Дьявол в отражении

Глава 4

Грань между воспоминаниями и реальностью

Мне выделили спальню на втором этаже. К моему приходу в камине уже горел согревающий после морозной улицы огонь. К счастью, в покоях имелась ванная комната, попасть в которую можно было через неприметную дверь в самом углу помещения. Также тётушка распорядилась, чтобы у меня была своя прислуга – крепостная девушка лет четырнадцати по имени Василиса или, как её звали сёстры, Вася.

По моей просьбе помощница натаскала в ванну тёплой воды. Пока она бегала с вёдрами, я расправилась с одеждой, оставшись в нижнем платье. Как раз в тот момент, когда я аккуратно складывала пелерину в шкаф, в комнату зашла Вася. Взглянув на меня, она сильно удивилась.

– Сударыня, почему вы не позвали меня? Я бы помогла с корсетом, – виновато промолвила та и опустила голову.

Две тонких русых косички вторили её движениям.

– Не переживай, Василиса, – как можно мягче сказала я и закрыла дверцы шкафа. – Меня учили ухаживать за собой самостоятельно. Но как только мне понадобится твоя помощь, я обязательно скажу.

Чуть успокоившись, крепостная согласно кивнула и даже слегка улыбнулась. Прекрасно, возможно, мне удастся завести здесь если не друзей, то хотя бы приятелей.

– Ванна готова, сударыня.

– Спасибо, Василиса.

– Я могу идти?

– Одну секунду.

Мысленно поблагодарив Архипа за то, что он принёс мои вещи в комнату, я открыла сумки и достала небольшой сундучок, отделанный кожей. Внутри находились щётки, расчёски, крема и всё, что могло понадобиться в банный день. Вспомнив, как строго классные дамы следили за чистотой учениц в институте, я вздрогнула. По коже поползли мурашки, но сейчас было неподходящее время для воспоминаний.

Отодвинув пару флакончиков с розовой водой, я наконец нашла то, что искала. Несколько кусков мыла, завёрнутых в упаковочную бумагу и обёрнутых бечёвкой. В состав входили эфирные масла и морская соль. Мне чудом удалось купить их у одной институтской служанки. Совсем молоденькая крепостная должна была съездить в город и приобрести это мыло для одной ученицы средних классов, но по своей неопытности согласилась взять в качестве предоплаты только половину цены и оставшуюся сумму добавила от себя. Предполагалось, что по возвращении из Петербурга служанка заберёт деньги и отдаст покупку, получив сверху небольшое вознаграждение, но вместо этого ученица взяла лишь три пачки мыла, на которые изначально и хватало суммы. Барышня планировала подставить помощницу забавы ради, о чём гордо рассказала своим подружкам.

Я застала служанку в кладовой, где она долго ревела, не представляя, как вернуть потраченные деньги. Из её нервных всхлипов мне толком не удалось ничего разобрать, поэтому я просто сунула несколько монет ей в руки, предложив перепродать такую дорогую покупку. По её счастливым глазам было непонятно, хватило ли моих средств на покрытие всех трат или нет, но девушка тотчас перестала реветь, поблагодарила меня и убежала. А я осталась стоять с тремя брикетами подарочного мыла, которому за месяц так и не смогла найти применение – белье стирать ими жалко, а в общую баню брать страшно.

И только сейчас, находясь в чужом доме, полном незнакомых людей, я наконец поняла, зачем всё это случилось в моей жизни. Мне не хотелось жить ближайшие месяцы в полном одиночестве или среди агрессивно настроенных крепостных. Я взяла пачку мыла, ощутив сильный аромат розы, и протянула её Васе.

– Держи. – Глаза девушки загорелись, но руку не протянула. – Не стесняйся. Это подарок.

– Это очень… очень дорого, – запинаясь произнесла она, но взгляда не отвела.

– Бери, – настойчивее повторила я. – Право, не придавай этому большого значения. Небольшой знак внимания ещё никому не навредил.

Несколько секунд крепостная обдумывала что-то, а затем резко подалась вперёд и с рвением ребёнка, никогда не знавшего игрушек, выхватила мыло у меня из рук и глубоко вдохнула аромат.

