Матерый мент

Пролог

Лев Иванович Гуров, старший оперуполномоченный Главного управления уголовного розыска МВД РФ, неторопливо шагал по осеннему Никитскому бульвару. Он возвращался домой с работы, и спешить было незачем – Мария, его жена, отправилась со своим театром в гастрольную поездку и должна была вернуться не раньше, чем через неделю. Когда у него была такая возможность, Гуров предпочитал ходить пешком – это помогало сохранить форму, да и думалось на ходу как-то особенно хорошо и прозрачно. Настроение у него было спокойное и даже умиротворенное, основные дела закончены, мелочи подчистят ребята помоложе, можно немного расслабиться.

Гуров слегка усмехнулся своим мыслям – ох, редко такое настроение бывает у сыщика, ценить надо!

Лев Иванович любил раннюю осень и любил Москву. За почти 30 лет своей работы в сыске он объездил весь бывший Союз, но ни холодная, несколько чопорная красота Ленинграда, ни сиренево-розовые, пропахшие кофе и историей камни Еревана, ни буйная зелень майского Киева, ни игрушечно-средневековые городки Прибалтики не могли вызвать у него того ощущения радостной и нежной сродненности, как его Москва. Конечно, он видел, что за последние десять лет – время расцвета «дикого капитализма» – столица изменилась, и изменения эти были ему не по нраву. Столица стала вульгарной, как красивая женщина, накрасившаяся и одевшаяся без вкуса и меры. Но пройдешься по Ордынке, свернешь на Пятницкую или в Лаврушинский, посидишь в Нескучном саду – и из-под слоя плохо наложенного макияжа проглядывают такие знакомые и такие милые черты!

Гуров опять внутренне улыбнулся: эк, куда занесло, можно подумать, что он персональный пенсионер и всех дел у него – через день любоваться красотами московской природы да архитектуры… Какой уж там Нескучный! Прогуляться вот так от министерства до дома или, утречком, от дома до места любимой службы – это ведь подарок, а обычно-то… «По машинам» и марш-марш вперед, дела не терпят, и успеть надо так много, иной раз ведь и жизни человеческие от этой спешки зависят. Что делать, такая у него, полковника милиции Гурова, работа, сам выбирал, насильно не тащили. А за рулем, конечно, так город не почувствуешь…

Тут от отвлеченных, необязательных и потому таких приятных мыслей ему пришлось вернуться к прозе жизни. Полковник вспомнил, что, кроме двух-трех помидорин, пачки лососевого масла и лимона, в холодильнике у него ничего нет. Придется заскочить в угловой супермаркет – ох, до чего же раздражали Гурова эти «англицизмы», набранные родимой кириллицей, – за традиционными пельменями и буханкой «бородинского». Над трогательной любовью Льва Ивановича к пельменям втихую похихикивали, но все было просто – он не любил готовить, тем более для себя. Не любил, но умел, и очень неплохо. Гуров, еще раз улыбнувшись, вспомнил, как в самом начале своего романа с Машей, а та была прирожденным и блестящим кулинаром, он до расширенных глаз и удивленного «м-м-м!» поразил ее, приготовив кальмара по-корейски. Были, были у него свои «фирменные» блюда, и Мария иногда, правда очень редко, упрашивала-таки мужа «сварганить что-нибудь этакое»…

Однако вот и пельмени куплены, и пакет с хлебом в руках. Гуров подошел к двери подъезда и уже изловчился набирать код, как вдруг что-то несильно ткнуло его под правое колено. Гуров обернулся. Щенок, палево-коричневый, с чудесными лохматыми вислыми ушами и лохматым же хвостом, которым он крутил, как пропеллером. «Месяцев пять-шесть», – подумал Гуров.

– Пес! Ты что, потерялся? Лопать хочешь? – нагнулся он к собачке.

«Нет, пес и не думал теряться, вот и ошейник, дорогущий, – отметил Гуров про себя, – а вот и симпатичная девчушка в легкой спортивной курточке и с поводком уже подбегает от ближней скамейки».

