Отец Феона. Тайна псалтыри

ОТЕ́Ц ФЕО́НА

Моему́ а́нгелу, мое́й жене́, посвяща́ется э́та кни́га!

Кни́га втора́я.

«Та́йна псалты́ри»

Проло́г

Ле́та 7042 от Сотворе́ния Ми́ра , зима́ на Устю́жской земле́ вы́далась осо́бенно суро́вой и до́лгой. В апре́ле ме́сяце ещё треща́ли лю́тые моро́зы. Снег лежа́л в два арши́на и не сошел да́же по́сле Вели́кого поста́, а ре́ки стоя́ли ско́ванные льдом до са́мой Тро́ицы. Старики́ кача́ли голова́ми и проро́чили беду́. По весне́ дозо́рные на́чали сообща́ть о ко́нных тата́рских разъе́здах, ма́лыми отря́дами ры́скающих по окру́ге. Ска́зывали, что иска́ли они́ та́йные тро́пы в леса́х и бро́ды на ре́ках, а помога́ли им ме́стные зыря́не не ши́бко «моско́вских» люде́й жа́ловавшие.

Па́ру лет наза́д каза́нцы уже́ приходи́ли к У́стюгу, нежда́нные. На Дымко́ве сожгли́ тогда́ две це́ркви и бо́лее семи́десяти крестья́нских дворо́в. Поглуми́лись тата́ры весьма́ свире́по. Пресы́тившись же кро́вью и добы́чей домо́й возвраща́лись уже́ че́рез Вя́тскую зе́млю. Но на реке́ Моломе под го́родом Коте́льничем угоди́ли в заса́ду ру́сского во́йска, перекры́вшего у́стье э́той реки́. Се́ча была́ жесто́кая. Из четырёх ты́сяч тата́р не уцеле́л никто́. Всех поруба́ли разъярённые вятча́не, помина́я им и пре́жние оби́ды, и ны́нешние преступле́ния. Убежа́ть удало́сь то́лько луговы́м череми́сам, бы́вшим с тата́рами, кото́рые леса́ми ушли́ к реке́ Пи́жме, в Каза́нские преде́лы.

Два го́да о тата́рах в э́тих края́х бы́ло не слы́шно, но их жда́ли. Понима́ли, что приду́т и принима́ли ме́ры. В счи́танные ме́сяцы подня́лись над го́родом но́вые сте́ны. Мо́щные и непреступные. Брать таки́е города́ тата́ры про́сто не уме́ли, но остава́лись ещё беззащи́тные поса́ды и многочи́сленные сёла, отстоя́щие от го́рода поро́й на со́тни вёрст. На́до бы́ло реша́ть, как спаса́ть крестья́н. А вре́мени остава́лось ма́ло. Зимо́й они́ не напа́ли. Ра́нней весно́й не пришли́, зна́чит пережида́ли конца́ полово́дья на ре́ках, когда́ больша́я вода́ бу́рным пото́ком поднима́лась на не́сколько са́женей, смыва́я на своём пути́ це́лые дере́вни со все́ми жильца́ми, ска́рбом и животи́ной. Идти́ в набе́г в тако́е вре́мя могли́ то́лько глупцы́, а тата́ры мо́жет и бы́ли сумасше́дшими, но уж глупца́ми не́ были то́чно.

Они́ приду́т ле́том. Как саранча́, заполня́я собо́й всё простра́нство. Обходя́ стороно́й непристу́пные города́, не вступа́я в бой с ру́сскими воево́дами, выжига́я поса́ды и дере́вни. Гра́бя, наси́луя и убива́я.

Ещё до́лгих два деся́тка лет Моско́вское прави́тельство не могло́ усмири́ть свою́ мяте́жную, отложи́вшуюся «каза́нскую украи́ну», так сча́стливо замирённую не́когда вели́ким кня́зем Васи́лием III . Лишь по́лное присоедине́ние Каза́нского ха́нства смогло́ измени́ть обстано́вку на ю́жных и восто́чных рубежа́х ру́сского госуда́рства. Еди́ный строй вражде́бных ханств был разо́рван; за Каза́нью после́довала А́страхань, по́сле чего́ Ру́сское госуда́рство смогло́ наконе́ц сосредото́чить основны́е си́лы для борьбы́ с Кры́мским ха́нством. Но всё э́то бу́дет пото́м, а пока́…

