Все африканские демоны

Глава первая

Замиль всегда считала, что видела эту жизнь с изнанки и без прикрас. Ей нравилось смотреть так на себя – крыса со дна, злая и хитрая. Такую можно презирать, но попробуешь схватить – укусит.

Этой мыслью она часто тешила себя в мучительные минуты сомнений. Да, пусть вечерами её мнут потные руки богатеньких сластолюбцев, но лишь потому, что она сама им позволяет. Всем нужны деньги, вот она и зарабатывает, как может. Но тот, кто обидит её, быстро узнает, чего стоит девочка, выросшая в трущобах.

И вдруг оказалось, что трущоб – настоящих трущоб – она не знает и никогда не видела. Вся её прежняя жизнь в Мадине выглядела упорядоченной и спокойной, по сравнению с головокружительно крутящимся омутом Африки. Котону, этот странный город, в котором она оказалась вопреки своей воле, уже восьмой рассвет встречал её веселым многоязыким гомоном, расплавленным сиянием солнца в синем до рези в глазах небе, легким морским ветерком, пропитанным влажной жарой и тысячью пряных ароматов. А Замиль, оглушенная волной новизны, силилась постичь это место, так разительно отличавшееся от всего, что она видела в своей жизни.

Начать хоть с чудовищного контраста между центром и окраинами. Она поехала на Von Filaas в первый же день, вместе с Джайдой, потому что, еще во время их «карантина» в порту, смогла немного вызнать про этот центральный район. Из того, что Замиль прочла, выходило, что там вздымаются, сияя огромными тонированными окнами, башни корпоративных зданий, гостеприимно распахиваются прозрачные двери торговых центров, мерцают, обещая запретные наслаждения, вывески ресторанов и баров. Пусть не Европа, но что-то хотя бы похожее старый мир. Замиль ожидала встречи с ним, как сельский ребенок – поездки в парк развлечений.

Все оказалось и так, как она себе представляла, и совершенно иначе. Да, центральные районы, названия которых звучали магическим заклинанием – Von Filaas, пляс–д’Этуаль, Водж – ослепляли, от них захватывало дух. Но и подавляли они ничуть не меньше. По идеально уложенному асфальту скользили лимузины, каждый – как переливающаяся драгоценность на колесах. Замиль не могла определить марок, но понимала, что автомобили очень, очень дорогие.

Из припаркованных машин выходили люди – мужчины в безупречных костюмах никогда не виданного ею покроя вели под руку женщин, бесстыдно сверкавших голыми локтями, коленями и россыпью самоцветов на перстнях, серьгах и ожерельях. Иногда, впрочем, женщины дефилировали и сами – выглядя оттого ничуть не менее уверенно. Они проходили сквозь вертушки торговых центров, охраняемые входы корпоративных зданий, перед ними услужливо распахивали двери ресторанов – и Замиль узнавала запах, шлейфом тянущийся за обитателями центра Котону. Так пахли большие деньги. Даром, что ли, шесть лет она ублажала богатых торгашей, чтобы теперь не понять, кто перед ней?

Люд в центральных районах был пестрым – она встречала белых, похожих на неё саму, африканцев, китайцев, людей, чье происхождение даже не могла сходу определить. Они отличались внешним видом и одеждой, но было у них и нечто общее – походка, взгляд, жесты, выдававшие хозяев жизни, людей, уверенных в своем статусе и банковском счете. Общим было и откровенное пренебрежение, с которым они смотрели на Замиль и Джайду, робко державшихся за руки и оглядывающихся по сторонам.

В один бар – а Замиль твердо решила попасть в настоящий бар и отведать алкоголь – их вообще не пустили. В другой они все–таки зашли, показав деньги, и посетители косились на них, как на ярмарочных обезьянок. Замиль заказала им по коктейлю, ткнув пальцем наугад. Вкус был волшебный – она даже не представляла, что напитки могут быть такими, и, смакуя коктейль по глоточку, Замиль вдруг поверила, что её мечты сбылись. Она в «старом мире», и теперь ей будет доступна свободная и радостная жизнь, которую отнял у неё проклятый Халифат.

А потом им принесли счет.