– Лорд! Фу, Лорд! Вы его не бойтесь, это ему так поиграть с вами хочется, правда…

– Ну, такого зверя, да не испугаться, это свыше сил человеческих, – рассмеялся Лев Иванович и, присев на корточки, почесал «аристократа» за ухом. Восторженно взвизгнув, пес опрокинулся на спину и, потешно дрыгая задней лапой, подставил Гурову пыльное брюхо.

– Э, нет, дорогой мой! Ты так только хозяйке доверяй, а то вдруг я – негодяй какой и питаюсь исключительно щенками! – Гуров тихонько щелкнул Лорда в теплое розовое пузо и занялся дверным кодом.

Полковник Гуров всегда хотел завести собаку, но прекрасно понимал, что при их с Марией образе жизни эта его мечта так мечтой и останется: то жена в разъездах, то он… Вот разве что на пенсии, но пенсия казалась чем-то далеким и не совсем реальным, как Крабовидная туманность… Как-то раз он чуть в шутку, а больше – вполне серьезно сказал жене: «Знаешь, милая, жить надо все-таки так, чтоб было на кого оставить собаку. Но нам с тобой меняться поздно. Ладно – крепче друг друга беречь будем». Строева улыбнулась в ответ, но была та улыбка невеселой.

«Ну и ладно, – думал Гуров, открывая дверь квартиры, где не было ни собаки, ни кошки, где сейчас вообще никого не было, – ну и ладно. Вот сварим пельмешков, бутерброд маслом лососевым намажем, можно даже два бутерброда, заварим хороший крепкий „Липтон“ – чай, слава небесам, есть. А там, на сон грядущий, устроим себе маленький праздник: почитаем „Опыты“ Монтеня…»

Полковник Гуров не знал, что в это время на другом конце Москвы происходит то, что надолго лишит его спокойного настроения, что превратит его, уже немолодого, уравновешенного и преизрядно битого жизнью и службой сыскаря, в человека, одержимого холодной и горькой яростью, в стрелу, летящую к цели с одной мыслью – поразить, поразить, поразить проклятую цель. А ждать этого оставалось всего ничего – до завтрашнего утра…

Совсем непохожая на игручего щенка Лорда собака выходила из подъезда элитной девятиэтажки во 2-м Ботаническом переулке. Мощный, явно немолодой и исполненный чувства собственного достоинства ротвейлер в крупном, солидном стальном ошейнике, не натягивая поводок, очень спокойно вышел из подъезда. Да, это был не Лорд! В собаке отчетливо проглядывала порода и ненапускной, уверенный аристократизм. Под стать собаке был и хозяин – высокий, стройный мужчина лет пятидесяти или чуть старше на вид, с уже поредевшими и седоватыми, но тщательно причесанными волосами, в очках. Одет мужчина был в светло-серую рубашку, строгий темный костюм, полуботинки сверкали – сразу почему-то было ясно, что вычищены они специально для вечерней прогулки с собакой. Мужчина краем рта улыбнулся чему-то своему и тихо сказал: «Пошли, сэр Уинстон…» И это были почти последние слова, сказанные им на земле. К счастью для полковника Гурова и еще многих, многих людей – почти…

В девять часов вечера двор был и не полон, и не пуст – трое старушек на скамейке под небольшой рябинкой, стайка тинейджеров с магнитофоном немного правее подъезда, да основательно поддатенький мужичок неопределенного возраста, чуть покачиваясь, наискосок пересекающий двор. А слева от подъезда тихонько пофыркивала на холостом ходу вишневая «девятка» с тонированными стеклами.

Крупная серая кошка, сидевшая на коленях у одной из бабулек, с фырчанием вспрыгнула на рябинку, когда передняя дверь машины резко распахнулась и в тишине осеннего вечернего двора прогрохотали три выстрела. Никто и ничего не успел понять, а дверь «девятки» так же резко захлопнулась, и машина, взревев мотором и визжа покрышками, развернулась как будто прямо на месте и мгновенно скрылась за углом дома, уходя в переулок.