Глава́ пе́рвая

Устю́жский наме́стник, степе́нный, ту́чный князь Михаи́л Дани́лович Щенятев сиде́л в све́тлой го́рнице за больши́м обе́денным столо́м и, ва́жно раздува́я щёки, стро́го смотре́л на свои́х домоча́дцев. По пра́вую ру́ку, ря́дом с ним, скро́мно сложи́в ладо́ни ло́дочкой сиде́ла его́ жена́ Мари́я Ива́новна, урождённая княжна́ Горба́тая-Шу́йская. Же́нщина была́ чем-то расстро́ена и́ли озабо́чена и не си́льно обраща́ла внима́ния на показну́ю суро́вость супру́га. Впро́чем, и сам он, отхлебну́в из сере́бряной ча́рки ста́вленого, сорокале́тнего мёда, разгла́дил седы́е усы́ и, кря́кнув от удово́льствия, рассла́блено отки́нулся на ла́вке, прислони́вшись к тёсаным и я́рко вы́крашенным до́скам стены́. Морщи́ны на его́ лице́ разгла́дились и от было́й суро́вости не оста́лось и сле́да.

– А́нгел за тра́пезой – пробаси́л он, осени́в себя́ разма́шистым кре́стным зна́менем.

– Предстои́т! – неро́вным хо́ром отозва́лись домоча́дцы перекрести́вшись гля́дя на бога́тый иконоста́с в кра́сном углу́ по́сле чего́ за́мерли с ло́жками в рука́х ожида́я разреше́ния главы́ семе́йства приступи́ть к засто́лью. А князь вме́сто э́того с хи́трым прищу́ром посмотре́л на дочь, сидя́щую чуть поо́даль от него́ и как бы ме́жду про́чим спроси́л:

– Ну что, Катька, за́муж-то пойдёшь? Впро́чем, чего́ тебя́ спра́шивать? – тут же махну́л он руко́й и, взяв в ру́ки резну́ю ло́жку, запусти́л её в просто́е деревя́нное блю́до с дымя́щейся я́чневой ка́шей «глазу́хой», гу́сто обло́женной парны́м черносли́вом и смо́квой.

– Го́споди, благослови́! – перекрести́лся он ещё раз и кивко́м головы́ предложи́л собра́вшимся за столо́м нача́ть тра́пезу.

Семнадцатиле́тняя де́вушка, зарде́вшись от смуще́ния, закры́лась пёстрым платко́м.

– Ой, ба́тюшка, сты́дно-то как! – запричита́ла она́, не открыва́я лица́.

Тринадцатиле́тний Пе́тька и восьмиле́тний Ва́ська, сиде́вшие от отца́ по ле́вую ру́ку, переве́сившись че́рез край стола́, ста́ли смея́ться и дразни́ть сестру́, броса́я в неё хле́бные ша́рики. Князь облиза́л ло́жку от ка́ши и, не меня́я выраже́ния лица́, сма́чно тре́снул ка́ждого из расшали́вшихся сыно́в э́той деревя́нной ло́жкой по вихра́стым лбам. Раска́тистые сло́вно бараба́нная дробь уда́ры вмиг верну́ли поря́док в тра́пезной. Озорны́е о́троки ра́зом зати́хли, прижа́вшись к стене́, и, испу́гано морга́я, тёрли ладо́нями покрасне́вшие лбы.

Не счита́я ну́жным что́-то объясня́ть сыновья́м, князь то́лько погрози́л им па́льцем и весо́мо изрёк:

– За столо́м сиди́те, и́роды. Поря́дком дом стои́т, непоря́дком – содо́м!

По́сле чего́ поверну́лся к жене́ и, сло́вно продолжа́я уже́ на́чатый ра́нее разгово́р, произнёс степе́нно, огла́живая бога́тую бо́роду:

– К Катьке на́шей, князь Ива́н Фёдорович Бе́льский сва́тается. Пи́шет, гото́в хоть за́втра под вене́ц. Что ду́маешь, мать? Отдади́м де́вку?

Мари́я Ива́новна взмахну́ла пу́хлыми рука́ми и воскли́кнула высо́ком срыва́ющимся от трево́ги го́лосом:

– Поми́луй, Михал Данилыч, корми́лец ро́дненький! Слы́шала я, его́ на ю́жные рубежи́ посыла́ют. На тата́р окая́нных. В са́мое пе́кло! А неро́вен час убью́т?

