- -
- 100%
- +
Женщины тоже смеялись, в том числе и Разина. Константинова смотрела на неё с недоумением – только что едва не плакала, тут смеётся.
– В общем так, бабоньки, – заговорил мастер, переждав смех коллег, – поскольку так всё не удачно сложилось, идите каждая по своим сменам. Ты, Маша, иди на перевоспитание к Филиппу. (Машу передёрнуло.) Ты, Зина, во вторую смену – к Авдееву. А мы с тобой, Ефросинья Степановна, в ночную. Хватит, будем сельскому хозяйству помогать минеральными удобрениями.
На площадь у поссовета въезжали автобусы. Тем, кому ещё не было отказано в доверии, потянулись к ним, с ленцой, нехотя. Они с завистью смотрели саботажникам вслед.
А над площадью раздавались команды, вдохновляющие "колхозников". Их слышно было за версту, поскольку даже у "мавзолея" отлучённые от колхоза работники, слышали голос гендиректора отчётливо.
– Вы чего тянетесь?! Чего тянетесь? Живей! Подгузин, Тишкин, смотрите за ними там. За каждым смотрите. Не-ет, так дело не пойдёт! Но я научу!..
А время и впрямь было хлопотное. В колхозе "Мир" опять беда с посадочным материалом – в который раз картошка погнила. И зима в этот год была вроде бы не морозная. Беда, напасть прямо-таки какая-то…
Провинившаяся бригада расходилась по заданным мастером направлениям: кто – домой, кто – в цех.
Константинова и Разина некоторое время шли вместе, им было по пути. Маша не могла отделаться от встречи, только что удивившая её: как Ефросинье Степановне так быстро удаётся перестраиваться? Только что едва не плакала, а теперь смеётся?..
– Э-э, девонька, – говорила Разина, сплёвывая с губ невесть что, – это ещё цветики. Бывало так отстирает, что на неделю, а то и на месяц его внушения хватает. Гребёт и старого и малого. Привыкай. Тут они сплошь да рядом такие, крикливые и бедовые, на него, видимо, глядя. Кроме парторга. Но тому, видать, положение не позволяет нашего брата окучивать. Так что, привыкай, если думаешь тут жить и работать.
На Машу, нашла оторопь.
"Буду увольняться! Посоветуемся с Сашей, и бежать отсюда, из райского уголка! Или?.."
Когда она приехала сюда, ей посёлок очень понравился. Чистый, по сравнению с областным центром, раскинувшийся на живописнейших просторах среднерусской равнины, на легендарных местах российской истории, знававшая и половцев, и татар, и поляков, и фашистов. Овеянные славой и доблестью предков и в сочетании с современными постройками, лесопарковой зоной, расположенной внутри населённого пункта, превзошли все её ожидания.
До приезда, она представляла посёлок ничуть не лучше её колхоза, где улицы в жидком асфальте, особенно после дождей. И где самым красивым домом был – одноэтажный деревянный местный клуб, с утоптанной возле него не одним поколением молодёжи земляной танцплощадкой, да школа, тоже приземистая, широкая, тихая из-за всё редеющих учащихся.
Посёлок же распахнулся перед ней сказочным мирком. О чём она не раз говорила Саше и благодарила его, что он привёз её именно сюда. И Крыма не надо – Угра под боком и дикий пляж кругом, где хочу, там и лежу, загораю.
Но ко всему хорошему быстро привыкаешь, будни приземляют. А тут отношения со свекровью не заладились. Но и они не столь подавляли. Всё выравнивалось, или почти всё, с получением отдельной квартиры, пусть не в одном из кирпичных, красивых и светлых домов посёлка, но жильё несколько смягчило напряжение, и скрасила молодым существование. И душа успокоилась.
И вдруг! – вчерашний кошмар, который надломил душевный баланс.
А сегодня – дурость. Что-то об этом она слышала. Мол, у директора на всё ума хватает: и на самодурство, и на благоразумие. И вот она убедилась в одном из этих качеств, и напугалась…
"Или смириться?.." – и этот вопрос отозвался в сознании набатом, предвещающий что-то мрачное и захватывающее дух. И название посёлка – Республика Татаркова – начало ассоциироваться с древним монголо-татарским нашествием, которое осталось в истории Руси, как "великое противостояние". А может и не только в истории. Корни явно где-то здесь прорастают.