Мужчина, держащий поводок ротвейлера, схватился обеими руками за живот, согнулся и медленно, как в кино, повалился на бок около подъездной двери. Стало очень тихо, даже магнитофон в руках чернявенького подростка словно замолчал. Время остановилось на десяток секунд, чтобы взорваться диким женским визгом и жутким матом мгновенно протрезвевшего мужичка. А потом низко, тоскливо и безнадежно завыла собака…

– Оля! Оля! Да что же это такое?! – Старушки кричали все сразу. – «Скорую», «Скорую», «Ско-ру-ю»!!! Милицию вызывайте! Это ж академик! Академик с четвертого этажа, из пятнадцатой! Милицию! Может, он жив еще, может, не насмерть, спасите человека!

Подростковую компанию как метлой смело от подъезда, мужичок, не испугавшись собаки, как-то очень осторожно и ловко отодвинул застреленного от двери и повернул его лицом кверху. Изо рта мужчины вытекала тоненькая струйка ярко-красной крови, а под его спиной кровь собралась уже в солидную лужу.

– Оля! Надя! Да что же это? «Скорую»! Милицию! А вдруг живой еще! – Одна из бабулек мышью метнулась в приоткрытую подъездную дверь. – «Скорую»! А может, живой еще?!

…Он был «живой еще» и прожил около двух с половиной минут. Как раз столько, чтобы успеть прохрипеть, просипеть, прокашлять в лицо смертельно, известково-бледной высокой женщины в алом домашнем кимоно и тапочках на босу ногу:

– Люба! Люба, больно! Люба, это все! – и потом совсем тихо, захлебываясь: – Наркотик… это наркотик… Петру… скажи… те.

И вот это были действительно его последние слова. А на весь двор жутко и тоскливо выла собака.

Глава 1

Петр Николаевич Орлов, генерал-лейтенант МВД РФ, непосредственный начальник и близкий друг Льва Гурова, вызвал его около десяти часов утра. Голос генерала в трубке внутреннего телефона был вроде бы спокойным, да и много ли поймешь по короткой фразе: «Лева, зайди. И побыстрее…», но Гуров работал под началом Орлова не первый год. Никаких плановых встреч или совещаний на сегодняшний день назначено не было, вся гуровская текучка пребывала во вполне приличном состоянии и пристального внимания руководства попросту не требовала, а в то, что генерал Орлов со вчерашнего дня успел остро по нему соскучиться, Льву не верилось. Значит, что-то случилось, в смысле стряслось; такова уж была специфика работы людей, занимавших кабинеты этого здания, и новости они делили на плохие и очень плохие. Да и то, что позвонил сам Орлов, а не его очаровательная и слегка в Гурова влюбленная секретарша, тоже было признаком вполне определенным и радужных надежд не вызывающим. Иногда Гурову казалось, что за столько лет совместной работы и дружбы у него с Петром Орловым установился почти телепатический контакт – не то чтобы мысли друг друга читать, но вот настроение почувствовать – вполне…

Льву Ивановичу повезло с начальством, он прекрасно осознавал это, да и Орлов считал, что Гуров – счастливчик, потому как с гуровским ершистым и независимым характером самым поганым было бы нарваться на дурака или карьериста в погонах, на которых звезды повесомее, чем у подчиненного. Орлов же ни дураком, ни карьеристом не был, скорее наоборот.