Князь нахму́рился, удивлённо посмотре́л на жену́ и пророни́л сквозь зу́бы:

– Пусто́е, мать, городи́шь! Ива́н Фёдорович, по́сле кончи́ны Вели́кого кня́зя Васи́лия опя́ть при дворе́ в расположе́ние вошёл. Ленка́ Гли́нская , хоть и ку́рва лито́вская, прости́ Го́споди, а в лю́дях разбира́ется. Князь тепе́рь на Москве́ Гла́вный воево́да, и в Сове́те Верхо́вном при малоле́тнем Ива́не чин не после́дний име́ет, так что жени́х он отме́нный. А опа́сно тепе́рь везде́. У нас чоли ти́хо? Я заче́м весь У́стюг переры́л? Сте́ны но́вые в четы́ре ряда́ мастерю́? По́сле того́ как в Каза́ни кры́мский царе́вич Сафа́-Гире́й сел, поко́я нигде́ нет. От Влади́мира до Перми́ го́рода за́ново стро́им. Оборо́ну крепи́м.

Княги́ня пожа́ла плеча́ми и, не гля́дя на му́жа, проворча́ла, упря́мо поджа́в гу́бы:

– Тебе́, оте́ц, коне́чно видне́е, но Бе́льские род не надёжный, случи́сь чего́, на́ша Катька ни за што, ни про што, под разда́чу попадёт…

Михаи́л Дани́лович озада́ченно почеса́л бо́роду и отве́тил, с осужде́нием гля́дя на жену́

– Вы Шу́йские, Бе́льских всегда́ недолю́бливали…

– Коне́чно, зато́ вы, Гедими́новичи, свои́х завсегда́ примеча́ли и на вы́ручку спеши́ли! – пари́ровала та, мо́жет быть да́же сли́шком ре́зко, что́бы каза́ться просты́м проявле́нием матери́нского беспоко́йства.

Почу́вствовав э́то, князь оби́женно засопел.

– Ну ведь неле́пость говори́шь, Ма́ша! Мы с тобо́й два́дцать лет в супру́жестве, трои́х дете́й вы́растили. Си́льно нам меша́ло?

Княги́ня бро́сила бы́стрый взгляд на испу́ганную дочь, насу́пила бро́ви и в сердца́х махну́ла руко́й:

– Ты, Михал Дани́лович себя́ с роднёй-то не пу́тай. У нас с тобо́й по любви́ всё сла́дилось. Не забы́л, как под мое́й светёлкой ноча́ми окола́чивался, а пото́м у отца́ выма́ливал? Катька, отрокови́ца ещё, жениха́ в глаза́ не ви́дела. А женишку́ пятьдеся́т годко́в сту́кнуло!

– Я всё по́мню. – произнёс князь в сердца́х хло́пнув ладо́нью по столу́ – То́лько не го́же ба́бе му́жу при де́тях пере́чить. Не вводи́ меня́ в грех, Ма́ша. Не согла́сна – молчи́. От Катьки мно́го не тре́буется. Вся́кая неве́ста для своего́ жениха́ роди́тся. Сперва́ сте́рпится, пото́м слю́бится. А князь Ива́н – хоро́ший челове́к. Зря не оби́дит…

Прислу́живавшая за обе́дом клю́чница, ма́ленькая, суха́я как вя́ленная во́бла, ба́бка лет девяно́ста о́т роду, сопровожда́я слугу́ несу́щего большу́ю, дымя́щуюся кастрю́лю с юрмой , по́сле слов кня́зя да́же кря́кнула с доса́ды.

– Ты Ми́шка, чего́ расхорохо́рился? – закрича́ла она́, подступа́я к кня́зю и тряся́ ма́ленькими кула́чками|кулачка́ми покры́тыми ста́рческими пя́тнами – Не коня́ продаёшь, а до́чку за́муж выдаёшь. Тут обду́мать всё|все тре́буется. Чай не на войне́!