На борт «Грифона» они вернулись ошеломленные и подавленные. Джайда спустилась в кубрик, а Замиль осталась стоять на палубе, опираясь на поручни, мрачно глядя на веселую суматоху порта. Где–то вдалеке надрывался на непонятном языке громкоговоритель, недалеко от них по трапу заходили на обшарпанный катер пассажиры, темнокожие мужчины в потасканной рабочей одежде. Как коротко объяснил им Стефано, портов в Котону три – один для огромных теплоходов и океанских лайнеров, второй для нефтяных танкеров, и третий для местных рыбацких судов, пассажирских катеров и заграничных гостей низкого уровня важности. Вроде них. Замиль стукнула кулаком по поручню и от души выругалась по–датски.

– Потратилась? – сочувственно спросил подошедший откуда–то сзади Стефано. – Я про центр Котону немного слышал. Там в ресторанах оставляют за раз столько, сколько другие тут в месяц не получают.

Замиль угрюмо посмотрела на него исподлобья.

– Расскажи мне про Котону, – тихо попросила она, – все, что знаешь. Откуда здесь это все. Как появилось, и… как тут жить.

– Поздновато ты вздумала расспрашивать, – по лицу Стефано пробежала косая усмешка, – а ведь за поездку было достаточно времени.

Она неопределенно пожала плечами. Да, конечно, Стефано прав – могла бы расспросить его и раньше. Но большую часть их поездки Замиль хандрила и валялась на кровати, изнывая от морской болезни и жалости к себе. Редкие же приливы энергии тратила на то, чтобы разобраться, где можно обменять деньги да на что потратить. Она много фантазировала, что сделает, оказавшись за пределами Халифата. И только оказавшись в Котону, осознала, что не знает и не понимает этот новый мир.

– Ну, насколько я знаю, началось это примерно так… – заговорил Стефано и Замиль вся обратилась в слух.

Она поняла не все из того, что он ей рассказывал. Впрочем, то, что касалось прошлых дней и африканской истории и было ей не особо интересно. Вроде бы, устанавливая свою власть в Западной Африке, махдисты решили не присоединять к Халифату побережье, где мусульман было мало, а вместо этого устроить своего рода гетто, куда сгоняли тех, кто не принимал нового пророка. Рассчитывали, видимо, что кяфиры будут там гнить в малярийных болотах, не создавая никому проблем, но просчитались. В прибрежных водах нашлась нефть. В перепаханном войной мире, который теперь надлежало восстановить – спрос на эту нефть. Это был первый шаг, вырвавший Новую Дагомею из нищего прозябания. Но потом последовал и второй. Великая катастрофа разорвала связи между разными частями мира, перетянула жгутами старые артерии. Однако миру нужен кровоток, любое тело без него умирает. При чем же здесь Котону?

– Ну и вот, – объяснял Стефано, – здесь просто сошлось всё сразу. Сначала на побережье обнаружили нефть, много нефти. А это деньги. Из того же Китая, где как раз начали сколачивать свой Нанкинский блок, первые покупатели и пришли. Плюс здесь тогда скопилось очень много людей, которые умирали от голода, и их нанимали работать буквально за еду. На их горбу выросли нефтеперерабатывающие заводы, деловые районы, компаунды для переселенцев. А потом оказалось, что эта африканская дыра годится не только чтобы нефть качать, но и чтобы заключать теневые сделки. Ибо не могут же принявшие Обновленное Учение напрямую торговать с гнусными грешниками из Беззаконных земель, да еще их нечистые руки пожимать при этом. Но кто сказал, что нужное нельзя получить через посредника? В Коране такой суры нет, говорят они, да и Махди напрямую не запрещал. В этих тропических водах, – и Стефано ткнул пальцем за борт, где в подернутой маслянистой пленкой воде плавали окурки, банановая кожура и бумажные стаканчики, – грязные товары грешников отмывались и становились чистыми достаточно, чтобы предложить их правоверным. Котону стал городом–посредником, городом–маклером. Повторилась история со Швейцарией во Второй мировой войне.

При этих словах Замиль вздрогнула. Её безумный отец незадолго до смерти пару раз заговаривал о внезапном росте Котону и Новой Дагомеи. И он тоже говорил что-то вроде «всем нужна нейтральная Швейцария». Так может, он был не так уж и безумен? Замиль потрясла головой, словно отгоняя от себя его образ – дрожащие руки, покрасневшие глаза, спутанные сальные волосы, – и спросила у Стефано:

– То есть здесь вертятся большие деньги?

