Восьмая горизонталь
- -
- 100%
- +
– Да часов с трех человек пять-шесть уже там, если погода хорошая, – подумав, ответил Орлов. – Пенсионеры. А к вечеру и поболее набирается.
– Три часа… Отлично, раньше мы и не успеем. Поговорим с пенсионерами. Я так понял, что Таганцева там все неплохо знали, так?
– Еще бы! Я же говорил, Трофим Иванович считался, как минимум, чемпионом ботсада. Мысль хорошая… в этом кругу потолкаться. Одобряю. Может, разузнаете что важное. Вот что, я позвоню Гаранину, он вас там встретит. Представит нашим корифеям, да и сам соображениями поделится.
– Петр, я тебя еще кое о чем попрошу, – решительно сказал Гуров. – Раз уж мы принялись за это дело, так помогай. Похороны завтра? Где, на Митинском? Так вот, поприсутствуй на похоронах. Это никого не удивит, ты же знал покойного. И присмотрись… Вдруг заметишь что странное? Совсем неплохо было, если бы ты с внуком Таганцева поговорил. Вырази сочувствие, то да се… Не мне тебя учить. А попутно прозондируй, нет ли у внука каких соображений насчет того, кому его дед мог дорогу перейти.
– Хорошо, – кивнул Петр Николаевич. Лицо его сделалось совсем печальным. – Бог мой! Как два года назад, когда Сашу Ветлугина убили. Тогда ты тоже меня на похороны посылал…
– Ага, вспомнил, значит? Так вот, нам ты в деле Ветлугина очень помог.
– Такое разве забудешь…
– Это еще не все. Нагружать начальство работой, так нагружать, – слегка улыбнулся Лев. – Поручи кому-нибудь составить подробную биографическую справку на Таганцева. Меня интересует все. Кстати, насколько хорошо ты сам знаешь детали его биографии? Не только же о шахматах вы с ним говорили! Что это был за человек? Где воевал, чем занимался после Победы?
– Здесь, боюсь, серьезной помощи ты от меня не дождешься, – развел руками генерал Орлов. – Таганцев отличался довольно скрытным характером, в откровенности не пускался. Был, что называется, застегнут на все пуговицы.
Петр Николаевич некоторое время задумчиво молчал, вспоминая свои нечастые беседы с Трофимом Ивановичем Таганцевым.
– Знаете, сыщики, – сказал Орлов с некоторым удивлением в голосе, – я вот только сейчас, post factum, обратил внимание на то, что в разговорах со мной он никогда не касался темы войны. Словно ему было неприятно говорить о ней. А ведь Таганцеву наверняка было что вспомнить. Я знаю, что войну он закончил подполковником. Неплохо для двадцати пяти лет. Знаю, что неоднократно его награждали. А вот за что… И еще: как-то в разговоре мелькнуло краешком, что после Победы он угодил в лагерь. На Колыму. А когда вышел после смерти Сталина и устранения Лаврентия с компанией, на военную службу уже не вернулся. Опять же, понятия не имею, за какие грехи его упекли в сорок пятом. Хотя… В те времена можно было и безо всякого греха загреметь. Чем занимался на гражданке, когда вышел из лагеря? Надо же, опять не знаю! Как-то не заходил разговор на эту тему. Хоть о том, где, скажем, я работаю, Трофим Иванович был прекрасно осведомлен. Гм-м… Знаешь, Лев, ты прав: в биографии Таганцева стоит покопаться. Хорошо, этим я сам займусь.
– Вот и договорились, – довольно сказал Лев. Он знал: если Петр Николаевич берется за какое-то дело, то выполняет он это дело отлично. – Что ж, по коням. Трепотня закончилась, каждый знает свое место и маневр. Итак, я в райотдел. Станислав, как уточнишь адрес Таганцева и опросишь его соседей, двигай в ботсад. Если я еще не подтянусь, начинай разнюхивать все самостоятельно, не дожидаясь Гаранина. Я не ошибся, Петр, так фамилия твоего знакомца и претендента на шахматную корону Ботанического сада? А имя – Сергей? Ты, господин генерал, позвони ему обязательно. Но время не ждет, пока цемент не схватился, нужно торопиться. Потом отбойным молотком не взломаешь… Познакомься с шахматистами, Стас, попробуй разговорить… Проиграй пару партий в конце концов.
– Проиграть – это сколько угодно. Шахматист из меня не лучше Остапа Бендера. Из интеллектуальных игр я признаю только доминошного «козла». И перетягивание каната. Так что проиграть – это без проблем. А пообедать? – меланхолично поинтересовался он. – Я, когда голодный, соображаю плохо. Забуду, как фигурки ходят. Совсем осрамлюсь. Гуров, небось, тоже проголодаться успеет. А он в таком состоянии злой становится, подчиненных, в смысле меня, запросто обижает.