Уви́дев пе́ред собо́й неожи́данного проти́вника, князь на удивле́ние споко́йно и миролюби́во пробаси́л:

– Ты, ба́ба Ду́ня, не лезь, тебя́ э́то не каса́ется. Са́ми разберёмся…

– Как э́то не каса́ется? – всплесну́ла рука́ми бо́йкая стару́шка – ты, Мишаня, чего́ говори́шь-то? Я у кня́зя Дани́лы Васи́льевича , поко́йного, ца́рствие ему́ небе́сное, почита́й полвека служи́ла. Тебя́ ча́душком голожо́пым на рука́х носи́ла, а пото́м дете́й твои́х пе́стовала, так что оксти́сь, го́лос свой я здесь по пра́ву име́ю…

Услы́шав слова́ стару́хи Пе́тька с Ва́ськой, давя́сь от сме́ха, захрю́кали в рукава́ кафта́нов, но уви́дев стро́гий взгляд отца́ и деревя́нную ло́жку в его́ по-крестья́нски кре́пкой руке́ они́ тут же смени́ли выраже́ния лиц с безу́держного весе́лья на смире́ние и по́лное приня́тие неизбе́жного.

Ба́ба Ду́ня меж тем подошла́ к Катьке и, погла́див её по голове́, доба́вила, гля́дя на кня́зя ста́рческими слезя́щимися глаза́ми – Ты не спеши́ Ми́ша. Тут де́ло ва́жное. Не ошиби́ться бы!

Князь Михаи́л уста́ло махну́л руко́й, бро́сил на стол ло́жку, встал и́з-за стола́ и подошёл к откры́тому на́стежь окну́.

– Тут ду́мать не́чего. Всё уже́ решено́. – твёрдо произнёс он, – Как сказа́л, так и бу́дет и, ты ба́ба Ду́ня, мне во́ду не мути́, а то в дере́вню отпра́влю, бу́дешь ко́шкам о моём голоза́дом де́тстве расска́зывать.

Упря́мая стару́ха попыта́лась что́-то ещё возрази́ть, но князь останови́л её же́стом, заме́тив, как в воро́та, гарцу́я на разгорячённом скакуне́, влете́л взволно́ванный сын бо́ярский Дани́ла Загрязский, отвеча́вший в го́роде за строи́тельство но́вых укрепле́ний. Вы́прыгнув из седла́, он стремгла́в пронёсся по двору́ и, стуча́ сапожи́щами по деревя́нным ступе́ням крыльца́, вбежа́л в дом.

– Чего́-то Дани́ла примча́лся сам не свой. Вида́ть, случи́лось чего́? – произнёс встрево́женный князь, идя на встре́чу го́стю.

Молодо́й челове́к влете́л в го́рницу, едва́ не вы́бив лбом ни́зкую при́толоку две́ри. Округли́в глаза́ от бо́ли, и почёсывая уши́бленный лоб, он, поспе́шно перекрести́лся на иконоста́с пробубни́в скорогово́ркой:

– Го́споди, поми́луй и прости́ мя гре́шного!

По́сле чего́, отве́сив ни́зкий покло́н кня́зю и княги́не, произнёс взволно́ванно:

– Мир до́му сему́! С пра́здничком вас, с Нико́лой Ле́тним!

– С ми́ром принима́ем! Спаси́ Христо́с, Данилка! – отве́тила княги́ня Мари́я, забо́тливо прикла́дывая к ши́шке на лбу па́рня свинцо́вую сто́пку, взя́тую со стола́, – голова́-то цела́?

– Да цела́, чего́ ей бу́дет-то? – отмахну́лся Загрязский и, поверну́вшись к засты́вшей за столо́м как соляно́й столб Катьке, поклони́лся ей учти́во и ка́к-то по-осо́бому любе́зно:

– До́брого здоро́вья, Катери́на Миха́йловна! Давне́нько не ви́делись!

– Вчера́ то́лько, – нахму́рившись, проворча́л князь Щенятев, обрати́в внима́ние, как вспы́хнули щёки и загоре́лись глаза́ до́чери при ви́де ста́тного широкопле́чего краса́вца Загрязского.

– Что? – рассе́яно переспроси́л Дани́ла, отсу́тствующим взо́ром погляде́в на кня́зя.

– Я говорю́, вчера́ то́лько расста́лись, – повтори́л Щенятев, возвраща́я своего́ помо́щника в настоя́щее, – ты лу́чше скажи́, при́став, заче́м с две́рью бода́лся? Чего́ у тебя́ случи́лось?

Встрепену́вшись, Загрязский вдруг вспо́мнил цель своего́ прихо́да и, освободи́в го́лову от пусты́х мечта́ний, взволно́ванно доложи́л:

– Беда́, Михал Данилыч! Арте́ль мастеро́в, кото́рая на Гледенской горе́ в монастыре́ рабо́тала, наткну́лась на что́-то. Копну́ли поглу́бже, обва́л случи́лся. Пя́теро провали́лось в я́му сажени на три. Двои́х на́смерть завали́ло. Остальны́е вро́де жи́вы.