– Спасибо-спасибо-спасибо! – чуть ли не завизжала Вася, но вовремя спохватилась и зажала себе рот свободной рукой. – Спасибо…

– Пользуйся на здоровье, – с улыбкой отмахнулась я и подошла к туалетному столику. – Можешь идти. Я очень устала с дороги, так что воду из ванной можно будет вычерпать утром.

– Благодарю, сударыня, – в очередной раз поклонилась Вася и попятилась к двери. – Добрых снов!

– Спокойной ночи.

Тихо щёлкнула дверь. В комнате повисла тишина. Немного подумав, я приоткрыла окно, подкинула несколько поленьев в огонь и села на пуфик перед туалетным столиком. С наслаждением вытащила из причёски десяток шпилек. Длинные русые пряди тяжёлыми змеями заструились по плечам, образуя крупные волны. Я достала три измятых конверта. Все они были подписаны одним и тем же человеком – графом Евгением Васильевичем Бакиевым.

Первое за двенадцать лет письмо от друга детства пришло накануне выпускного бала из Смольного. Витиеватая подпись «Е. В. Бакиев» выглядела слишком официально. На языке вертелось просторечное «Геша», но я отмахивалась от него, как от назойливой мухи. Слишком много времени прошло с тех пор. Слишком долго мы не общались.

Перед глазами за мгновение пронеслась сотня воспоминаний о тех годах, когда родители гостили у дядюшки в разгар тёплых месяцев. Олег и Евгений – два брата-близнеца (в народе таких принято называть «двойняшками») с тёмными, как чернила, кудряшками и широкими улыбками были магнитами для приключений. Они находили их везде: в лесу, в гостиной, на речке, а я, подобно верной собачке, всегда шла следом.

Мне было шесть, а друзьям по двенадцать лет. Несмотря на разницу в возрасте, друзья никогда не относились ко мне как к ребёнку: всегда звали с собой поиграть и старались не оберегать слишком сильно (хотя порой получалось у них это из рук вон плохо).

Мы каждый день придумывали что-то новое, часто разыгрывали взрослых: схожесть мальчишек порой пугала. Олег родился на несколько минут раньше своего брата и безумно гордился этим фактом. Как и подобает «старшим», он старался быть спокойнее и усидчивее, поэтому всю любознательность часто направлял в учёбу. К концу лета мальчик даже стал отказываться от общих прогулок в пользу науки. Первое время было обидно понимать, что близкий друг начал считать наше общество менее интересным, чем очередную энциклопедию, но затем я начала радоваться. Вдвоём с Эженом (как часто называли Евгения) нам было даже веселее. Мы оба не могли подолгу оставаться на одном месте и всегда придумывали новые забавы, от которых наши матери поседели чуточку раньше положенного.

Несмотря на это, Эжен был не менее умным, чем его близнец. Он много времени проводил на уроках фехтования и музыки, а из наук предпочитал арифметику и историю. Довольно часто, приходя в их дом, я заставала друга за заполнением многочисленных тетрадей. Эжен просил родителей привозить из города образовательные журналы, а, получая их, тратил целые вечера на то, чтобы выписать всю новую информацию в специальную книжечку.

Братья Бакиевы были для меня примером для подражания. Неунывающие, тянущиеся ко всему новому и интересному, они разбавляли мои унылые летние дни в этом имении. С ними любое занятие становилось интересным, будь то охота на сверчков или разбор нот на уроке музыки. Мама даже несколько раз подмечала, что близнецы положительного на меня влияют.

В августе родители согласились на предложение дядюшки погостить здесь хотя бы до декабря, а затем вся сказка разрушилась. В конце октября, когда на землю только-только выпал первый снег, моя семья собрала вещи и покинула родовое имение Румянцевых. В течение некоторого времени до отъезда я слышала от взрослых разговоры о Смольном, но, как мне казалось, они были несерьёзные, даже шуточные.

Тем не менее мне не дали попрощаться с друзьями – просто в одно утро служанки одели меня в дорожное платье, а затем усадили в карету, около которой родители спешно прощались с тётушкой и дядюшкой.