Сам в прошлом великолепный оперативник – умный, храбрый и с прекрасным воображением, Орлов прошел, по его собственному выражению, «всю лестницу – ножками, ножками, – лифтов мне не подавали…» от районного уполномоченного до начальника одной из самых мощных и высокопрофессиональных структур российской милиции. А такой путь понимающему человеку много о чем говорит. Крутой и без перил была лестница, пройденная генеральскими «ножками». Считая Гурова оперативником «божьей милостью», виртуозом сыска, генерал старался использовать его в делах особых, на «рядовуху» других хватало – хоть не всегда, ох, не всегда старательных, толковых, грамотных, но без той печати редкостного таланта, который и позволяет человеку достичь в своем деле вершин. Мелочной, да и не мелочной, пожалуй, опеки Лев не стерпел бы, и хоть часто очень хотелось Петру Орлову подправить Гурова, подсказать что-то, а пуще предостеречь от чего-то – любил Гуров работать рискованно и нестандартно, – генерал практически никогда этим своим порывам воли не давал. Многолетняя практика показывала, что делу это шло только на пользу. Стас Крячко, уж который год «друг и соратник», а ныне и заместитель Льва Гурова, как-то в нервной запарке – заваливали дело, безнадежно, казалось, заваливали, хотя и осилили в конце-то концов – буквально рявкнул, им троим тогда было трижды наплевать на субординацию:

– Петр! Твое дело – наши с Гуровым задницы от начальства прикрывать и под ногами не путаться!

Орлов рявкнул что-то в ответ, но в глубине души согласился с грубияном и никакой обиды не затаил. Да и какие тут могут быть обиды между своими, работал Орлов с этой милой парочкой двадцать с лишним лет, и соли они съели вместе уже не пуд, а целый вагон.

Гуров встал из-за стола, подошел к небольшому овальному зеркалу, висевшему над сейфом, поправил чуть растрепавшиеся волосы и узел галстука. Слегка улыбнулся собственному отражению, вспомнив извечные мучения генерала с этой деталью мужского костюма и свое подтрунивание над Орловым, – ну никак не удавался тому галстучный узел, и злился Петр на это свое неумение вполне всерьез. «Наверное, поэтому и не любит Петр костюмы, все больше в форме, – подумал Гуров, открывая дверь генеральской приемной. – А что, красивая форма, сам бы не снимал, да вот только много ли мы со Стасом в ней наоперативничаем…»

– Веруня, здравствуй, красавица ты наша! – Гуров подошел к столу секретарши Орлова. – Что хорошего? Чем порадуешь? Как там наш наиглавный, строг и суров с утра пораньше?

– Скажете тоже, красавица, – привычно изображая смущение, пропела Верочка: это у них с Гуровым была такая давняя игра в «супермена-сыщика» и «юное создание», а ведь нравился полковник ей и очень по-настоящему нравился. – Скажете тоже… А Петр Николаевич… Смурной какой-то он… Ему два звонка было утром – из прокуратуры и еще кто-то, он сам трубку снял. Вышел, сказал, чтоб никого не пускать, хоть, говорит, министр появится – нет меня.

Верочка улыбнулась и озорно подмигнула Гурову, который доподлинно знал, что, появись на свою беду министр после такого приказа Орлова, дальше Верочкиного «предбанника» нипочем бы он не прошел, разве взвод омоновцев впереди, и то…

– Да вы проходите, Лев Иванович, вас он как раз ждет.

– Ну, спасибо, Веруня. А тайны страшные, служебные: «из прокуратуры… сам трубку снял…» – их даже мне – ни-ни! – Гуров подошел к двери генеральского кабинета и, пару раз слегка постучав согнутым пальцем, открыл ее, напоследок невесело подумав: «Смурной… Знаем мы, отчего Петр смурной бывает… Не иначе кусок колбасы несвежей на завтрак съесть изволили».

– Полковник Гуров по вашему приказанию явился, – отчеканил Лев, поедая начальство глазами и вытянувшись «во фрунт». Это тоже была давняя традиция, возникшая еще в пору Левиного лейтенантства и первых его встреч с молодым тогда Петром Орловым. По сценарию генерал должен был «сверкнуть очами» и грозно ответствовать: «Привидения являются, полковник! Вы по моему приказанию прибыли!» На что Лев жалобно блеял: «Это как поезд, да?»

