- -
- 100%
- +
– И надолго?
Из круглого зарешеченного динамика отвечали:
– Похоже, до конца смены.
– Спасибо, обрадовала.
Нина отпустила кнопку и посмотрела на мастера.
– Ты с этим пришёл?
Тот кивнул и сел за стол.
– Эх, господя-а… – вздохнула она и достала из ящика стола дежурный журнал. Записала в нём изменения по режиму.
Маша выжидающе смотрела на мастера. Тот курил, не отводя от пепельницы взгляда. Поскольку цех останавливался, она была уверена, что нет особых причин удерживать её на работе. Можно уйти не в ущерб производству.
Но Филипп молчал.
– О, господя-а, – вновь произнесла Нина, отодвигая от себя журнал. – Вот и поработали. Ты не звонил в гараж?
– Звонил, – ответил Филипп. – У одного БЕЛАЗа ступица колёса полетала. Другой – на дороге разулся, баллон лопнул. Пока притащат в гараж, пока отремонтируют…
– А время-то… уж три часа доходит.
Упоминание о времени Машу подстегнуло. Она не выдержала молчание мастера.
– Филипп, ну как, отпустишь меня? Цех-то всё равно стоит.
– Я сейчас был на галереях. На первом наклонном, почему просыпи не убраны?
– Как не убраны? – удивилась Маша. – Я всё там убирала.
– Пойдём, покажу.
Филипп поднялся. Маша, недоумённо пожав плечиками, поднялась вслед за ним.
Нина дёрнула бровью, провожая обоих. Её интриговала развязка. Сюжет этот ей был знаком, уже проходили такую сценку… Она хорошо понимала поведение Филиппа, его куражливость, задумчивую деловитость.
Они спустились по уличному трапу, обогнув здание цеха, пошли по дорожке, выложенной под окнами, как парапет, из тротуарных плит. Она заканчивалась на углу здания, далее тропка, на которой в дождь – грязь по щиколотку. В вёдра – рассохшаяся из отсева и пыли почва, как на солончаках.
Сейчас перед ними лежала натоптанная дорожка к первому транспортёру, который поднимался от пересыпного узла галереи ДСЗ.
Маша беспокоилась. Ведь и часа не прошло, как она прошла везде с метлой и лопатой. Что он мог там найти?.. Может лента соскользнула с роликов?.. Как некстати!
Зайдя за здание цеха, где было тише, не так шумно, от доносившегося монотонного гула мельницы и воздушного приточного вентилятора, что стоит на входе в цех, Филипп приостановился.
– Маша, у меня к тебе… просьба…
– Какая? – приостановилась и Мария, глянув в ожидании на него.
Вместо ответа, мастер секунду-другую помедлил.
– Ладно, пойдём. Там… – и вновь пошёл по тротуарной плитке.
Но повёл не к наклонной галереи, а в цех, к его парадному входу, где стоял приточный вентилятор с большим диффузором. Он громко шумел, нагнетая по воздуховодам воздух с улицы в газовую печь.
Филипп первым вошёл в дверь, придержал её, и, как только Маша вошла, отпустил, – дверь под действием упругой резиновой накладки от транспортёрной ленты со стуком захлопнулась.
Они оказались в полутёмном коридоре, который слева освещался днём лишь одним окном со стороны маршевой лестницы, ведущей на второй этаж, далее сумрак метров тридцать вглубь коридора до самой стены. Эта административная часть здания почти всегда пустовала. Изредка сюда заселялись временные рабочие из смежных организаций, киповец, который большей частью рабочего времени проводил в своей каморке-мастерской. Но в целом – необжитое, пустующие строение на два этажа.
Маша поначалу, когда пришла работать в цех, боялась этого коридора, этого шумного входа. Заходила в цех через широкие открытые ворота машинного зала, или через их калитку. Но если и входила в этот коридор, то с кем-нибудь из работников. И то для того, чтобы под лестницей под краном обмыть обувь от грязи, особенно в межсезонную распутицу и дожди, при переходе территории ДСЗ. А ночью вообще боялась этого необжитого здания, пристроенного к производственному цеху.
Поскольку коридор был бесхозным, в нём набирались пыль, тополиный пух, окурки. Войдя в него, Маша поняла: мастер прикажет прибраться здесь. Уже в мыслях собиралась бежать наверх к бункерам за инструментом. Чем быстрее уберётся, тем быстрей сможет освободиться. И на автобус она успеет.