В цех идти не хотелось. И стыдно, и страшно.
Вина в нём начала проявляться на следующий день, когда Маша вместо колхоза неожиданно появилась в цеху. Нина позвонила ему из третьего цеха и сообщила о появлении транспортёрщицы. Он тут же, едва ли не бежал по территории завода из второго цеха. Но Маши в пультовой не оказалось.
– Где она? – спросил Нину. – Почему не в колхозе?
– А я почём знаю? У неё и спроси, – не очень любезно ответила та.
– Ладно тебе фыркать. Где она?
– Да не знаю. Убирается, наверно?
Филипп по печному маршу сбежал вниз в машинный зал, к мельнице, и увидел Машу возле Палыча. Тот что-то делал у верстака и она, как маленькая, с любопытством смотрела на его занятие.
Чтобы успокоиться, волнение при её виде охватило его сильнее, он достал сигаретку и с силой во все лёгкие затянулся её дымом. Постоял немного, сделал ещё несколько затяжек и, напустив на себя вид делового и озадаченного руководителя, подошёл к верстаку. Из-за шума мельницы и печи его приближение и присутствие они не сразу услышали. Лишь когда он встал по другую сторону Шилина, она вскинула на него испуганный взгляд, и лицо её побледнело, потом начало розоветь, а глаза наполняться влагой.
Он не вынес её беспомощного взгляда, сам опустил глаза. И, глядя на обгоревший кончик сигаретки, поздоровался:
– Привет, Маша. – И спросил: – Ты почему не в колхозе?
Она кивнула на приветствие и дёрнула плечиком, выразив этим замешательство.
Ответил Шилин:
– Татарков их прогнал. Наказал злостных раздолбаев. Так им и надо, саботажникам!
Филипп вновь поднял глаза на Машу.
– Как это? За что?
Та вновь пожала плечиком, дескать, не знаю…
– Так за картошку. Колупанов платить не схотел, – продолжил Палыч. – Хоть и платит с гулькин нос, но при наших-то заработках и то – давай сюда. Вот Фрося и вся бригада Холодцова перестали после обеда перебирать картошку и резать. Родион Саныч их сёдня, на площади у поссовета, и оттянул. А потом и наказал самым страшным наказанием – прогнал с колхоза. Они все с рыданиями так и бросились врассыпную по цехам. Вот несчастье, – вздохнул мельник. – И как они теперь без колхоза жить будут? Ить, не переживут. Ха! – усмехнувшись, покрутил он головой, прикрытой серой кепочкой. – Как генеральным стал, так чё-нидь да учудит… Хотя и до етого бывало веселил.
Филиппу такое объяснение показалось неправдоподобным, но настаивать на деталях происшествия не стал. Видел, что Маша не в состоянии с ним разговаривать. И он ушёл.
И в этот день, и в следующий, и на протяжении недели, когда бы он не появлялся, Маша тут же убегала к Шилину и не отходила от него, пока Филипп не покидал цех. С этого момента в нём стало вселяться чувство похожее на вину, но не сожаления. Наоборот, теперь им начали одолевать желания ещё сильнее, страсть. И чувство ущемлённого самолюбия – его призирают, его ненавидят. Но он, наученный прошлыми опытами, не спешил. Надо ждать. И ждал.
9
Перед праздниками Крючков преподнёс сюрприз – фельетон в областной газете под рубрикой "Фельетон наших читателей". И назван он был "С шоколадным отливом". Народ анклава он развеселил, порадовал и обнадёжил.
А в сознании Татаркова Родиона Александровича как будто бы что-то стронулось. Как понял Хлопотушкин из беседы с ним.
Одной строчки в газете было достаточно, чтобы сдвинуть с мёртвой точки едва ли не трёхлетнюю проблему. И вообще (быть может?), в этом году этот вопрос закроется. Если получится, то всем жителям Республики надо поклониться Крючкову. И сам Татарков как будто приосёкся, насторожился. Ведь о его анклаве писать никто не осмеливался, ни районные, ни областные газеты – кроме положительных отзывов. Даже появление их сотрудников задолго обговаривалось, и обсуждалась тема или темы их посещения заранее. Это же касалось и представителей центральной прессы. И если вдруг в заявке упоминалось нечто предосудительное, критическое, то тут же подключались отделы по контролю за информацией по закрытым ведомствам. Поэтому журналисты с неохотой брались за подобные материалы. Но изредка приезжали всё же, и уезжали, душевно удовлетворёнными и затаренными под крышку багажника автомобиля дефицитами, особенно во времена перестройки, и после неё.