– О да! – Стефано опять мрачно усмехнулся. – Можешь не сомневаться, здесь много людей с очень тугим кошельком. Но людей с голым задом все равно в разы больше. Как, впрочем, и везде. Так уж устроен мир.

Замиль не интересовали философствования. Куски головоломки начали потихоньку складываться в её голове.

– Вот почему там, в центре, все так дорого и так… – она поискала слово и, не найдя лучшего, закончила, – блестяще.

– Там живет народ со всего мира, – Стефано кивнул, – но только те, у кого есть деньги на жизнь там. Нам–то она не светит. И, кстати, о жизни. Ты собираешься жилье искать? В кубрике «Грифона», согласись, тесновато. А мне нужно команду набирать на лов. Вот, завтра пойду договариваться.

Замиль, конечно, понимала, что с «Грифона» им придется съезжать, да ей и самой уже поперек горла стоял и их тесный кубрик, и Салах с Таонгой. Только Джайду она еще как–то терпела, даже привязалась к ней по–своему.

Найти жилье в городе, где она не знает никого и ничего, начиная от языка его жителей, оказалось нелегкой задачей. Замиль умоляла Стефано дать им немного больше времени. Хотя почему им? Джайду он ни разу не упоминал, говоря с ней о её переезде, словно к ней его слова не относились. Но Замиль для себя решила, что Джайда уедет с ней – прежде всего потому, что очень боялась остаться совсем одна.

И вот, неделю спустя после их разговора, она шла по людной улочке района Фиджросе, по детской привычке скрестив пальцы, чтобы хоть на этот раз получилось. Не с работой, так с жильем, хотя лучше бы и с тем, и с другим.

Замиль, конечно, понимала, что районы, где живет беднота и рабочий люд всегда будут отличаться от тех, где обитают толстосумы. Так было и в Мадине, да наверняка и в любом другом городе мира. И все же контраст между центром Котону, сверкающим словно бриллиант в колье, с одной стороны, и прилегающими к порту Гангбе районами с другой, поражал. Это даже не другой город, а, как будто, другая страна. Удручающе однообразные улочки петляли и пересекались, и скачанная на наладонник карта мало помогала в них ориентироваться. На какую улицу не поверни – все те же трех– пятиэтажные блочные дома, обшарпанные, с исписанными стенами и висящим на штырях перед окнами бельем, заправочные станции, где полуголые автомойщики разливали бензин в баки древних автомобилей, дешевые едальни со столиками под зонтами, лотки, где над фруктами и закусками кружились рои мух. Пахло бензином, потом, подгорелым жиром, подгнившими фруктами, а иногда и мочой. И это при том, что о районе Фиджросе отзывались еще как об относительно благоустроенном – по сравнению с расположенным дальше Хауенуссу, куда она боялась даже заглядывать.

И где–то здесь ей придется жить. Живот у Замиль подводило от нехорошего предчувствия, и где–то в душе занозой саднило сомнение – так стоило ли уезжать из Мадины? Стоило ли оно всего того, через что пришлось пройти или еще придется?

Погруженная в свои мысли, Замиль вскрикнула от неожиданности и отскочила назад, когда на перекрестке вдруг выкатил древний автомобиль с открытым кузовом, и, едва не отдавив ей ноги, развернулся. В его кузове подскакивали ящики с фруктами. Она выругалась по–итальянски, вторя прохожим, которые, как и она, шарахались из–под колес. Водитель, толстый чернокожий мужчина в засаленной майке, явно их слышал, ибо бокового окна в его колымаге не было, но, не утруждая себя ответом, лишь газанул, выбросив облако едкого дыма, и поехал дальше.

Замиль криво усмехнулась. Культура езды Мадины, которая, как хором говорили все «старые люди», сильно упала после присоединения Острова к Халифату, казалась почти образцовой по сравнению с тем местной. Здесь и проезжая–то часть от тротуара не всегда отличалась, непрерывный поток людей, дряхлых машин, велосипедов и даже влекомых печальными осликами тележек, никто и никак не регулировал. Иди как хочешь, а если задавят – сам виноват. И здесь ей предстояло жить.