И она на него успела…
Филипп, пройдя по коридору вглубь, стукнул по предпоследней двери рукой с левой стороны коридора, по одной из пяти, та открылась. Кивком головы показал – входи. Правая сторона коридора была глухой.
Маша вошла в комнату, небольшую, квадратную, некогда бывшая бытовкой для смежных строителей, после которых остались старые фуфайки, кирзовые сапоги с обрезанными на треть голенищами. Тут же на полу валялись ветки от берёзовых мётел, окурки. И подумала: придётся и тут заняться уборкой…
В комнате было тускло. Свет, падающий от окна, загораживали серая плотная бумага на нём и наклонная галерея транспортёра, восходящая наверх на здание.
Ещё секундой ранее в Машиной голове шевельнулось что-то тревожное, и будь рядом с ней кто-то другой, а не мастер, она поддалась бы инстинкту самосохранения, и была бы уже где-нибудь в машинном зале возле Палыча, или в пультовой у Нины. А то и на третьем этаже за бункерами с черенком от метлы или лопаты. Тут же был непосредственный начальник, и любая дикая мысль могла стать абсурдной, так как мастер имел право работницу приставить к любой работе на территории цеха.
Филиппу было тридцать пять лет, среднего роста, силен от природы и от упражнений, полученных в слесарной бригаде. И недурён собой. Брови густые, почти сходящиеся к переносице, из-под которых глаза срезали в душе женщин тонкий стебелёк устойчивости, и хоть не очень говорлив, однако же, в голосе звучали обволакивающие нотки. И Маша незаметно с интересом наблюдала за ним все эти месяцы. Но это был не более чем, подростковый интерес, или развивающееся бабье любопытство. Тем более тайное, никому неведомое.
Но Машенька ошибалась. Эти взгляды заметили. Нина вначале заревновала Филиппа. Но зная его не зависимый характер, смирилась. И даже стала подыгрывать ему, с интересом наблюдая за развитием событий.
– Чё, Филя, не девочку зуб загорел? – с язвительной усмешкой подначивала она. – Ишь, как напыжился.
– А тебе-то что, ревнуешь?
– Конечно. Боясь, мне не достанется, – натужно усмехнулась.
– Ничего с муженьком доберёшь.
– Ну, муж-то само собой, а любовник тоже человек родной и в энтом деле не лишний.
– Не волнуйся, и тебе хватит.
– Только ничего у тебя не выйдет. Она Сашу любит.
– Ну и пусть любит. Я что, его отнимаю? Ты тоже своего Гришку любишь.
– Люблю.
– И меня?
– И тебя.
– Ох, и сучка ты.
– А ты кто? Кобель! За каждой юбкой вьёшься.
– Не за каждой, а какую хочу. А раз хочу, значит добьюсь.
– А потом что?
– А потом… как и с тобой. Буду помаленьку окучивать вас, по очереди.
– Э-э… Бессердечный ты болван. Сломаешь девчонке жизнь.
– Она у неё уже сломана, не я первый. И отстань, не доставай.
Нина отстала, глуша обиду и досаду. Но с того дня не спускала глаз с обоих. Скорее из спортивного интереса, притапливая ревность и надеясь, что Маша ему не поддастся, или он побоится её мужа Саши.
Филипп не спешил. Поджидал. Надо создать предпосылки. И он знал, на чём молодых мамочек можно подловить – дети, их хвори, простуды. И Машенька не исключение. Через это прошла когда-то Нинка, тогда ещё работая в старом цехе, а он бригадиром на смене. Затем ещё одна, тоже Нинка. Но та быстро уволилась. И лишь одной молодке удалось увернуться, а потом и уволиться, но по другому поводу, семейным обстоятельствам.
Бабёнка казалась разбитной, и, казалось, доступной. Любила покурить, побалагурить. Фривольных тем не избегала. И материлась на уровне слесарей. В перемúгушки играла. Позволяла иной раз прижимать. А на деле… как дала по физиономии – думал, челюсть вышибла. Хорошо, что не оцарапала.
– Ещё раз полезешь ко мне в штаны – на тебя сверху с площадки бункеров какой-нибудь ключ упадёт, или била от мельницы. Посудник.
Филипп от неё тут же отстал, но уж спуску не давал, и когда бригадиром был, и когда мастером смены стал. Нашла коса на камень. И она уволилась.
С тех пор он был расчётлив, терпеливым. Теперь он приручал Машеньку. Давал ей послабления и в работе, и в отгулах, в преждевременных уходах с работы. Оставался сам за неё на смене или Палыча "пристёгивал", слагаясь на срочные административные или организационные мероприятия в старых цехах. Уходил. И Палыч, добрая душа, всегда шёл навстречу Машеньке.