– Что зна́чит – вро́де, – возмути́лся Щенятев, поспе́шно набра́сывая себе́ на пле́чи мали́новую одноря́дку, подби́тую ку́ньим ме́хом, – а то́чно знать кто бу́дет?

– Так спеши́л ведь, – опра́вдывался Дани́ла, сле́дуя за Щенятевым по пята́м.

– Спеши́л, – передразни́л помо́щника князь, дви́гаясь к двери́, – ла́дно на ме́сте разберёмся, пое́хали…

– Ба́тюшка, – закрича́л тринадцатиле́тний Пе́тька, броса́ясь и́з-за стола́ наперере́з отцу́, – возьми́ меня́ с собо́й!

– Заче́м? – спроси́л оте́ц, удивлённо гля́дя на Пе́тьку.

– Я уже́ взро́слый!

Князь Михаи́л поду́мал и согла́сно кивну́л голово́й.

– Ла́дно, пое́хали. В конце́ концо́в, я в твоём во́зрасте с отцо́м у литви́н Вя́зьму брал и на шве́да под Вы́борг ходи́л.

– А я? А меня́? – заны́л мла́дший Ва́ська, порыва́ясь вы́браться и́з-за стола́.

– А тебе́ ра́но! – отве́тила мать уса́живая его́ обра́тно.

Пе́тька, поспе́шно на ходу́ надева́я о́хабень, не удержа́лся и, поверну́вшись к мла́дшему бра́ту, показа́л ему́ язы́к. От оби́ды Васька́ завы́л пу́ще пре́жнего разма́зывая бры́знувшие из глаз слёзы по упи́танному по-де́тски румя́ному лицу́, но ста́рший брат уже́ скры́лся за две́рью, сбега́я вниз по ле́стнице, перепры́гивая че́рез три ступе́ньки. Внизу́ их жда́ли осёдланные ло́шади и кома́нда городски́х казако́в.

Глава́ втора́я.

Лет за сто допре́жь того́ стоя́л в полуто́ра верста́х от У́стюга на невысо́кой, пло́ской как блин горе́, у слия́ния реки́ Юг с ре́чкой Шарденьгой го́род Гледен, осно́ванный здесь в незапа́мятные времена́ Вели́ким кня́зем влади́мирским Все́володом Большо́е Гнездо́ . Исто́рия го́рода оказа́лась коро́ткой и печа́льной. Река́ Су́хона, до́лгое вре́мя подмыва́вшая и затопля́вшая пра́вый бе́рег, на кото́ром располага́лся Гледен, от весны́ к весне́ приноси́ла его́ жи́телям нема́ло бе́дствий. Бесконе́чные набе́ги чу́ди, новгоро́дцев и вятча́н де́лали жизнь горожа́н невыноси́мой. Наконе́ц до́лгая междоусо́бная война́ ме́жду моско́вскими и звенигоро́дскими князья́ми оконча́тельно разори́ла дре́вний го́род, и он прекрати́л своё существова́ние. Часть жи́телей перебрала́сь на Чёрный Прилу́к, в бо́лее уда́чливый и счастли́вый У́стюг. Друга́я часть чуть поо́даль бро́шенного го́рода постро́ила се́ло Морозовицу. На само́й же горе́ оста́лся стоя́ть то́лько Тро́ице-Гледенский мужско́й монасты́рь с полусо́тней насе́льников, посвяти́вших себя́ Бо́жьему служе́нию.

С опа́ской перебра́вшись на друго́й бе́рег Су́хоны у Коромысловской За́пани по ры́хлому с водяны́ми пропле́шинами льду, небольшо́й ко́нный отря́д кня́зя Михаи́ла вдоль лугово́й по́ймы бы́стро добра́лся до монастыря́. Подня́вшись на го́рку, они́ уви́дели большо́й проём в стене́ у Святы́х врат, о́коло кото́рого суети́лись лю́ди. К тому́ вре́мени арте́льщики и мона́хи уже́ разобра́ли часть зава́лов, образова́вшихся по́сле обру́шения сторожево́й ба́шни и ча́сти огра́ды монастыря́, извлекли́ из я́мы тела́ поги́бших и отнесли́ в лазаре́т пострада́вших. Игу́мен монастыря́, оте́ц Ника́ндр стоя́л, опира́ясь на по́сох, и печа́льно смотре́л на огро́мную дыру́ в земле́, зава́ленную би́тым кирпичо́м и штукату́ркой, под кото́рыми скоре́е уга́дывались не́жели ви́делись могу́чие ка́менные сво́ды зага́дочного подземе́лья.