Глуповато со стороны, но в адовой их работе и такая примитивненькая разрядка помогала, да и вспомнить те далекие годы было приятно.

– Здравствуй, Лева, – Орлов не поддержал хохмочку, и Гуров окончательно понял, что произошло нечто поганое и в погань эту не миновать ему самому нырять «ласточкой». – Здравствуй, – повторил генерал, – присаживайся, Лева, поговорим.

– Петр, не разбегайся: прыгай. Говори, что случилось? – Гуров крепко пожал протянутую руку Орлова и, отодвинув приставленный стул, сел чуть сбоку от стола генерала, поближе к хрустальной, сияющей чистотой пепельнице. Ничего еще не было сказано, а курить Гурову уже захотелось. «Сколько раз говорил себе – купи пачку сигарет приличных и положи в карман. Ну нет желания, так и не кури их, но чтоб были, – всплыло в голове Гурова как-то само собой, – а то опять людям на смех у Станислава стрелять…» Курил Гуров мало, в успокоительное действие никотина на нервную систему не верил совершенно, но вот хотелось… Иногда… Орлов же когда-то дымил, как два паровоза, всему предпочитая «Беломорканал» фабрики Урицкого, но вот уж лет пять, как врачи запретили ему начисто. Пришлось на леденцы переходить, коробочка этих омерзительных на гуровский вкус конфеток всегда лежала в верхнем ящике его стола и еще одна – в кармане кителя. Но генерал любил, когда при нем курили, как бы участвовал в удовольствии других – воистину «пассивный курильщик», – и Лев со Станиславом старались курить в его присутствии пореже. Зачем дразнить человека?

– Да что у нас, Лев Иванович, случиться может, – невесело улыбнулся Орлов, усаживаясь рядом со Львом, – Нобелевскую премию мира ни тебе, ни мне не дали, жадничают шведы… – Он помолчал с полминуты. – Человека убили, Лев Иванович, и ловить убийцу будешь ты.

– Ну, ловить-то нам не привыкать, – Гуров внимательно посмотрел на Орлова, – но с чего это, Петр Николаевич, такая вселенская скорбь? Мы же профессионалы, а, на кладбище живя, по всем покойникам не наплачешься… Знал ты убитого, да? Угадал ведь?

– Ой, психо-олог ты наш доморощенный, – через силу улыбнулся генерал, – знали ли вы убитого, гражданин Орлов, и уж не вы ли вчера около двадцати одного ноль-ноль влепили члену-корреспонденту Российской академии наук Александру Иосифовичу Ветлугину три пули из «макарки» в живот?

– Во-от оно как, – тихо сказал Гуров, – это что же, сезон отстрела академиков?.. Прости, Петр…

– Бог простит, – Орлов досадливо нахмурился. – Знал я его, Лева, знал… Хотя что значит «знал»? Не друг ведь и не приятель даже… В шахматы мы с ним играли, партнер мой постоянный и давний. Я ведь, да будет тебе известно, на досуге очень люблю в шахматы сразиться. Ты вот Монтеня да Ларошфуко читаешь, все уши прожужжал, а я фигурки двигаю. – Орлов чуть смущенно улыбнулся. – Случайно познакомились лет пятнадцать назад в Ботсаду, там отличный шахматный уголок. А он живет рядом. Жил, пропади оно все пропадом… Вот с тех пор и раз-два в месяц встречались за доской, когда у меня, у него дома тоже бывать приходилось, а больше – все там же, в Ботсаду, знаешь, мы там не одни такие фанаты… А недавно, с год назад, он загорелся – дескать, давай, Петя, мы с тобой двух японцев на партию по переписке вызовем, устроим им, самураям, Халхин-Гол! У него там, в Киото, какой-то хороший знакомый по работе, они же ученые, у него разве что в Антарктиде таких не было. И, представляешь, Лева, договорились ведь! Мы с Саней белыми, самураи – черными должны были, да что-то никак до первого хода добраться не могли – текучка, дела, то ему некогда, то мне. Вот и поиграли… Вот и устроили Халхин-Гол с озером Хасан вперемешку. Там, знаешь, шахматы – шахматами, но и за жизнь маленько говорили, мы ж не Карповы – Каспаровы, это они от большого гроссмейстерского ума друг на друга волками глядят и, кроме как по матушке, слова сопернику не скажут. Так вот, Лев Иванович, ты уж мне поверь: хороший Саша был человек. Правильный. Чистый. – Генерал помолчал с минуту.