Надо девушку психологически привязать к себе, да так, чтобы она и опомниться не успела. Как в той сказке, где кто-то там и опомниться не успел, как на него или на неё медведь насел. А когда подойдёт тот момент, когда нужда, необходимость ли сильно прижмёт, и девочка будет отпрашиваться, тут он её и сломает. И пока же всё шло хорошо. Он ей потакал, и она его не раз благодарила, правда, устно. Но пора и меру знать. Спасибо не булькает и не шевелится.
Он как-то в шутку сказал ей на её благодарность:
– Спасибом не отбудешь, пока натурой не отбудешь
Машенька зарделась, глазки округлились, но как будто бы не испугалась, приняла за шутку. А он подмигнул ей. Она ещё больше смутилась.
Но пора переходить и к действиям.
…Филипп, закрывая за ними двери в комнатку, ещё раз выглянул в коридор, – на всякий случай. Вдруг кого поднесёт не в урочный час.
Маша, оглядываясь и прикидывая примерное время, что потребуется для приборки в комнатке, успела спросить:
– А что тут надо делать, убраться?..
Но слова её потонули не то в испуге, не то в удивлении, и возглас застрял в жёстком поцелуе. А тело, грудь, казалось, сдавило с такой силой, что спёрло дыхание. Она задохнулась. И если бы он не ослабил губы, то она, наверное, действительно потеряла сознание. Бурная, горячая волна окатила её и оглушила. Но это был первый приступ на грани возмущения, при котором, возможно, она бы и могла справиться с собой, возможно, нашла бы силы оттолкнуть Филиппа. Но вторая, на грани возбуждения намного мощнее, отняла у неё силы, парализовало тело до постыдной слабости, при которой его руки были уже полновластными хозяевами на её теле.
Левая рука, лежавшая на её спине, зашла под подол курточки и почти без усилий спустила с бёдер свободные и широкие рабочие брюки на резинке. Она горячим телом ощутила, как они беспрепятственно сползли по голым ногам. Но падения их не расслышала, так как правая рука, проникшая в плавки, оглушила её. Маша уже не осознавала реальности, словно в неё ввели сумасшедшую долю транквилизатора. А любое её движение упреждала левая рука, прижимая, казалось, с неимоверной силой к груди Филиппа. И поцелуи… но даже они не так были страшны, как рука, её пальцы… они разбойничали в её гениталии. Маша безвольно оседала в его объятьях.
– Да будь ты проклят…
Но она уже не могла понять – откуда этот голос?
4
Филипп пришёл в пультовую, как ни в чём не было. Показатели приборов уже стояли в крайнем правом положении, кроме температурного от печи – его кривая медленно съезжала к наименьшим значениям.
На ящиках у окон горели красные лампочки, и рычаги были повёрнуты в обратную сторону – транспортёры остановлены. Всё это он охватил привычным взглядом.
Ещё, будучи в "комнате свиданий", так он про себя называл этот запущенный до крайности раёк, слышал, как остановились транспортёры, как затихала печь, шум подачи газа в неё. И как Нинка прикрывала жалюзи на приточном вентиляторе, проходя к нему через коридор. Этот момент его немного напряг, ведь могла заглянуть и к ним, местечко для неё "прикормленное". Ему-то её появление не опасно, а вот Машеньку могла вспугнуть. Но всё обошлось.
За столом сидела Нина и от нечего делать, болтала по телефону.
Вскинула на Филиппа взгляд и усмехнулась. Положила трубку.
– Что, крепость пала?
– А то.
Нина осуждающе покачала головой.
– Не сносить тебе головы.
– Почему? – спросил Филипп вроде со свойственным ему спокойствием, но Нина уловила вибрацию в его голосе.
– Сашка тебе её сшибёт.
– Хм. Гришка сшиб?
– Я промолчала. И потом, ты мне давно нравился. Но я не знала, что ты такой бесбашнный. Думала, тебе нас двоих хватит.
– Кого это?
– Ну, жены и меня. Или что, мы все разные?
– Ничего вы не разные. Разные только до первого раза, а там все едины.
Их разговор прервал звонок телефона. Нина подняла трубку.
– Нина, Филипп там? Дай ему трубку, – услышала она голос с небольшой скороговоркой начальника цеха Хлопотушкина.