Я думала, на этом ужас закончится, но нет. Маршрут проходил через Санкт-Петербург и там же и закончился. Отец оставил меня в институте благородных девиц. В месте, которое на следующие двенадцать лет стало моей тюрьмой. В месте, откуда я не могла написать братьям Бакиевым, ведь они не приходились мне родственниками. В месте, которое оставило после себя огромное количество кошмаров и ужасных воспоминаний.

Связи с родными почти не было. Лишь редкие письма от родителей, которые спустя год моего пребывания в институте почти полностью прекратились.

Следом за первым письмом пришло ещё одно, которое я до сих пор не осмелилась прочитать. Каждый раз, когда я собиралась это сделать, руки начинали мелко дрожать. Вот и сейчас, сжимая в пальцах мятый конверт, я чувствовала, как земля уходит из-под ног.

Однако любопытство наконец победило. Вдохнув побольше воздуха, я резко оторвала загнутый край и достала сложенную бумагу. Внутри меня ждали аккуратные строки.

Дорогая Анна Павловна!

За долгие годы нашей разлуки я успел написать Вам множество писем и отправить их по адресам, которые ни разу не повторились. Каждый месяц – по одной весточке. Это было подобно поиску иголки в стоге сена: вслепую, без единой подсказки, опираясь лишь на воспоминания о нашей дружбе и надежду на встречу. Но сейчас я впервые напишу ещё одно письмо по уже известному адресу.

Моё сердце наполнено уверенностью в том, что Вы в Смольном. Это бы объяснило Ваше исчезновение. И если это так, то совсем скоро Вы закончите своё обучение и, очень надеюсь, мелькнёте на императорских балах или на вечерах в салонах Санкт-Петербурга. И тогда, будьте уверены, я Вас найду. Если потребуется, подобно ищейке возьму след ради того, чтобы выбить у госпожи Судьбы шанс на ещё одну встречу с Вами. Ведь, видит Бог, речь идёт уже не только о нашей дружбе, но и о результате, который я хочу получить после двенадцати лет поисков.

Прошу, если мои догадки верны, дайте знак. Ответное письмо, переданное через других людей, устное послание, появление на публике. Мне нужно убедиться, что я не сошёл с ума и Вы действительно присутствовали в моей жизни.

Искренне Ваш, Евгений Бакиев.

Пальцы всё же дрогнули. Трясущимися руками я спрятала письмо на самое дно багажа.

Раз он так просит появиться в его поле зрения, я сделаю это.

Уверенность согревающим цветком распустилась в животе, придав сил. Из-за вороха одежды выглядывал последний нераспечатанный конверт. Я кинула поверх него нижнюю рубаху.

Встряхнув распущенными волосами и отогнав подальше любые мысли о Бакиевых, я направилась в ванную комнату. В маленьком помещении горели всего две свечи. Их отблески очерчивали силуэты немногочисленной мебели, включая чашу ванной, небольшую табуретку, складной столик и пару узких высоких шкафчиков у стен.

Тяжёлыми от усталости руками я стянула с себя нижнее платье и залезла в ванну. Волосы вывесила за латунный край так, чтобы они не намокли. Горячая вода приятно обжигала замёрзшую кожу, пока я медленно погружалась всё глубже и глубже. Наконец тепло объяло озябшие плечи. Откинувшись на спинку, я полностью расслабилась.

На столике неподалёку стояло несколько флакончиков с солью. Дотянувшись, я послушала ароматы и, выбрав тот, что отдавал лавандой, щедро добавила в воду.

Треск горящих поленьев доносился из соседней комнаты. Привыкшая к вечному шуму общих спален, я всё ещё не могла смириться с такой пугающей, почти осязаемой тишиной. Но, немного успокоившись, всё же обрадовалась выпавшей возможности остаться наедине со своими мыслями.

В тусклом свете на руке блеснул браслет. Семь рядов из неоднородного речного жемчуга с полосой из серебряных бусин, проходящих через все ярусы. Я так привыкла к нему, что забыла снять перед купанием. Украшение было дешёвым, но главное – оно скрывало от любопытных взоров бóльшую часть левого запястья. На то было две причины: шишка размером с перепелиное яйцо и уродливый шрам, тянущийся от основания большого пальца и до середины предплечья. Оба увечья я получила в тринадцать лет на уроке верховой езды в Смольном, когда упала со взбесившегося коня. Результатом стали перелом запястья, неаккуратно сделанная в медицинском крыле операция и там же наложенные швы.