На самом деле она могла бы, конечно, поискать что-то лучше – хотя бы Гангбе. Прилегающий к порту район, казался ей куда приличнее, но…все упиралось в деньги. Сколько–то у неё было, конечно – сбережения из Мадины, плюс её небольшая доля от продажи их «компромата». Наверное, можно будет заложить и пару захваченных с собой золотых украшений. Да только надолго ли этого хватит? На три месяца, пусть на четыре, даже на пять, если ужмется – а потом что? И Замиль до тошноты боялась, что придет день, когда ей придется предлагать другим то же, что она предлагала в Мадине – свое белое чистое тело. При мысли о том, как её будут лапать руки этих черномазых босяков, снующих туда–сюда по этим трущобам, она ощущала почти физическую тошноту. А значит, надо найти этот проклятый перекресток.

Замиль так настойчиво искала это место потому, что пару дней назад в портовой закусочной услышала обрывок арабской речи. Тут же навострив уши, она завертела головой по сторонам – и увидела, кто говорит. Трое мужчин, выглядевших как берберы, говорили на каком–то бедуинском диалекте, сидя за липким столиком и макая в острый соус местные клецки–акпан. Вот уж никогда не думала, что ей будет трудно заговорить с мужчинами – ей–то! – но все же пришлось сделать усилие, чтобы встать и подойти к ним.

Как бы ни воротило Замиль от Халифата, как бы она ни ненавидела в душе Государство Закона – это было единственное, что она знала. Здесь же, в Котону, она вдруг почувствовала себя чужой, чужой настолько, что временами хотелось плакать. Мало того, что она была белой как молоко, и все вокруг пялились на неё с неприязнью или похотливыми ухмылками, мало того, что она ничего не понимала в здешней жизни, – так еще и не могла говорить с людьми. Французский Замиль немного разбирала на письме, за счет сходства с итальянским, но на слух ухватывала только отдельные слова. Африканские языки звучали для неё обезьяньим лопотанием. Она почти ежедневно попадала впросак, потому что не понимала окружающих, и это приводило её в отчаяние. Но с этими мужчинами она хотя бы могла поговорить.

Мужчины оказались магрибцами, которых занесло сюда на заработки. Сначала они смотрели на неё с недоверием, но постепенно разговорились и сообщили, что магрибская община здесь есть, назвали ресторан, где те обычно собираются. Вытянула из них Замиль и то, что рядом с рестораном можно было снять жилье – мужчины называли это auberge. Услышанное окрылило её – настолько, что под конец она даже не обратила внимание на то, что один из них прямо предложил ей предоставить кров в обмен на постель. Жизнь есть жизнь, а от мужчин ей и не такое приходилось слышать.

Трудно сказать, Замиль в итоге нашла перекресток или он её. Она битый час кружила по улочкам, карта больше сбивала, чем помогала, а чуть не каждый второй мужчина считал нужным бросить что-то сальное ей в след (один, не стесняясь, хлопнул её по ягодицам). Она чувствовала, что еще чуть–чуть– и просто встанет посреди дороги и будет плакать. Чистое упрямство и нежелание побитой собачкой возвращаться на «Грифон» гнало её вперед – и вдруг, выйдя из–за очередного поворота, Замиль увидела перекресток, вывеску De Koungbe на французском и, рядом – арабскую вязь. Все, как ей говорили.

Ресторан выходил на улицу широкой верандой с ограждением по пояс, на его вывеске был нарисован кальян, оплетенный змеей, но Замиль сейчас интересовал не он. Как там говорили те мужчины – обойти ресторан, и за ним, во дворе, оберж.

Это французское словечко Замиль и в Мадине слышала от магрибцев, такие дешевые гостиницы росли как плесень по окраинным районам, где селилась беднота из Мавритании или Марокко. Она особо туда не совалась – не было нужды, но сейчас…

Обойдя ресторан, Замиль мрачно уставилась на внутренний дворик – легковой автомобиль неизвестной марки с побитым бампером, турник, кривой столик, за которым сидели трое мужчин со стаканчиками чая. Наверняка это здесь, но как же здесь все похоже на Халифат! Хотя, если тут собираются магрибцы, чего еще ожидать. Замиль перешла через дворик и увидела, что навстречу ей поднялся ранее незамеченный мужчина – темнокожий, пожилой, с проседью в колючей щетине. Он крикнул ей что-то по-французски, и Замиль напряглась.

– Вы говорите по-арабски, сайиди? – спросила она с надеждой.

Мужчина остановился и посмотрел на неё – удивленно, как ей казалось.