Нина, сказав: – Тут, – протянула мастеру трубку.
– Слушай, Филя, завтра дай кого-нибудь в бригаду Миши Холодцова на картошку.
– Так кого ж я дам? У меня и так в каждом цехе по одному человеку снято, кто на картошку, кто на пахоту, кто на ремонт скотных дворов, – проговорил Филиппов недовольный таким решением начальника.
– Ну, не знаю. Не могу же последних слесарей отдать в колхоз. Третий стоит?
– Только что остановили.
– Вот и пошли кого-нибудь из него.
– А завтра как? Не, ну Михалыч, это ж грабёж!
– Слушай, Филиппов, ещё слово скажешь, я тебя знаешь, куда направлю?
– Догадываюсь…
– Вот-вот, к нему на собеседование, на осознание насущного момента. Партия сказала, Родион Саныч ответил – есть! Если никого не найдёшь, поедешь сам. Понял?
Разговор уже приобретал серьёзный оборот, и последние слова надо понимать, как приказ. Тут уж не о производстве должна душа болеть, а о колхозе. И Хлопотушкин его выразил жёстко. Сельхоз работы генеральный директор держал под своим непосредственным контролем. Не увильнёшь.
– Понял, Виктор Михайлович. Сейчас подумаю.
– Ну, думай. Чтоб завтра к восьми ноль-ноль человек был на площади перед Поссоветом. Там найдёт Холодцова и пускай вливается в его бригаду. С собой пусть не забудет "тормозок", а то голодным останется, и ведро.
– Понял.
– Я бы так не настаивал и сам ни за что не отдал бы человека, но заболела Валентина Козловская. Сердце прихватило. Подгузин звонит, говорит: с твоего цеха, вот и ищи замену. Так что выручай. Пусть кто-то из твоей смены постоит за честь цеха, – мрачно пошутил Хлопотушкин и отключился.
– Понял… – произнёс Филипп и передал трубку Нине.
– Что, в колхоз? – спросила она, кладя её на аппарат.
Мастер вскинул на неё взгляд. Спросил:
– Поедешь?
– Да хоть счаззз!
Он дёрнул в усмешке головой.
– Ты, как пожарная машина – на любой пожар готова.
– А почему бы нет. Вольный воздух, погода, как на Черноморском курорте… Перебирай картошечку в буртах, сортируй, нарезай… милое дело. Мечта. Может там, какого колхозничка на часок найду…
Филипп опять усмехнулся.
– Не-ет. Ты мне тут нужна. Печь без тебя скучать будет, я.
– Ну, раз так, я остаюсь. Мне без тебя тоже скучно будет.
– Тогда после работы, сходишь к Маше домой и передашь ей распоряжение начальника цеха. В бригаду Холодца. И чтоб с собой прихватила что-нибудь покушать. Кормёжка там за свой счёт.
– А почему я? – с деланным удивлением спросила Нина.
– А кто? Я?
– А почему бы нет? По горячим-то следам, пока муженька дома нет, и заглянул бы.
Филипп, глядя продолжительно на женщину, покачал головой.
– Э, нет. Зачем рисковать и девушку в неловкость вводить? Мы ж с понятием, – подмигнул собеседнице.
– Ладно, схожу, – пообещала Нина, и спросила: – Что мне за это будет?..
Филипп, закинув руки за голову, потянулся. Позевнул с ленцой.
– А что будет? Плата одна: у вас со мной – у меня с вами. Пошли.
И, выходя из пультовой, он сказал ей:
– Когда будешь убираться у печи, уберись в той комнате. А то как-то неуютно в ней с дамой встречаться.
– Ага, счаззз… У тебя теперь есть, кому там прибираться.
– Её не будет и неизвестно сколько. Неужто тебе самой-то непротивно?
– Ланна, уговорил. Ох, умеешь ты нашего брата уговаривать.
Он поправил:
– Сестёр, – и направился к уличному выходу. Она к печному.
Так было безопаснее и менее подозрительно. Вышли порознь, и сбежались за глазами. Тем более в цехе никого, кроме Палыча, да и тот постукивал кувалдочкой где-то в приямке, проверяя пустоту трубопроводов. Опорожнились ли они после остановки цеха?..