Кости срослись неправильно. На месте удара образовалась шишка, а кисть долгое время не двигалась полноценно. На протяжении полутора лет я старательно занималась музыкой, чтобы вернуть окаменевшим пальцам подвижность. Учиться пришлось с самого начала: травма свела на нет всю мышечную силу в левой конечности. Но, несмотря на все мои усилия, наверстать удалось далеко не всё, и игра на фортепьяно до сих пор давалась мне с трудом. Менуэты в моём исполнении звучали, откровенно говоря, скверно. Пострадавшая конечность сильно отставала от здоровой, да и ощущалась она словно замороженная. Тогда на помощь снова пришла живопись. В ней мой недуг никак не проявлялся, чему я была несказанно рада.

Браслет я купила, когда устала прятать свою особенность за кружевными манжетами. Денег было не много, поэтому выбор пал на одно из самых дешёвых и массивных украшений. Несмотря на соблюдение строгой формы в институте, некоторые учителя позволяли мне носить жемчуг на уроках. Но были и те, кто строго наказывал за это, поэтому на их лекции я ходила с неприкрытыми запястьями, из-за чего ощущала себя беззащитной.

Вскоре вода остыла. На одной из мраморных полок я нашла стопку чистых простыней. Выбрав самую большую, завернулась в лёгкую ткань и вернулась в спальню. Выудила из багажа ночную сорочку и надела, перед этим ещё раз протерев тело от капель воды. Тонкий лён приятно прилегал к коже и почти не спасал от ночного сквозняка. Однако это не приносило сильного дискомфорта: всё-таки неотапливаемые общие спальни Смольного и ежедневное закаливание ледяной водой из Невы не прошли даром.

Поёжившись, я достала стопку бумаги, несколько конвертов и письменный набор. Выбрала наименее помятые листы и водрузила все сокровища на туалетный столик. Настало время отправить весточку по-настоящему близкому человеку.

Анастасия Петровна Мироновская была одной из немногих моих близких подруг и единственным лучом света во мраке коридоров Смольного.

Сердечная моя подруга…

Слова лились из глубины души и «вытекали» на бумагу аккуратными буквами. Я писала о том, как доехала, как соскучилась по ней и нашим задушевным разговорам, как мне не хватает её общества. Боясь придать письму чересчур унылый настрой, добавила, что, несмотря на все это, стараюсь не отчаиваться.

Взяла второй лист и написала несколько абзацев для отца. Рассказала о том, что тётушка меня хорошо приняла, затем напомнила о его обещании как можно скорее забрать меня домой. Поинтересовалась здоровьем и пожелала скорейшего выздоровления.

Закончив и упаковав письма, отложила их на комод, чтобы утром передать Васе. Быстро юркнув под одеяло, я несколько раз по-кошачьи потянулась и завернулась в плотный кокон из пледа. Высокий балдахин частично скрывал меня от мира, хотя и пугал своим иссиня-чёрными тканями. Несмотря на неудачное сватовство, тётушка всё-таки позаботилась обо мне.

По крайней мере, прямо сейчас всё, что мне было нужно, – мягкая постель и уединение.

А с остальным можно было разобраться и позже.

Дикий крик разрезал звенящую тишину дома. Подпрыгнув, я рывком села в кровати и уставилась в угол, в котором, как подсказывала память, должна была находиться дверь. Глаза медленно привыкали к темноте, а в воздухе уже не чувствовался запах дыма – верные признаки того, что дрова в камине догорели задолго до моего пробуждения.

Несколько минут я не сводила взгляда с дверной ручки. В доме стояла оглушающая тишина, ни единого шороха, кроме собственного бешеного сердцебиения в ушах.

– Показалось, – нервно подытожила я, но позу не сменила.

Разыгравшееся воображение заставило осмотреться в поисках защиты. На прикроватной тумбочке нашёлся витиеватый канделябр со стебельками новых свечей, который был выбран в качестве оружия. Одеяло сбилось в ногах. Кровь пульсировала во всём теле.