– А что же такая белая и сладкая девочка не говорит на языке белых господ? – спросил он её по-арабски, Замиль узнала марокканский диалект. – И что же она ищет здесь?

– Я ищу жилье, – коротко ответила Замиль. Пусть себе пялится – только бы вышло!

– Жилье, значит. – Мужчина почесал себе подбородок, словно решая трудную задачу, и сказал. – То есть ты сама?

– У меня нет мужчины, – кивнула Замиль, стараясь выглядеть деловой. – Но я с подругой. Комнату на двоих. Так можно?

– Значит, не говоришь по-французски, – мужчина рассматривал её, словно никак не мог сложить в голове воедино её внешность, язык и одежду, – и ищешь жилье.

– Да, сайиди. – Вымотанной поисками Замиль очень хотелось вспылить, но она изо всех сил заставляла себя говорить вежливо. – Мне нужна комната.

– Белая, а не говоришь по-французски. Еще и одета как еве. Ну что ж… надо тебе к хозяйке.

Раздраженной Замиль казалось, что она слышит, как скрипят у мужчины извилины, и она мысленно выругалась по–датски. Хозяйкой оказалась дородная чернокожая женщина, и Замиль напряглась, ожидая новых расспросов, но та не проявила любопытства. «Двадцать дагомейских франков в день, деньги за неделю вперед», – сухо сказала она, когда Замиль объяснила, что ей нужно. И вот, десять минут спустя, Замиль уже стояла в дверях, и осматривала своё новое жилище.

Увидев хозяйку, она сразу вспомнила о Таонге и её ночлежке в Марсале. Сейчас же, глядя на комнатку с двумя постелями, убранными застиранным покрывалом, на обшарпанный деревянный столик и захватанное пальцами круглое зеркальце над ним, подумала, что в Марсале–то было получше. Но выбирать не приходится. Ей теперь здесь жить – пока не найдет, как разбогатеть да съехать из поганой дыры. Вздохнув, она повернулась и вышла из комнаты, закрыв за собой хлипкую дверь. Что ж, здравствуй, новый мир.

– Где здесь можно поесть? – спросила она у хозяйки, которая сидела в плетеном кресле, елозя пальцами по наладоннику.

– Ресторан открыт с восьми, – ответила та, не отрываясь от экрана.

Глава вторая

– Я смотрела какие здесь цены, – сказала Таонга. – Примерно пыталась переводить на истинные денары. Того, что будет посылать мне Салиха, хватит либо на съем квартиры, либо на еду. Не хочется совсем её без прибыли оставлять. У меня есть, конечно, немного денег на счету…

Салах вернулся на «Грифон» и объявил Стефано, что съезжает – он нашел жилье. После чего предложил Таонге немного прогуляться. Она согласилась с радостью, втайне надеясь, что тот приведет её в какое-то укромное местечко, где можно будет, наконец, заняться любовью. Но вместо они пришли в небольшую забегаловку на краю порта, где Салах заказал им по кофе со льдом – после чего заговорил с ней о Котону.

– А где ты меняла деньги?

– Возле главного здания порта стоят менялы. Я сначала разбила у них чуть–чуть, чтобы проверить что не обманут, а потом разбила чуть больше. А дальше по улице есть банк, и, кажется, там можно получить деньги из Даулят–аль–Канун, но я не знаю…

Она не договорила. Не потому, что не вспомнила вовремя арабское слово, а потому что её глодала обида. Салах спрашивал её, как она собирается тут жить и на что, совсем не так, как мужчина говорил бы об этом со своей женщиной. Но с чего она вообще вообразила…

– Здесь подлый курс. – Салах пожал плечами. – Я сталкивался с таким. Это было лет десять назад, но, кажется, ничего особо не изменилось. Получить деньги из банка Халифата можно, но они сдерут свою мзду, шакалы. В общем, хорошо, что пока есть на что жить, но я бы на твоем месте задумался, как можно зарабатывать.

Таонга уже раскрыла рот, собираясь спросить: «А разве мы не будем жить вместе?», но в последний момент осеклась, и поднесла к губам стакан с холодным кофе.