5
Маша с работы не шла – бежала. Казалось, её ноги уносили не от грязи и от цеховой и заводской пыли, а от скверны. На территории ДСЗ после дождей даже грязь непролазная безобиднее, поскольку в ней измазывались лишь ноги, и даже не они сами, а обувь, резиновые сапожки. Каким бы слоем она не налипала и как бы глубоко она не засасывала, её тут же смоешь при входе в цех под той же лестницей мрачного коридора, под краном с водой. А пыль, какой бы въедливой и удушливой не была, она стряхивалась, откашливалась. Тут же всё тело, казалось, измазано, оплёвано, поругано. Словно на него накинули вторую кожу в коростах со трупными язвами.
Тело хоть и не чесалось, но его хотелось мыть и мыть, с мылом, с мочалкой, и хоть с порошком. В душевой она уже проделала это, и тщательно. Но та процедура помогла лишь на какие-то минуты. Стоило выйти из душевой, Машу вновь охватывало состояние омерзения. Словно в воздухе витали неосязаемые пылинки и подтравливали сознание. Казалось, вокруг неё создалась обволакивающая плотная аура, и она преследовала, удушала, угнетала. Маше хотелось бежать из этого цеха, завода. Вынырнуть как можно скорее из этой удушающей атмосферы. Но куда убежишь от самой себя? От стыда и унижения? Этого не даст сознание, память…
Она едва успела на служебный автобус. И это к лучшему. Не пришлось болтать с работницами, перетирать чьи-то косточки, когда свои, кажутся, обнажёнными и торчат сквозь одежду. И было не до смеха, не до разговоров. Было вообще не до чего, ни до самой жизни. Если бы не дочь, она бы, наверное, умерла, оставшись в той комнатке одна.
Филипп, проявляя приливы нежности, чувственности, целуя её, на прощание сказал:
– Приводи себя в порядок и чеши домой. В пультовую не заходи.
Она осталась одна, среди старых фуфаек на широкой лавке. Среди всей этой мерзости запустения. Среди разбросанных берёзовых прутьев от мётел на полу. Их привозят в цех для уборки помещения и территории, складируют здесь.
Кроме спавшего в ней жара возбуждения, наступил такой прилив презрения к себе, что, казалось, из такой грязной ямы есть лишь один выход – нырнуть в бункер головой и лететь вместе с отсевом в мельницу под била на измол. Никто не найдёт, и никто не узнает, где она и о тех чувствах, какие переживает её душа и поруганное тело.
И она, охваченная тем чувством, была готова на этот шаг. Но в ней толкнулась… любовь к маленькому существу, толкнулась смехом. Почему-то дочка именно смехом, заливистым, звонким предстала перед ней. И он отозвался в душе малиновым звоном, как поётся в песне. Он и удержал, приклеил к лавке.
Среди сумбура и хаоса мыслей и чувств одна лишь мысль теперь ею владела – бежать! Бежать из этого кошмара.
Этот порыв и двигал. Но слишком след явственный, слишком вязкий. Не-ет, больше она в цех ни ногой…
Автобус был, как всегда переполнен. Машу, когда она протискивалась в него, протолкнули почти в середину салона, где она нашла поручень спаренного сидения и ухватилась за него. Встала, глубоко с облегчением вздохнув. Но тут же ей захотелось от него отдалиться и ввернуться в толпу. У окна на спаренном сидение увидела свекровь! Та смотрела в окно и не заметила Машу.
И Маша тоже поспешила её не заметить. Откуда она? Ведь должна быть на работе, сама же Сашу предупредила, что не сможет с внучкой посидеть до прихода Маши, а тут сидит в автобусе и едет в посёлок. Тут такое пришлось пережить… а она сидит себе преспокойненько, в окошечко поглядывает. Ведь не иначе как к ним едет. Неужто нельзя было позвонить, сообщить! Ни ей, так Саше на работу…
В Маше волной поднялось возмущение, смешанное с обидой.
Отошла она от этого сидения и из-за внутреннего испуга. Побоялась, что Галина Васильевна может по её состоянию, узнать приключившееся с ней несчастье. Казалось, стыд и позор на ней отпечатаны и красной и белой краской. Её, то окатывало горячей волной, то бросало в холод. Поэтому постаралась быть подальше от свекрови, пытаясь затеряться в толпе.
6
Отношения с матерью Саши как-то сразу не заладились. Галина Васильевна работала на базе ОРСа старшим товароведом. Место работы и должность сильно подняло её над обывателями республики Татаркова, как называли остряки посёлок. Она вела весь товар базы, и, следовательно, любителей дефицитов.