Ничего не происходило. Собрав частички самообладания, я заставила себя ослабить хватку на подсвечнике и только теперь заметила, что металлические детали слишком сильно впивались в ладони. Казалось, остались небольшие ранки, но в кромешной тьме об этом было сложно судить.

Убедив себя, что крик был не более чем плодом воображения, находившегося на границе сна и ужасных воспоминаний, я немного расслабилась.

Стоило мне моргнуть, как на обратной стороне век, словно маслом на холсте, нарисовалась картина – плачущая барышня в истерике прячет раны на предплечьях, натягивая короткие рукава ночнушки до самых локтей. Она сидит на жёсткой кровати без простыни. Несколько институток пытаются расцепить её руки, которыми она в ужасе прикрывается и никого не слышит.

Ещё пара жестоких сцен всплыла в памяти, но я абстрагировалась от них. Свободной рукой с усилием потёрла лицо.

Просто кошмар. Не более.

Для собственного спокойствия канделябр был оставлен на ближнем углу тумбочки. Одеяло расправлено и заново обёрнуто вокруг меня плотным коконом. Несмотря на погасший огонь, в спальне было тепло, но уснуть больше не получалось. Простыни, которые ещё несколько часов назад представлялись лучшим подарком после тяжёлой дороги, сейчас душили и опутывали, словно изголодавшиеся змеи. Тишина больше не помогала приводить мысли в порядок, скорее наоборот, путала. Напряжённое тело находилось в состоянии боеготовности: мышцы словно окаменели в одной позе. Взгляд не отрывался от дверной ручки. Минуты текли медленно.

В тот момент, когда мне почти удалось забыться в беспокойном сне, раздался ещё один крик. Женский.

Глава 5

Дело о канделябре, сорочке и чести

Тело среагировало быстрее разума. Рывком схватив канделябр, я уже в следующую секунду оказалась у двери и, тихо отворив её, шагнула в коридор.

Темнота окутала лестницу. Я крепко сжимала подсвечник, бесшумно спускаясь по ступенькам. Звуки чужих шагов и шуршания одежды стали отчётливо слышны.

Через несколько шагов я увидела ярко-жёлтую светящуюся полосу. Тонкий луч света выглядывал из-под двери, ведущей в кабинет покойного дядюшки. Судя по мелькающим теням, в комнате кто-то был.

Возможно, здесь тётушка хранила документы, деньги и драгоценности, поэтому нас решили ограбить? Или кто-то из крепостных решил подделать вольную грамоту?

Бессмысленно. Почти никто из крестьян не умеет писать.

Надеяться на помощь со стороны было бессмысленно: Александра Егоровна, несмотря ни на что, была дамой в почтенном возрасте, и её слух порой оставлял желать лучшего. Тем более что спальня хозяйки располагалась в глубине дома – там, где графиню не мог потревожить никакой шум. И не стоило забывать, что дядюшкин кабинет был одной из тех «тихих» комнат, которые строились специально для приватных бесед. Он имел отдельный дымоход и огромное количество мягкой мебели для поглощения звука.

Пока я думала, раздался ещё один крик, который почти сразу же сменился на смех. Я так удивилась, что замерла, не дойдя нескольких шагов до двери. Рука с незамысловатым оружием застыла в воздухе.

Но вот смех снова сменился на крик. Высокий женский крик.

Отринув все сомнения, я посильнее замахнулась канделябром и резко толкнула дверь. В свете многочисленных свечей и горящего камина предстала неприятная картина. В центре кабинета на широком столе из красного дерева сидела полураздетая девушка. Рядом с ней стоял мужчина. Его камзол валялся на полу, а пуговицы жилета были вразнобой расстёгнуты. Изношенная нижняя рубаха крестьянки сбилась на уровне её расставленных коленей, чем не постеснялась воспользоваться проворная ладонь сударя, одетого явно на несколько рангов выше, чем его избранница. Судя по взлохмаченным шевелюрам и раскрасневшимся щекам, до моего вторжения они целовались.