Больше двух недель прошло с того дня, как Таонга увидела его лежащим на полу складского помещения в Хергле, в пропитанной кровью рубахе и с жуткой гримасой боли на лице. Салах выздоравливал, уже одеваясь и перемещаясь без посторонней помощи, хотя его плечо и рука все еще не обрели полную подвижность. Но, по мере выздоровления он все больше отдалялся от неё. Таонга не отходила от него днями, ловя малейшие проявления нежности и признательности, – но мавританец, похоже, нуждался в этом все меньше и меньше. Он снова уходил в свой мир и не звал её за собой.

Погруженная в свои печальные мысли, Таонга пропустила его следующий вопрос.

– Что, прости?

– Говорю, арабский тут мало кто знает, таких людей искать надо. А так – либо французский, либо эта их тарабарщина. Хорошо еще, что по-французски я немного говорю. Твои же родители были откуда-то отсюда, верно? Ты знаешь какой-то здешний язык?

– Мы из Нигерии, – ответила Таонга хмуро. – Я немного говорила с родителями в детстве на иджо, но потом они стали говорить с нами по-итальянски, и я почти все забыла. Местных я не понимаю вообще.

– Плохо.

Да уж ничего хорошего. Салах сказал, что сейчас ищет, куда бы им переехать, – и Таонгу обрадовало это «им». Значит, он все–таки не выгоняет её прочь из своей жизни. Но говорит с ней так сухо, больше о делах, о деньгах… не то чтобы Таонга нуждалась в нежных слова. Словам она не очень верила – уж сколько ей самой пришлось говорить мужчинам, что те хотели слышать, словно читая выученное стихотворение. Но привязанность мужчины проявляется не только в словах, и Таонга прекрасно умела читать на языке тела. Увы, ничего из того, что она видела, не говорило ей о том, что Салах испытывает к ней какие–то нежные чувства. Чего она вообще ожидала?

Ругая себя, Таонга мрачно брела в порт, не обращая внимания на сутолоку вокруг. Поворачивая на набережную, она вдруг столкнулась с женщиной, вынырнувшей из–за угла с подносом жареных бананов в руках. Женщина выкрикнула ей что-то явно нелестное на местном языке, Таонга машинально огрызнулась по–итальянски, но замолчала, в очередной раз пораженная тем, что видела. Четвертый день она здесь, но до сих пор не может привыкнут к тому, как выглядят и ведут себя местные женщины.

Вот, хотя бы, эта, которая её едва не сбила, теперь уходила дальше по переулку. Таонга потрясенно смотрела на её голые икры, обтянутый дешевой джинсовой тканью зад, открытые, почти до плеч руки. Первый день, увидев такое, Таонга похолодела от ужаса. Женщину, появившуюся в подобном виде в Марсале, да и в любом другом городе Халифата, сначала бы оплевали, забросали объедками, а потом забрали в полицию, и либо сдали опекунам мужского пола, чтобы они выплатили за неё штраф да примерно наказали, либо отправили на общественные работы, если бы таких опекунов не оказалось.

Она помнила, конечно, другое время, когда сама вышагивала по Марсале в озорной мини–юбке, встряхивая пышной черной шевелюрой, которую она то заплетала в дреды, то украшала ленточками. Время, когда можно было открыто флиртовать с мальчиками и пить пиво.

Но это было так давно. Мир с тех пор перевернулся и стал другим – везде, как она простодушно верила. Пришло Обновленное Учение и его хадисы, пришли хиджабы и понятие о том, что для женщины аурат1. Да, за всей этой набожностью таился порок, как мокрый гниющий струп под слоем пудры, – но были правила, соблюдать которые требовалось хотя бы для вида, даже у них в Марсале.

Но здесь… Женщины, в основном чернокожие, как она, расхаживали одетые как угодно: в пестрые африканские платья с глубокими вырезами на груди, в узкие рабочие джинсах, в шорты, едва прикрывавшие круглые задницы. Они не знали приличий, громко хохотали, подмигивали мужчинам, прилюдно курили и заказывали пиво в харчевнях. И Таонга смотрела на них со смесью ужаса и ошеломления: воспитанная Халифатом, она постоянно ожидала что вдруг наваждение спадет и на этих женщин укажут десятки пальцем с воплем «Шлюха!», а потом раздадутся свистки полиции.

Но африканская суматоха все так же кипела вокруг, равнодушное солнце лило с неба липкий жар, и никому не было дела до грехов и кары Аллаха. И Таонга постепенно начинала осознавать, что Котону – это не другой город, даже не другое государство, это другой мир.