Молчал и Гуров, переваривая такую, несколько неожиданную, информацию. Уж вроде хорошо он Петра знал, а надо же, еще и шахматист господин генерал, и, видать, нехилый, раз на японцев в атаку собрался. Но главное – это Петина оценка покойного. В словаре Петра Николаевича два эпитета «правильный, чистый» очень многого стоили и очень солидно весили, это полковник Гуров знал точно. Орлов потер лоб – Льву хорошо был знаком этот жест, нервничает Петр, – и продолжил:

– Но это все лирика, Лев Иванович. Важнее оказалось не то, что я его знал, а что он – меня, такой вот парадокс. После того как какая-то сволочь в него три пули всадила, он чудом, именно чудом, несколько минут прожил. Случилось это все прямо на пороге его дома – с собакой он гулять выходил. Люба, Любовь Александровна, жена Сашина, успела выбежать за десяток секунд до… Бабулька-свидетельница успела сообщить, пока он у подъезда в луже крови лежал. – Генерал поморщился и снова задумчиво потер лоб.

– Он что, успел ей…

– Да. Успел, – перебил Орлов, – но очень немного. Я еще с Любой не общался, но из прокуратуры позвонили и сказали, что Александр что-то про наркотики… И совсем перед самым концом просил «сказать Петру». – Орлов тяжело вздохнул. – Когда из райотдела приехали, жена хоть в шоке была, но про слова его последние не забыла. Мало того. Ее когда спросили про знакомых Петров, она, умница, про меня первого вспомнила. Вообще-то понятно – смерть, да еще про наркотики что-то… Сразу милиция на ум приходит. Ребята из райотдела не лопухами оказались, мне сегодня утром уже звонили.

– Это тебя сначала из прокуратуры обрадовали, дескать, уголовное дело возбуждено и работать нам вместе, – поинтересовался Гуров, – а чуть позже райотдельщики подстраховались, точно ли не им эта головная боль досталась. Все верно. Не их это уровень. Наш.

– Откуда ты только такой умный и проницательный на мою голову, – покачал головой Орлов. – Наш, Лева. Так что начинай копать. Все, что успели, – протоколы, акты экспертиз и прочее – через полчаса будет у тебя на столе.

– Прочее, оно конечно… Но ты, Петр, оперативности для, мне своими словами расскажи – что уже известно. А то я пока только и понял, что стреляли из «макара», – попросил Гуров.

– А ничего больше и не известно, иначе – зачем бы ты нужен был, а? – мрачно ответил генерал. – Тело у экспертов, но и так ясно: две – навылет, третья в позвоночнике застряла. Смерть от обширной кровопотери и болевого шока. Спасти было нельзя никак, врачи тоже не боги. С пулями сейчас трассологи и баллистики колдуют, может, этот «ствол» раньше где светился, а то, что ПМ, за это они ручаются, хоть заключение по всей форме только к вечеру будет, позвонят тебе, подтвердят… Свидетели – три бабуси и командировочный из Минска, он как раз в гостиницу возвращался. Была там пацанва какая-то, но их пока не искали, да и вряд ли нужно: о чем они еще расскажут? Хотя – на твое усмотрение, конечно… Машина стояла у самого подъезда, все свидетели говорят, что «девятка» вишневая, номер никто не запомнил, ну, на такое везение рассчитывать – сам понимаешь… Никто к той машине особо и не присматривался, стоит и стоит. Одна из бабусь понаблюдательнее оказалась, сказала, что подъехала та машина минут за десять, как звать бабусю – не помню, – уточни в райотделе и расспроси. Асфальт сухой, следов протекторов нет, и ищи ее теперь по Москве, ту «девятку»… – Орлов безнадежно махнул рукой. – Да что я тебя учу, сам не маленький.