Парочка испуганно отшатнулась друг от друга, увидев нежданного гостя. Теперь мне было хорошо видно, что девушка, юность лика которой повергала в шок, была чуть ли не младше меня, в то время как мужчина годился в ровесники моему отцу. Я мысленно назвала его испорченным стариком.

Судя по почти истлевшей, вульгарно задранной рубахе, передо мной, на столе покойного дядюшки, сидела крепостная девка. Бесстыдно распущенные кудрявые пряди золотой волной вились по её плечам и спине, а испуганный взгляд голубых глаз неотрывно следил за мной. Спохватившись, она сомкнула колени, поджала ноги и натянула подол из дешёвого коленкора до самых пят.

Мужчина рядом с ней не двигался. На его лице читалась смесь злости и непонимания. Он в упор разглядывал меня, пытаясь понять, кого принесло в такой поздний час по его душу. В отличие от девицы, её кавалер явно имел хоть какой-то вес в обществе, что делало сложившуюся ситуацию ещё более мерзкой.

Незнакомец не спешил прикрывать наготу (хотя, кроме снятого камзола, надевать ему больше ничего и не требовалось). Эта заминка вкупе с его изучающим взглядом не оставила сомнений: он оценивал меня так же, как и я его. Следовательно, передо мной был минимум вольнонаёмный, если не дворянин.

В душе поднялся чистый гнев. Мало того что эти двое осквернили кабинет дядюшки, так ещё и этот мужчина, скорее всего, принудил беззащитную крепостную ко всему тому, что здесь произошло. И хоть девушка выглядела напуганной больше из-за моего появления, нежели из-за принудительных плотских утех, я постаралась встать на её сторону. В моей картине мира никак не укладывалось, что молодая бесправная девица могла быть организатором сего разврата.

– Кто вы такой и что здесь делаете? – как можно строже спросила я и для убедительности чуть приподняла канделябр.

Я специально адресовала вопрос мужчине, так как хотела сразу обозначить, что считаю виновным только его. Он в последний раз оглядел меня и чуть-чуть повернулся. Что-то в моём тоне заставило его заговорить.

– Трифонов Константин Алексеевич, – с расстановкой произнёс он и слегка поклонился. Так слабо, словно стоял перед крестьянкой, а не потомственной дворянкой. – Управляющий имения Румянцевых и их незаменимый помощник. Позвольте поинтересоваться…

Он не успел договорить. Его перебил ещё один голос, донёсшийся прямо из-за моей спины:

– Константин Алексеевич, мне необходимы все выписки из бухгалтерии за последнюю зиму…

Я резко развернулась, всё ещё держа канделябр над головой. Передо мной оказался мужчина лет двадцати пяти, одетый в стильный клетчатый костюм по фигуре. Он стоял, склонив голову над исписанными листами. Несколько светлых прядей выбились из зализанной назад причёски. Развязанный шейный платок болтался на воротнике.

Спокойно осмотрев управляющего, крепостную и тот разврат, что они устроили, незнакомец вперил в меня вопросительный взгляд. Боже милостивый! Во всей картине его удивляла только я?

– Константин Алексеевич, – обратился он к управляющему. – Я не знал, что ты позвал ещё гостей.

Мужчина сделал особый акцент на слове «ещё» и недовольно посмотрел на старика. Тот не предпринял никаких действий, продолжая растерянно смотреть на собеседника. Заметив это, незнакомец закатил глаза и добавил:

– Неужели одной девицы не хватает?

Константин Алексеевич сразу же сконфузился и залился краской, а у меня глаза расширились от наглости этого хама!

– Я? Девица?! – не своим голосом прошипела я и чудом не запустила в него канделябром. – Да как вы смеете?!

Мужчина ещё раз показательно осмотрел меня с ног до головы.

– Но ведь вы прямо сейчас стоите в общей комнате в одной сорочке.

Я быстро посмотрела вниз и с ужасом поняла, что он прав. Во время поисков источника шума мне в голову не пришла идея надеть что-то ещё.

А вот прямо сейчас, стоя в одном ночном платье, кружевной край которого едва закрывал середину моих икр, а ворот – плечи, я впала в оцепенение. Господи, какой позор! В жизни не испытывала ничего подобного!