В последние годы в стране Советов стала наблюдаться нехватка продовольствия, также хорошей одежде и обуви, да и в книгах тоже. Республика Татаркова, благодаря централизованным поставкам из складов Средмаша, на обеспечение пожаловаться не могла. Да и в собственных складах, на базе ОРСа1[1], на всякий случай, генеральный директор придерживал что-нибудь из остродефицитных товаров. А такие случаи время от времени набегали. Особенно дефициты сослýживали хорошую службу, если такие наезды оказывались всё же неожиданными. Из центральной прессы, газет, журналов, или из каких-нибудь органов по расследованию жалоб.
Разбор жалобы начинался с кабинета генерального, а через час-другой с выездом на территорию посёлка, комбината и с непременным заездом на базу ОРСа. Там уже происходил другой разбор, в результате которого, всё что, мог вместить в себя багажник "Волги", погружалось в него, и обе стороны оставались удовлетворёнными. Гости уезжали с уверенностью, что сигнал будет рассмотрен со всех сторон, и будут по ним приняты самые серьёзные меры. Хозяин – с самыми искренними уверениями, что так оно и произойдёт.
Так, или почти так и происходило. Статья о секретном анклаве не появлялась, а жалобщик, и даже коллектив таковых, если не увольнялся с предприятия, то ущемлялся в каких-либо льготах, негласно. Или же находились у них, помимо этих жалоб (а жалоба, одна из тяжких грехов) какие-нибудь ещё грешки, за которые его (или их) можно было наказать, обделив материальными благами, и тем самым осадить, подчинить, приручить.
Каким образом в областной газете оказался фельетон Крючкова, было непонятно. И поэтому, можно было предположить, что у него, видимо, есть некто в областных структурах власти, кто помог прошить заградительную полосу, и опубликовать этот материал. Конечно, о художественных достоинствах тут речи не могло идти, но с тактической точки зрения – ход смелый и важный.
Вначале стали поджидать "громы и молнии". Увольнение Крючкова или какое-либо наказание. Какого-то воздействия на него за его своевольный поступок. Но время шло, проходило и напряжение, и постепенно укрепились во мнении, что Родиона Александровича не всякая критика приводит в негодование, он тоже один из тех, кто понимает её, и принимает. Ему также присущи элементы демократии, разливающейся по стране пенистой волной.
Но Родион Александрович не такой уж и шелковистый, кто знал его ближе. Однако вопрос с водоочисткой назрел давно, и тут хочешь, не хочешь, а "телись", – как он сам выражался, – то есть принимай меры. А эта статейка ему в некотором смысле даже помогла протолкнуть вопрос с финансированием.
В Главке, прочитав её, посмеялись и дополнительно выделили необходимую сумму. Как же, пресса – четвёртая власть. А раз эту стряпню пропустили в области, значит, обком партии этот вопрос будут держать на контроле. И тут будет не до шуток. И может так статься, что и Средмаш не поможет. К самому прилипнет шоколадный загар.
Крючков, сочиняя статью, опирался на действительный факт – вода из кранов на кухни, в ванные текла крайне непригодной. Для приготовления пищи и питья жители её фильтровали через вату, через активированный уголь, через всякие хитро мудрые устройства, такие как керамические насадки, появившиеся в продаже в магазинах Калуги. Словом, выходили из положения каждый по-своему, и для приёма в пищу "шоколадную" воду старались очищать. Но для ванн – таких приспособлений по очистке воды отыскать было сложно. А те, что применялись на кухнях, явно не справлялись. Тут на стирку, на купание детей и взрослых она шла напрямую без очистки. Порой на балкон вывешивалось бельё, на котором просматривались следы напоминающие узоры "детской неожиданности". Ещё, знающие люди, называли такую воду в ваннах – грязелечебницей. И в том заложен был ироничный подтекст, поскольку от лечения в этих ваннах почему-то наступала весёлая жизнь, нападал зуд, и люди проводили на теле массаж, а у некоторых жителей появлялась и аллергия.
