Трилогии «От Застоя до Настроя» Книга третья «Настрой»

Константинов поддакивает.

– Ага. Давай. Международный конфликт развяжем. Нá справочник, звони. – И подаёт ему пачку сигарет. – Твой?

– Мой! – удивляется иностранец из Молдовы и достаёт из своего кармана сигареты. – А это твои?

– Мои.

Обменялись пачками, как верительными грамотами. Молдаванин сел, прижал горящие места на каменном бордюре, на шопе остатний жар остужает.

Молчат. А что ещё остаётся делать? Не затевать же третью мировую войну из-за трёх тысяч баксов? И пойти некуда. Кому они здесь нужны, московская нелюдь. Кому что докажешь? Сработано чисто, на совесть. Комар носа не подточит.

Оставалось одно – встретиться с хозяйкой, с ней объяснится.

Ждали неделю – нет, не появляется на старой квартире. Раньше по пятам ходила, поторапливала, нахвалиться не могла на их работу, а тут потерялась. Хоть в розыск подавай.

Потом какой-то мужичок нарисовался. Они его ни разу здесь в глаза не видели.

К нему за интервью.

– Знать, – говорит, – не знаю, кто такая. А я, – говорит, – за этот ремонт ещё три месяца назад заплатил шесть тысяч баксов. Отвалите.

Так и сделали.

9

Шилин Павел Павлович с утра собирался копать картошку. Ещё с вечера приготовил кули, ведро, лопату. Сложил в кирпичном сарае, который находился на окраине посёлка среди гаражей. Но, как назло, хоть и рано поднялся, а в поле не ушёл. Боли в пояснице то намерение изменили. Едва к полудню раскачался.

‒ Палыч, ты уж сёдни-то не гоношился б, ‒ отговаривала его Вера Карповна. ‒ На неделе когда б… Мне, глядишь, полегчает.

‒ Нет, мать, пойду. Покопаю, сколь смогу. Сёдни мешочек, завтра другой, послезавтра… Так, глядишь, и выкопаю. Не то кто другой подсобит. На фордопеде привезу мешочек, не надорвусь. Хоть козочкам на зиму, что накопаю, да и самим надоть.

Боялся Шилин, что на их огород тоже нападут жучки, как на некоторые соседские участки. Но жучки не колорадские, от которых хоть как-то, с трудом, с помощью химических препаратов, справиться, однако, можно, или, на худой конец, простым сбором личинок с кустов. А воры, жучки-бекарасы (педерасты), ‒ как называл он во зле из скромности, ‒ против которых нет других способов, как бить на месте и насмерть. Да и тут ещё вопрос: пришибёшь, самого же и посадят, за своё собственное. Или, от греха подальше, выкапывать картошку раньше сроку от чужого соблазна и для собственного спокойствия.

Как можно лезть в чей-то огород и копать чужое? Может у этой семьи на эту картошку последняя надежда осталась? Об этом бекарасы думают? Вот обери их с Семёновной, и всё ‒ ложись и заживо помирай. Убийцы, да и только. Тут на пенсию жены живут ‒ хуже милостыни, да ещё молодым пособляешь, сидят без зарплаты, ещё и без картошки… Эти твари пострашнее колорадских и майских жуков будут.

На днях Вавилон сказывал. Дескать, соседский Серёга, на мотоцикле приехал со своим парнишкой к себе на дачу. Копают. Вдруг подъезжает КАМАЗ-самосвал, выходят из него трое с лопатами, и на дачу по соседству. Тоже копать прилаживаются.

"Вы что это, ребята, заблудились? Это же не ваша дача?" ‒ говорит Серёга парням.

"А ты, мужик, говорят, копай да помалкивай. Не то самого копать заставим, и не в свои мешки".

А Серёга не сробел. Вытащил из люльки мотоцикла бутылку с бензином, энзе неприкасаемый, и к ним.

"Если, говорит, вы отсель не уберётесь, я этой бутылкой об машину и подожгу".

Те было к нему, а он и замахнулся. Ну, те пошептались промеж себя, в машину и отъехали на другой край поля. Там пристроились. И без номеров машина. Не узнаешь ‒ чья, откуда?..

Вот и помешкай. Останешься без картошки.

Бабка Клаша прихварывала. По дому ещё ходила, а уж в поле идти не осмеливалась. Да и дед не велел. Оберегал. Сам же гоношился. Хотя при таких болях, обычно, откладывал всякие дела и ложился под горячие кирпичи ‒ первое дело. А уж после ‒ мази. Но тут, словно кто подгонял в спину.

К полудню Пал Палыч, поскрипывая на своём "фордопеде", как он в шутку прозывал велосипед, покатил в поле. В пояснице тоже поскрипывало, потягивало тихой и нудной болью.