Получи́в благословле́ние, поцелова́в ру́ку и намётку клобука́, свиса́вшую с пра́вого плеча́ игу́мена, князь Щенятев с опа́ской прибли́зился к прова́лу, всё ещё осыпа́ющемуся вниз больши́ми куска́ми и́звести и штукату́рки. Посмотре́л в я́му и спроси́л, не повора́чивая головы́:

– Как ду́маешь, отче, что э́то?

– Не ду́маю, княже, а зна́ю – отве́тил тот глухи́м скрипу́чим го́лосом, отвора́чиваясь и уходя́ прочь от зава́ла.

– Опа́сно тут – поясни́л он Щенятеву, – на́до бы люде́й в охране́ние поста́вить. Неро́вен час – да́льше осы́плется.

– Так что осы́плется, оте́ц Ника́ндр?

– Про подземе́лья Гледена слы́шал?

– А кто не слы́шал? Ду́мал ба́йки наро́д ме́лет…

– Не ба́йки, как ви́дишь. Тут вся гора́ та́йными хода́ми изры́та. То́лько хо́ды те забы́ты давно́. Сам про них знал, да ви́жу вперво́й. Выставь охра́ну, Михаи́л Дани́лович, от греха́ пода́льше. Всем споко́йней бу́дет.

Князь Щенятев согла́сно кивну́л голово́й и помани́л руко́й стоя́щего ря́дом каза́чьего деся́тника, но пре́жде, чем дать распоряже́ние, оберну́лся и ещё раз бро́сил взгляд на прова́л. Непосе́дливый Пе́тька стоя́л на деревя́нной ба́лке, вися́щей над про́пастью и беспе́чно раска́чивался на ней, с любопы́тством гля́дя вниз.

– А ну пога́нец, пошёл вон отту́да! – заора́л не на шу́тку испу́ганный князь, грозя́ сы́ну уве́систым кулако́м.

– Да чего́ тако́го, тя́тенька? Тут же безопа́сно. Ба́лка плито́й прида́влена. Пятеры́м не сдви́нуть. – отве́тил удивлённый Пе́тька, продолжа́я раска́чиваться на ста́ром гнило́м брусе.

– Я тебе́ вожжа́ми по дристалищу сейча́с объясню́, где тут безопа́сно. А ну жи́во слеза́й отту́да – рассерди́лся оте́ц.

– Изво́ль ба́тюшка, уже́ иду́… – поспеши́л успоко́ить отца́ бесстра́шный мальчи́шка, развора́чиваясь, что́бы идти́ обра́тно.

В э́тот моме́нт ба́лка, каза́лось кре́пко зажа́тая ме́жду двумя́ пли́тами, неожи́данно просе́ла и разверну́лась в сто́рону. Не удержа́вшись на бревне́, Пе́тька сорва́лся вниз и с ди́ким кри́ком полете́л в прова́л. Сле́дом одна́ из плит с гро́хотом сошла со своего́ ме́ста и соскользну́в по стене́ прова́ла на́глухо заку́порила щель, подня́в при э́том большо́е о́блако из пы́ли, штукату́рки и ме́лкого ще́бня. Пыль стеля́сь как тума́н клуба́ми распространя́лась по всем закоу́лкам монасты́рского двора́ ме́дленно оседа́я на изры́тую зе́млю и разворо́ченные сте́ны. Наступи́вшую вслед за но́вым обва́лом гнету́щую тишину́ взорва́л отча́янный вопль кня́зя Щенятева:

– Пе́тька-а-а, паску́дник… убью́!

Пе́тька откры́л глаза́ и не уви́дел ничего́. Кроме́шный мрак. От наполня́вшей во́здух пы́ли бы́ло тяжело́ дыша́ть. Стра́шно садни́л лоб и боле́ло пра́вое коле́но. Приподня́вшись на локтя́х, па́рень вы́тащил и́з-под себя́ кусо́к би́того кирпича́, бо́льно вре́завшийся в спи́ну, прока́шлялся и закрича́л, задра́в го́лову вверх.

– Эй, кто-нибу́дь, я здесь! На по́мощь! Спаси́те!