Летом люди выходили из положения: отмывались от бытовой воды в водах Угры. Зимой – в банях у себя на даче, у кого столь завидные сооружение имелось, или ездили за три-пять километров в соседний посёлок – в общественную баню.
За зиму Крючковы и другие жители намучились с грязелечением.
10
Поселковая котельная находилась за три километра, на производственной площадке, в окружении ДСЗ и его цехов. И вода из неё поступала равно как на бытовые нужды жителей республики Татаркова, так и в производственные цеха комбината.
На Керамическом заводе, при приготовлении раствора "шликер", применялась обычная холодная вода из подземной скважины, как летом, так и зимой.
В чаны-ванны из трёхсоткилограммовых мешков засыпался серо-голубой порошок. После определённого процесса подготовки, – нагрева до высоких температур, с выдержкой по времени, – глиняная масса через магнитно-электронные сита перегружалась в ёмкость – пропеллерную глинобалтушку. Туда же добавлялось стекловидное тело, обычный силикатный (канцелярский) клей в достаточном количестве и подавалась вода.
Зимой холодную воду из скважины, находящуюся за несколько сот метров от завода, перехватило морозом, и мало того – разморозило трубопровод, – он не был заизолирован, не утеплён пароводяными змеевиками.
Процесс приготовления шликера стал на грани остановки. Но на этот случай на заводе нашлась в запасе «палочка-выручалочка» в виде изворотливости и изобретательности.
А всё гениальное решается просто.
По предложению технолога завода Плохина, к штуцеру трубопровода горячей воды, идущей на отопление цехов Керамического завода, был присоединён резиновый шланг, а другой его конец – к штуцеру глинобалтушке. И – процесс пошёл. Сменный оператор подходил к вентилю, открывал его, и вода на полное сечение патрубка устремлялась в аппарат.
О том, что на керамике разморозили трубу на подаче воды в глинобалтушку, знали все, от рядового оператора, до генерального директора, за что директор завода «керамики» попал Генеральному на «крючок» – тому на стол легла смета на проведение ремонтных работ. И как всегда не вовремя – тут каждый рубль экономишь на строительство домов, а они с какой-то там трубой… Время шло, смета не подписывалась, а потом и вовсе махнули рукой на этот вопрос: ему не надо, а нам и подавно, пусть думает…
Обратный клапан (запорный механизм) в этой технологической схеме не предусматривался. И если бы был, то он не позволил продукту, шликеру, обратным ходом из ёмкости попасть в трубопровод горячей воды – клапан перекрыл бы патрубок. Да и схема эта, предполагалась быть временной, на день-два, на сутки, трое. Но прошли трое суток, неделя, месяц, а там уже дотянули бы и до весны… По теплу удобнее заниматься размороженным трубопроводом и достать глубинный насос.
Но всякую идею может погубить непредвиденный случай, поскольку "абы как" и "как-нибудь" не всегда срабатывает, на практике они всегда голые, беспомощные пред непредвиденными обстоятельствами. На «авось» и «как-нибудь» всегда приходит неожиданно «аллес капут». И если НИИ, создававшее это производство, всё учло, потому и начертила чёрным по белому данный прибор на трубе в схеме проектной документации, а строители поставили его на этот трубопровод. То местному рационализатору было невдомёк, что время от времени отопительная система может внезапно останавливаться, как и всякое хронически больное производство.
Что и произошло – котельная вдруг аварийно остановилась в конце зимы. И для ремонта потребовалось опорожнить трубопроводы от воды из-за опасения их размораживания. Вода из системы водоснабжения завода пошла обратным ходом на котельную, в дренажную систему, отчего в самой трубе горячего водоснабжения создался вакуум. А в таком состоянии всякий аппарат старается его заполнить, всосать в себя всё, что легко всасывается – от воздуха до шликера.
Разумеется, остановка котельной проводилась в глубокой тайне, как и всякий стратегический манёвр местного значения – на час, на полдня, на сутки народ и производства оповещать не обязательно.
И потому, когда операторы "керамики" спохватились, что в глинобалтушке шликер удивительным образом куда-то исчез и почти весь из ёмкости, то были крайне удивлены. Как, куда и почему?.. Стали искать в днище дырочку. Но она оказалась в другом месте.