К раме была привязана лопата, к багажнику ‒ ведро и мешки. Взял всё же семь кулей, зять с дочерью обещались к вечеру подойти. Может, сегодня хоть половину или треть дачи выкопают. Младшая дочь после кулинарного техникума в городе Туле, вернулась всё же в Республику. Вышла тут замуж, уже и деток пару штук настругали.

Огород его, по-местному ‒ дача, находился километра за четыре от посёлка, на месте деревни Сабельниково, среди других таких же огородов, засаженных картофелем. У кого ‒ и капустой, морковью на грядках. У некоторых даже парнички, теплички стоят. У тех, у кого, видать, есть время караулить и здоровье позволяет.

На поле участки не огорожены, только кое-где торчали колышки или столбики. И почти никого не видно. Лишь в метрах пятистах от основной дороги стоял грузовик "КАМАЗ", и аккурат там, где была его дача.

"Наверное, сосед тоже решил картошку выкопать? ‒ подумал дед. И обрадовался: ‒ Может, и мою вывезет за одно?"

Съезжая с дороги на свою улочку, ударил по тормозам.

"Ах, мать честная! Да это ж его картошку копают! Ошибся Серёга, что ли?.."

Присмотрелся, нет, не сосед. И не его ребята. Незнакомые.

Мелькнула страшная догадка. Ах, растуды-сюды, бекарасы!..

И едва не бросил руль в растерянности. Сошёл с велосипеда.

На участке стоял мешок, наполненный наполовину, и двое парней. Один был в голубой футболке местами в пятнах от мазута. Другой ‒ пониже ростом, в светлой майке с каким-то чудовищем впереди, во всю грудь и живот. Он ссыпал из ведра картошку. Клубни были крупными ‒ Шилин заметил.

И у него занялось сердце ‒ такая картошка! Да они что, совсем что ли?!.

"Ну, я вас!.. ‒ взвился дед, и стал торопливо отвязывать от велосипеда лопату. ‒ Ну, бекарасы, сучьей расы!.."

Парни приостановили работу, завидев на дорожке человека. Он шёл на них с лопатой в руках, как в атаку. Тот, что ссыпал картошку, с чудовищем на груди, отвёл руку немного назад, держа ведро за дужку ‒ понятно, для замаха. Отчего и зверюга ужасный на майке широко и хищно ощерился. Второй подельник, бросив пройму мешка, отступил к своей лопате, воткнутой в землю. Оба не показались смущёнными, оробевшими. И тот, что подался к лопате, криво усмехнулся, похоже, вид щуплого, приземистого и седого человека его не испугал, а скорее даже насмешил своей воинственностью.

Они встали друг против друга ‒ двое и один ‒ и молчали.

Прошло секунд десять-пятнадцать. Но это было такое время, за которое Пал Палыча не раз окатило и холодной, и горячей волной.

Наконец дед выдавил из себя осипшим голосом:

‒ Ну, как картошка, ребята?

‒ Да ничо, копать можно.

‒ А это… мне можно?

Ребята оживились.

‒ А мы думали, ты хозяин!

‒ Не… Я так, ‒ и замигал глазом, зачесался, ‒ проходом, подкопать…

И тот, что стоял с ведром, тоже подмигнул, как подельнику. И зверь на нём как будто бы тоже расслабился, прикрыл оскал.

‒ Да, пожалуйста, ‒ сказал он, обернувшись на товарища, ‒ нам не жалко.

‒ А-а откуда, это, начинать? ‒ и, что самое удивительное, отчего-то спросил пониженным голосом, заговорщицки.

‒ Да где пристроишься.

Фу-у… Павел Павлович облегчённо вздохнул, прокашлялся. Смахнул с глаз слезу.

Ну, что же, раз драться не стал, надо по-другому как-то. Картошка-то не чья-то, своя, самим посажена и ухожена, выручать хоть что-то надо.

Дед осмотрелся. Парни копать начали недавно, только второй рядок распочали. Значит, ‒ раз, два, три… ‒ чтобы накопать два-три мешка, им понадобится шесть-семь рядков, прикидывал дед. А вдруг они замахнулись кулей на десять? Картошка-то, эвон какая! Что ни куст ‒ полведра. На целичке взращённая.

Тот, что вынимал её из лунки, заезжал в взрыхлённую землю растопыренными пальцами в перчатках, как вилами, и вынимал в пригоршнях гнездо ‒ клубни не помещались в них. Тут же отсеивал: мелкая ‒ обратно наземь, а крупная ‒ в ведро.

Ой-ёй! Так всю дачу перепашут. Оставят на зиму без картошки!..

Павел Павлович прошёл к седьмому рядку и воткнул в него лопату.

‒ Ребята, если я отсюда зачну? ‒ спросил он, с силой надавливая на заступ лопаты ногой. Словно утверждая границу, от которой, чувствовал, не в силах сдвинуться.