Свекровь всегда одевалась хорошо и выглядела модно. Одевала и мужа, он работал на стройке прорабом, двух сыновей и дочку в вещи, которые не всегда были доступны даже в областном городе. За такими товарами в республику приезжали отовсюду. Конечно же, из тех, из нужных людей предприятию и личных приятелей, заранее предупреждённых о новинках и дефицитах. Невестка выпадала из зоны её заботы, но, однако же, не упускала случая бросить неодобрительный взгляд на её вид.
Маша, выйдя из автобуса, тут же нырнула в парковую зону и, скрываясь за рядом акации, тянувшейся вдоль улицы, и деревьев, создающие тень в парке, поспешила по аллейке параллельно с улицей Ленина. Ей хотелось быть первой дома, и выйти навстречу к бабушке, как ни в чём не бывало. Дескать, и без вашей помощи обходимся…
Всё так и получилось. Бабушку они встретили вдвоём с дочкой.
Галина Васильевна с внучкой была всегда ласкова, баловала её сладостями, игрушками. Но при этом с таким видом, как будто мамы девочки нет и бабушка с внучкой вдвоём. Она могла даже не отреагировать на вопросы невестки.
Саша, придя из армии, должен был жениться на подобранной ему девушке. Родители невесты тоже принадлежали к местной элите. Но дети не всегда могут достойно оценить заботу родителей, и, Саша, проявляя характер, уехал в Калугу, где устроился на "Турбинку". Возвращаться в Бауманский институт не захотел. Всё делал как будто бы им назло. И женился вскоре – по их представлениям – тоже им назло на первой подвернувшейся девушке. Молодые и на самом деле познакомились в общежитии, ранее не зная, и не ведая о существовании друг друга.
Маша полюбила мужа искренне, всем своим юношеским порывом, и была очень счастлива. Но возникла жилищная проблема. В городе от завода перспектива получения квартиры светила далёкой призрачной надеждой – дай-то Бог к пенсии. А в ближайшем недалёком – предстояло рождение ребёнка. И поэтому Саша решил возвращаться в Татарково. Там хоть через год-другой, но какое-то жильё получат – дома строятся интенсивно, и бывает, говорят, так, что жилплощадь выделяется даже больше положенной нормы на человека. И к тому же мама с папой, смирившись со своеволием дитя, обещали приютить у себя молодых и поспособствовать в получении временного жилья из обменного фонда.
До получения заветных квадратов разместились в предоставленной им комнате в четырёхкомнатной квартире, предварительно выселив из неё младшую сестру Саши Мариночку. Конечно, первое время хоть и временные неудобства, молодые создали. Но, не возьмёт лихота – не возьмёт и теснота… Средний сын Иван ещё служил в армии.
Маша не работала, и по столь благоприятному совпадению незаметно перешла на роль домработницы. Сама, будучи не обделённой житейской мудростью, хорошо поняла свои обязанности на время проживания в данном сообществе. В течение дня следила за чистотой и порядком в квартире, и на кухне руки находили себе занятия. К возвращению взрослых с работы, на столе был готов ужин, состоящий из борща с мясом, супа ли с вермишелью или гороха, или уха. Из холодных закусок – винегрет, салат. В годы дефицита на мясную и молочную продукцию, холодильник и маленький морозильник "Морозко" не знали пустоты. Маша не была искусницей в поварском деле, но чему обучилась, живя с мамой, и то, что при беззаботной жизни, казалось, проходило мимо её внимания, теперь восстанавливалось в памяти и находило себе место на обеденном столе.
И, как ей казалось, аппетит её блюда не понижали. Особенно свёкор, Николай Иванович, часто нахваливал Машу, выходя из-за стола.
– Спасибо, Машенька, всё было очень вкусно. Замечательно.
Но вскоре ей стал мешать токсикоз. С трудом приготовив еду, она пряталась у себя в комнате. А за месяц до родов просто боялась кухни. Боялась, что вместе с желудком из неё вывернет и плод. Старалась больше бывать на улице, выходя на балкон. И хоть зима была суровой, она на воздухе чувствовала себя лучше.
Но, когда пусто в желудке, тогда становится тесно мыслям в голове, особенно претенциозным. К тому времени Галина Васильевна уже призабыла о сопровождающих беременность недугах, или их тяжесть, и на бездеятельность невестки поглядывала с осуждением. Иногда и высказываясь в её адрес:
– У девочки, похоже, лень вперёд её народилась. – Или: – Да какой там токсикоз?.. Знаем, что это такое, переживали и не раз. Да, Шурик, хлебнёшь ты ещё с ней ушицы по самые ноздри. Не послушал нас, вот и попал, как кур в ощип.