Прислу́шался. Тишина́. То́лько давя́щий звон в уша́х и негро́мкое шурша́ние со всех сторо́н, от кото́рого у па́рня всё похолоде́ло внутри́. От стра́ха хоте́лось пла́кать, бежа́ть сломя́ го́лову прочь из э́того ме́ста. Но бежа́ть бы́ло не́куда. Остава́лось наде́яться на тех, кто оста́лся наверху́.

– Ба́тюшка! Дани́ла! Вы́тащите меня́ отсю́да!

Сло́вно вняв его́ мольба́м с ве́рху послы́шались приглушённые то́лстыми сте́нами голоса́, разда́лся шум па́дающей о́сыпи и в лицо́ уда́рил я́ркий со́лнечный лу́чик.

– Сыно́к, э́то ты? – послы́шался све́рху взволно́ванный го́лос кня́зя.

– Я ба́тюшка!

– Цел?

– Цел, то́лько но́гу кре́пко уши́б. Ка́жется, кровь течёт.

– Сиди́, не дви́гайся – приказа́л оте́ц – Мы тебя́ вы́тащим. Ты гла́вное не шевели́сь, а то неро́вен час ещё чего́ обва́лится. Тут всё давно́ истле́ло в труху́, одно́ гнильё круго́м. Подожди́ немно́го мы ско́ро.

Ви́димо оте́ц отошёл. Го́лос его́ стал глу́ше. Слы́шно бы́ло как он распека́ет и подгоня́ет рабо́тников, расчища́вших зава́л. Успоко́енный, немно́го прише́дший в себя́ Пе́тька поудо́бней устро́ился на ку́че би́того кирпича́ и доста́л из ко́жаной калиты́, вися́щей на по́ясе голла́ндский шпанхан, обме́нянный по слу́чаю на ста́рый тата́рский саада́к у Афоньки, сы́на воево́ды Тере́нтия Забелы. У мушке́тного замка́ был обло́ман курко́вый винт, но э́тот недоста́ток не меша́л ему́ испра́вно рабо́тать. Ударя́я кремнём об огни́во Пе́тька вы́сек я́ркий сноп искр, разлете́вшихся как поте́шные огни́ в ночно́м не́бе на мгнове́нье освети́в мра́чные сте́ны подзе́много казема́та. Сколь не скороте́чна была́ вспы́шка све́та, но ма́льчик успе́л заме́тить, что сиде́л он на небольшо́й ку́че ка́менного кро́шева и строи́тельного му́сора, осы́павшегося то ли со стены́ – то ли с большо́й коло́нны, подпира́вшей свод подземе́лья. Ещё и ещё раз высека́я и́скры из кремнёвого замка́ он смог рассмотре́ть ка́менную ни́шу и челове́ческий скеле́т, прико́ванный к стене́ ржа́вой це́пью. Покры́тый пы́лью че́реп каза́лось внима́тельно следи́л за ма́льчиком, пуга́я его́ бездо́нной глубино́й свои́х пусты́х глазни́ц. Суеве́рный и впечатли́тельный как все де́ти, Пе́тька урони́л шпанхан на зе́млю, зажму́рил глаза́ и зачасти́л гро́мкой скорогово́ркой, су́дорожно глота́я слова́ и осеня́я себя́ кре́стным зна́менем:

Ма́тушка, бро́шенная изба́,

Нет у тебя́ хозя́ев,

Но есть у тебя́ четы́ре угла́.

На тех угла́х есть стена́ без еди́ного окна́.

Как нет окна́ на стене́,

Так что́бы не́ было и прокля́тья на мне.

Ключ, замо́к, язы́к. Ами́нь.

Ами́нь. Ами́нь.

Све́рху с лёгким шурша́нием посы́палась порохня из ме́лкой га́льки, песка́ и и́звести. Лу́чик све́та расши́рился до разме́ров церко́вного пило́на и в образова́вшуюся дыру́ в потолке́, че́рез кото́рую уже́ мо́жно бы́ло наблюда́ть голубо́е не́бо, просу́нулась патла́тая голова́ Дани́лы Загрязского.

– Пе́тька, ты чего́ надрыва́ешься, как диа́кон на амво́не ? Чего́ там у тебя́?

– Тут поко́йник в око́вах! – нело́вко переступа́я с ноги́ на но́гу отве́тил Пе́тька, ука́зывая на скеле́т в ни́ше стены́.

– Ста́рый?

– Кто?

– Поко́йник твой?