Пока находились в воинственном противостоянии, в голове мелькнула одна-единственная, как показалось, здравая мысль, и он последовал ей. По-другому ‒ значит, биться насмерть. Так они не уйдут. И кому здесь больше достанется ‒ это, и гадать не надо. На твоём же поле и закопают.

Теперь он был одержим другим ‒ лишь бы они не заподозрили в нём хозяина дачи.

Парни на его вопрос оглянулись, оценивающе осмотрели отведённый им участок, прикинули, видимо, что будут иметь с него, и тот, что подкапывал, согласно кивнул:

‒ Валяй.

Второй поддакнул:

‒ Не хватит ‒ найдём, где подкопать. ‒ И зверь на его груди как будто миролюбиво расслабился.

И парни принялись за прерванную работу.

Павел Павлович хмыкнул, глядя на их спешку и со злорадством заметил: "А побздёхивают, однако, бекарасы…"

Дед сбегал к своему "фордопеду", подкатил его ближе к даче, к КАМАЗу, и стал торопливо отвязывать от багажничка ведро и мешки. Как назло, с чего-то затянулся на верёвке узел. Еле распутал, язви его!

Вернулся и схватился за лопату.

В молодости он обычно подкапывал сам, собирали картошку жена и дети. А их у него трое, но рядом, то есть в посёлке, живёт только дочь с зятем, с двумя внуками ‒ ещё малыми, один только в первый класс пойдёт. Теперь же подкапывал зять, или зятья старших дочерей, приезжавших к этой поре на помощь, а он уже занимался подбором клубней, ползая на четвереньках. Они бы и в этот год приехали, потерпи дед с копкой недельки полторы.

Да где там, потерпишь! Вона как пластают, жучки-бекарасы. И ничем не сгонишь, никакой отравой. Может, подкрасться, да вдарить сзади лопатой по шеям?..

На этот раз дед копал картошку и собирал сам.

И как копал! Скакал по грядкам, как кузнечик. Копнёт лопатой и тут же падает на четвереньки. Копнёт ‒ и на четвереньки. И руками, руками…

После двух вёдер, которые вначале набирал, стал клубни вываливать на бровку между рядами. Потом собирать будем! Потом… Главное, охватить территорию.

Работал, исходя пóтом, едва не скуля от отчаяния. Так он никогда не копал: ни в молодости, ни в зрелом возрасте, ‒ не чувствуя ни усталости, ни боли в пояснице. Враз отлегло.

Прошло около часа, может чуть больше, дед как-то не сообразил засечь время, но по солнышку ‒ около того. И увидел, что парни как будто бы закругляются. Три мешка нагребли. Стали их в машину, в кузов забрасывать.

Будут ещё капать или нет?

Дед призамедлил работу? Стаял на коленях, как суслик, и глаз с них не спускал.

Забросив последний мешок, парни повернулись в его сторону. Чему-то усмехнулись, о чём-то переговорили и направились к нему. И ведро прихватили.

Неужто за его картошкой?..

Шли обочь участка, с усмешками на лицах. А у него подрагивали губы, готов был расплакаться от бессилия перед вероломством.

О-о, бекарасы! У-у-у… И на всякий случай дрожащей рукой лопатку к себе подтянул.

‒ Ну, дед, даёшь! Ну и наворотил! И картофелекопалку не надо. Что, решил весь рынок картошкой завалить?

‒ Во, конкурент! ‒ воскликнул тот, что заведовал ведром, и на груди чудовище тоже как будто бы ощерилось, насмехаясь.

‒ А что в мешки не собираешь?.. Помочь? ‒ спросил второй, повыше, в замазученной футболке.

Пал Палыч аж обсел на шоп. Рот раскрыл, а сказать ничего не может. То ли от усталости дар речи потерял, то ли так тронуло дружеское участие?

‒ Ладно, давай по-быстрому поможем, и сматываемся. Иди, держи мешки.

Пока копал, усталости вроде не чувствовал. Тут же все суставчики захрустели, поджилки затряслись. В спину опять радикулит ступил, язви его. О-о-ох, вот наказание!..

Парни двумя вёдрами, своим и его, стали собирать картошку.

‒ Тебе как, с мелочью?

‒ Крупную, крупную… ‒ хотел добавить, что мелочь он потом соберёт, без их помощи. Но смолчал.

Встав на ноги, он оглядел участок и немного успокоился. Парни выкопали меньше сотки, даже не дошли до его рядка, с которого он начал копать. И удивился: вот это да! ‒ он, один, вдвое больше перекопал, чем они на пару.

Мешки он сам завязывал, не стал обременять парней, хотя пальцы едва сгибались.

И, оказалось, ‒ напластал как раз на восемь кулей! Даже больше, чем задумывал! И помощь зятя не понадобилась. Но что делать с оставшейся картошкой? Яму копать и в неё ссыпать…

Примечания