На котельной, проведя соответствующие мероприятия по ремонту оборудования, запустили котлы и подали в магистрали воду. И вода привычными маршрутами из бойлеров, резервуаров и котлов пошла по периметрам, по двум направлениям – на промышленную зону и на жилой комплекс.
Долго люди не могли понять: как и откуда из их кранов на кухнях и в ваннах появилась вначале с голубым оттенком водица, которой страшно умыться? Позже, тёмная с неприятным болотным запахом.
Раствор, попавший в систему отопления, можно было бы ещё вымыть из трубопроводов, но на тот момент не последовало общей авральной команды – открыть кингстоны! – то есть краны. Промыть, продуть системы водой! Да и кто мог предположить, что шликер, разведённый сотнями тонн воды, пойдёт не по назначению?..
В данный момент не все жители были в своих квартирах. Кто-то на работе, кто-то в отпуске, кто-то смиренно спал после ночной смены. И потому раствор растёкся по всей системе и отопления и на бытовые нужды, и производственные объекты, оседая на стенках труб, закоксовывая их, и так плотно, что сквозь него в отдельных трубах едва прошла бы швейная иголка. Отчего в квартирах снизилась температура, почти до ноля градусов, поскольку зима ещё продолжалась и, как назло, с крепкими морозами.
Конечно, это не была блокада в прямом смысле, как в Ленинграде в годы Великой Отечественной войны, до смерти никто не околел, кроме цветов. Однако время и средств положены такие и столько на замену трубопроводов и батарей в квартирах, кабинетах того же управления предприятия и заводов, что на эти затраты можно было бы изготовить два-три бойлера2[1] на котельной и отремонтировать на керамическом заводе не один десяток трубопроводов с обратными клапанами и глубинными насосами вкупе.
Даже заменив в жилом массиве часть труб и трубочек в квартирах, это не помогало – вода была ржавой, с примесями и запах по-прежнему, напоминающий туалетное амбре. Очистные сооружения и бойлеры оказались тоже заполнены шликером. В них вода застаивалась, не очищалась, тухла, отчего на самой котельной распространился не совсем приятный туалетный дух. И заменив стояки горячей воды в одном-двух подъездах жилого дома, они через месяц-полтора вновь забивались той же дрянью, поскольку в других подъездах и домах она продолжала циркулировать по трубам мутной струйкой. Силикатный клей, находящийся в шликере и известняковые взвеси в воде, создавали плотные отложения на стенках труб и трубочек – они просто закоксовывали их.
С промплощадкой поступили проще – её отключили от отопительной системы совсем. Отчего в цехах и заводах увеличился расход электроэнергии, так как во всех кабинетах, мастерских и складах были включены электрообогреватели, и большей частью – собственного изготовления. Что привело ещё к дополнительным финансовым расходам по замене проводки в помещениях и оборудования в электрощитовых, и на подстанциях – они сгорали из-за перегрузки электроэнергии.
Для того чтобы заменить оборудование на котельной, нужны были средства во много раз превышающие те, что уже потрачены. А накапливать их не было возможности – надо строить новые дома, производственные объекты. И вопрос с восстановлением отопления жилого массива и нормального водоснабжения завис на годы.
Таким образом, рационализаторство, разгильдяйство и экономия на малом привели к колоссальным убыткам в большом.
Но Средмаш выручил, правда, несколько поздновато, после статьи в газете.
11
О всех перипетиях данного происшествия Геннадий Крючков не знал. И не вник в сложность "насущного момента", и потому, прожив в посёлке год, натерпевшись, помёрзнув сам и дети, помывшись в воде, от которой день-другой чешешься, как "шелудивый поросёнок", он сел за статью.
В какую из газет её послать? – он долго раздумывал. Но наполненный до предела возмущением, и сочувствием к посельчанам писал её не без доли иронии и сарказма. И отвёз в областную газету "Знамя". Почему-то решил, что именно в неё следует, в партийную и главную газету области. Видимо, предполагал, что Татарков является членом бюро райкома, поэтому в районке её не пропустят.
И ему повезло. В субботу дежурным по редакции был Шапкин Василий Иванович. Как потом выяснил – заведующий общим и литературным отделами.
Василий Иванович, читая статейку, вначале хмурился, потом не выдержал и рассмеялся.