– Чего́ он мой? Ста́рый коне́чно. Костя́к оди́н. Да́же ру́хляди на оста́лось.

– Ну и чего́ тогда́ вопи́шь? Не уку́сит чай? Мертвяко́м хоть забо́р подпира́й, всё нипочём.

При́став исче́з в проёме, но че́рез мгнове́ние опя́ть появи́лся и ободря́юще произнёс:

– Потерпи́ ма́лость. Мы сейча́с плиту́ сковырнём и прохо́д очи́стим.

– Ла́дно – махну́л руко́й Пе́тька и бро́сил опа́сливый взгляд на ни́шу в стене́. Свет из откры́того проёма рассе́ял кроме́шный мрак подземе́лья. Во мгле почти́ сли́тый с окружа́ющим ме́стом че́реп уже́ не каза́лся таки́м злове́щим, каки́м каза́лся ещё совсе́м неда́вно. Скоре́е он разжига́л любопы́тство. Беспоко́йный Петькин ра́зум уже́ иска́л отве́та на вопро́с, кем мог быть э́тот несча́стный, что у́мер здесь столь ужа́сной сме́ртью, не оста́вив по́сле себя́ ничего́ кро́ме гру́ды полуистле́вших косте́й? Что соверши́л, в чём провини́лся? Каку́ю та́йну унёс с собо́й?

Присмире́вший от мы́слей о бре́нности бытия, ю́ный князь, в ожида́нии вызволе́ния из неча́янного пле́на, встал на коле́ни и рука́ми поша́рил вокру́г в по́исках упа́вшего с о́сыпи шпанхана. Он нащу́пал что́-то гла́дкое и прохла́дное, но уже́ в сле́дующий моме́нт нахо́дка с угрожа́ющим шипе́нием вы́скользнула из руки́, в то же мгнове́ние с ближа́йшей коло́нны с глухи́м сту́ком на плечо́ упа́ло пло́тное и ги́бкое как плеть те́ло. Заде́в пра́вую щёку оно́ шурша́ соскользну́ло на зе́млю. Охва́ченный безу́держным у́жасом Пе́тька подскочи́л на ме́сте и исто́шно заголоси́л, задра́в го́лову к проёму в потолке́.

– Данилаааа, вы́тащи меня́ скоре́й!

В проёме опя́ть появи́лась голова́ приста́ва.

– Ну чего́ опя́ть? – спроси́л он недово́льно, – Усо́пший куроле́сит?

– Тут зме́и! Мно́го змей! – дрожа́щим го́лосом прошепта́л мальчи́шка, не сме́я да́же пошевели́ться.

Загрязский кри́кнул что́-то свои́м рабо́тникам и че́рез мгнове́ние просу́нул в дыру́ горя́щий фа́кел.

– А ну Пе́тя, посторони́сь! – кри́кнул он па́рню и бро́сил фа́кел вниз. Сле́дом бро́сил и второ́й чуть в сто́рону от пе́рвого.

Свет впервы́е за сто лет освети́л мра́чное подземе́лье, представля́вшее собо́й большо́й зал с ни́зким сво́дчатым потолко́м, подпёртым кря́жистыми коло́ннами двух са́женей в обхва́т. Из за́ла во все сто́роны вели́ многочи́сленные коридо́ры, не́которые из кото́рых бы́ли откры́ты, други́е закры́ты то́лстыми давно́ сгни́вшими и покоси́вшимися дверя́ми. А не́которые бы́ли про́сто на́глухо зало́жены кирпичо́м и приро́дным ка́мнем. Но гла́вное, что уви́дел Пе́тька в подземе́лье, бы́ли не мра́чные сте́ны из красно́-се́рого кирпича́, не гря́зные зава́ленные му́сором полы́, не коло́нны, поро́сшие то́лстым мхом, а обита́тели э́того угрю́мого ме́ста. Змеи́. Со́тни гадю́к устила́ли собо́й пол, вы́боины стен и тре́щины сво́дов. Они́ собира́лись в огро́мные подви́жные клубки́ в ни́шах и рассе́линах, свиса́ли с гнилы́х попере́чин покоси́вшихся двере́й, по́лзали по капите́лям коло́нн. Копоши́лись у подно́жья о́сыпи на кото́рой стоя́л он едва́ живо́й от стра́ха. До́брый деся́ток ползу́чих га́дов снова́л и среди́ оста́нков челове́ка в ни́ше.