– Минут за десять, значит, – задумчиво проговорил Гуров. – Три пули в живот, по газам, и мы быстренько сматываем удочки. А ведь это, похоже, «заказуха», Петр.

– Мне тоже так думается. Но ведь не бизнесмен же он был, не журналист модный. Не звезда эстрады, не политик, не «авторитет». Кому мог помешать, а главное – чем?

– Ты у него дома бывал, знаешь вдову, и она тебя знает, а после слов покойного мужа на тебя же и надеется. Звони ей прямо сейчас, понимаю – тяжело человеку, но время не вернешь потом. Надо скорее, сам знаешь, остынет, так не наверстаем. Скажи, что я подъеду вот-вот, пусть хоть немного подготовится. Ей ведь тоже, чем с ума от горя сходить, лучше чем-то конкретным заняться, вот прямо сейчас нам помогать и начнет. Где он работал, ты знаешь?

– Он биолог был. Академический институт, знаю, что совсем рядом с домом, но это тебе Любовь Александровна скажет. А позвонить… – Генерал пододвинул к себе телефон и быстро набрал номер. – Любовь Александровна? Люба, это Петр Орлов. Я знаю уже… Люба, мы их найдем, я тебе слово офицера даю. – Он помолчал, хмуря брови и слушая голос в трубке. – Люба, сейчас к тебе Лев Гуров подъедет из нашего главка. Я в Москве лучшего сыщика не знаю, и он – мой ученик и друг. Я понимаю, как тебе сейчас больно. Но… Люба, Александра не воротишь, а, чтобы нелюдь эту изловить, нам сейчас каждая минута на вес золота. И ведь не просто же так он про меня вспомнил? Помоги нам, Люба, и держись. Если я нужен буду – звони в любое время. – Орлов положил трубку, достал из кармана носовой платок и вытер промокший лоб. – Езжай, Лев. Истерик и обмороков не будет. Не та порода.

– Подожди, Петр. Как думаешь, Станислава сразу подключать или мне в одиночку начинать?

– Он твой заместитель или мой? – с прорвавшимся раздражением буркнул Орлов. – Твой, ты и решай! Все равно ведь «подключишь», – передразнил он Гурова, – вы же всегда вдвоем, как попугаи-неразлучники. Что у вас с текучкой, много висит или как?

– Или как… По маньяку в Измайловском парке все готово, эта скотина в камере и вот-вот расколется, а нет – и не надо, для суда материала за глаза хватит. По краже из Пушкинского музея – знаем, кто, и знаем, где этих ценителей живописи брать, там пусть наша смена подсуетится. Тем более картины уже у нас и ничего шедеврам не угрожает. Станислав как раз бумажками по этому делу занимается. Поймать – это что! Отчитаться еще же надо! – Он иронично посмотрел на генерала. – Решено! Копать будем вдвоем. Я тебя попрошу – как он появится, введи его в курс дела, вот как меня, чтобы время не терять.

– А что это господин полковник Крячко сегодня службой манкирует? – недовольно хмыкнул Орлов.

– Он еще вчера предупредил, что с утра к знакомому автомеханику собирался, тачку свою окаянную в очередной раз чинить и до кондиции доводить. А так как на все оперативно-розыскные мероприятия, – эти слова Лев произнес непередаваемо противным голосом, – Стас исключительно на этом автомобильном недоразумении выезжает – то вроде как по делам службы отсутствует. Ты, Петр, приказ по главку издай и запрети Крячко позорить честь офицера милиции этим рыдваном.