Гена, украдкой следивший за редактором, встревожено напрягся – сейчас просмеёт и выгонит! Это же его первый опыт, и, наверное, корявый. Почему бы и не посмеяться? И он насупился, опустил голову.
Однако нет, редактор дочитал до конца его три тетрадных листочка. Платком вытер глаза и обратился к писателю:
– Геннадий Миронович, вы где-нибудь обучались письменному ремеслу, или это у вас экспромт? – голос Шапкина был спокойный, глаза, хоть и поблескивали, но были внимательными.
– Да нет… Так, стишками баловался иногда в школе да в армии в стенгазетах. Да иногда жалобы людям помогаю составлять....
Василий Иванович покачал головой с чёрной седеющей шевелюрой.
– Да… Ну, что же. Давайте так поступим. Первое – вы распишитесь под своим опусом. И второе – я предлагаю юмореску переименовать. У вас она "С африканским загаром". А это, знаете ли, никак не вяжется с нашими климатическими условиями. Если озаглавить, скажем, "С шоколадным отливом"?
Гена несколько приободрился – неужто примут? И с готовностью тряхнул головой.
– Поясню. Шоколад всё-таки более доступен, во всех магазинах. И вы пишите, вода у вас с кранов течёт и цветом напоминает жидкий шоколад, кофе. Или вам не нравиться?
– Да нет, почему же?.. По-моему, тоже хорошо.
– Так будет более приземлённо.
Василий Иванович ещё раз внимательно посмотрел на собеседника.
– А попробуйте написать рассказ. На любую тему и любой жанр. Можете мне прислать по почте, или вот так привезти, как сейчас, когда поедите в Калугу.
Крючков пожал плечом.
– Не знаю, получится ли?
– Ну, если захотите, то должно. Тут же у вас получилось, и неплохо.
– А что, эта статья… она годится?
– Годится. Небольшие правки, конечно, требует, но это уже наша забота. Грамматику подтянем, препинаки проставим.
И опытный журналист Шапкин потратил на беседу с писателем ещё полчаса, стараясь выяснить подробности проживания в процветающей республике Татаркова. Хоть и секретный объект, скрытый, но слухи о нём широкие.
Геннадий отвечал:
– Посёлок неплохой, в смысле его расположения. Дома растут быстро, думаю, через год-другой я тоже получу квартиру.
– А сейчас, где живёте?
– В однокомнатной подменного фонда. Нас четверо, я, жена, мальчик и девочка. Стою на расширении. Боюсь только, вот за эту вот статейку не лишили бы. Но и жить в таких грязных условиях уже невмоготу. Две конференции было, одна в прошлом году, профсоюзная и вот, по весне, колдоговорная, – люди спрашивают:
– Родион Саныч, когда же у нас вода нормальная из кранов пойдёт? Невыносимо так жить!
Он отвечает:
– Вы об этом Плохина спросите. Он знает, – шутит Татарков так. – А если серьёзно, то – думаем. Дело серьёзное, я понимаю, и с кондачка его не возьмёшь. Вот поднакопим деньжат, возьмёмся и за воду. Слово даю – решим вопрос.
– …А на деле – всё по-прежнему. Вот и не выдержал, написал крамолу.
Шапкин улыбнулся.
– Тут на фельетон похоже. С юморком, остро. Вы не возражаете, если мы его фельетоном пропустим?
– Да нет, почему же. Хоть как, лишь бы помогло. А точно пойдёт в газету?
– Пойдёт, не сомневайтесь. К нам на вашего директора ещё немало писем поступает. В том числе и по шоколадной воде. И ваша статья как раз вовремя. Ждите, может быть, в субботний номер и вставим.
И, уже прощаясь, редактор вновь вернулся к предложению:
– Так что, Геннадий Миронович, попробуете себя в литературном жанре, в рассказах, в юморесках, в стихах?
Крючков смущённо пожал плечами.
– Да какой из меня писатель.
– Ну, не скромничайте, не скромничайте. Мне виднее – есть в человеке данные или нет. А в вас они скрыты. Развивать надо. Жили бы в Калуге, походили бы к нам, у нас при редакции есть литобъединение "Вега". Его ведёт Валя Волков, писатель и поэт.
– Хорошо бы, конечно. Да живу далековато, не наездишься. Это уж тут подпёрло – настрочил.