите, для вас у него всегда двери открыты.

– Нина, исполняй свой служебный долг: доложи, – в шутку и всерьёз приказал гость.

Нина Михайловна согласно кивнула и направилась в кабинет директора.

Пётр Юрьевич не успел присесть на одно из стульев приёмной, в двери кабинета появился Татарков.

– Пётр Юрьевич, что за церемонии? – удивлённо произнёс Родион Александрович.