Крячко по своей привычке хохмил. Чтобы сбросить психологическое напряжение и отвлечься ненадолго от того тяжелого впечатления, которое произвела на него смерть восьмидесятишестилетнего ветерана. Станислав Васильевич славился в Управлении своим неунывающим характером. Ценное, кстати, качество для сыщика.
– Там поблизости, как из аллейки с павильоном на Большую Садовую выходить, есть неплохой и очень недорогой ресторанчик. Японская кухня. Суши подают и все такое прочее, – поделился генерал Орлов оперативной информацией. – Вот и пообедаете. Разрешаю сделать это за казенный счет.
– Су-у-уши, – презрительно протянул Крячко. – Селедкины уши. Что я вам, кошка, чтобы сырую рыбу трескать?! Или «новый русский»? Это у них сейчас в моде всякую азиатскую пакость лопать вроде компота из щупалец осьминога…
Крячко все-таки добился своего: Лев Гуров и Петр Николаевич рассмеялись.
* * *Четырьмя часами позже высокий стройный мужчина открыл дверь одного из подъездов стандартной панельной девятиэтажки на углу 1-й Останкинской и Ботанической улиц.
Выглядел мужчина лет на сорок пять – пятьдесят. Густые светлые волосы, довольно длинные, до плеч. Челка падает на лоб, спускаясь почти до бровей. Усы такого же пшеничного цвета, аккуратно постриженная бородка. Глаза защищены большими очками с дымчатыми стеклами.
На мужчине были надеты темные брюки классического покроя и куртка-ветровка в крупную красно-желтую клетку, такое сочетание выглядело немного странным и придавало ему несколько богемный вид. Двигался мужчина в клетчатой ветровке легко, изящно, с грацией крупного хищника, наподобие ягуара.
Что-то в его внешнем облике напоминало немного постаревшего, но не утратившего формы рок-музыканта «первого призыва», легендарных времен молодости БГ, Саши Кутикова, Гарика Сукачева…
Такое впечатление могло быть вызвано и тем, что кисть его правой руки сжимала ручку черного футляра, в котором переносят смычковые музыкальные инструменты. Судя по величине футляра, внутри находилось что-то крупнее скрипки, но меньше виолончели. Наверное, альт.
Что интересно: для того, чтобы войти в подъезд, мужчина в дымчатых очках не стал тыкать в кнопки домофона. Видимо, жилец этого дома. Только вот вместо обычного магнитного ключа «музыкант» извлек из накладного кармана своей пестрой куртки тоненькую пластинку, чуть большую по размерам, чем обычная кредитная карточка VISA. И прижал этот кусок пластика к сенсору замка. Замок пискнул, дверь покорно открылась.
Проделал он этот трюк очень быстро и ловко. Молодая мамаша, стоящая с коляской у подъезда, никаких странностей не заметила. Да и чего ей было замечать? Ну, какой-то музыкант. Она и соседей на своей лестничной клетке не слишком помнила в лицо.
Мужчина довольно улыбнулся в вислые усы, шагнул в темноту подъезда и направился к лифту. Движения его оставались такими же спокойными и уверенными. Лифт – надо же! – работал. Поднимался мужчина в одиночестве.
Он вышел на площадке последнего, девятого этажа. «Музыкант» быстро оглянулся, окинул площадку цепким взглядом. Настороженно прислушался.
Никого. Лишь заунывное кошачье мяуканье раздавалось откуда-то снизу.
Еще несколько шагов вверх по короткой железной лесенке, и мужчина с футляром для альта оказался перед сваренной из арматурного прутка решетчатой дверцей. Дверца оказалась запертой: в двух проушинах торчала толстенная дужка громадного и ржавого висячего замка из семейства «амбарных». Вид у замка был устрашающим. Таким хорошо крепостные ворота запирать!
Мужчина слабо усмехнулся, покачал головой. Снял очки, положил их в карман куртки. Глаза у него оказались темно-серые, острые и внимательные.
На смену очкам он достал из кармана блестящий никелированный предмет, похожий на хитро изогнутую небольшую отвертку. Или побывавший под кузнечным прессом штопор. Он опустил футляр на ступеньку, вставил кончик «штопора» в отверстие замка. Слегка пошевелил, повернул против часовой стрелки на один оборот…
Замок громко лязгнул и отвис на дужке.
Мужчина вновь прислушался. По-прежнему тишина, даже кошка замолкла. Лишь слышалось тихое посвистыванье ветра там, вверху, на плоской крыше девятиэтажки.
«Музыкант» убрал универсальную отмычку в карман, достал чистый носовой платок, накинул его на дужку и извлек ее из проушин. Он взял свой футляр, вошел в «лифтерку», аккуратно прикрыл дверцу за собой и вновь, используя платок, чтобы не прикасаться к дужке, вставил ее на место. Теперь, если не присматриваться особенно тщательно, дверца снаружи выглядит запертой.
«Лифтерка» – это такая небольшая бетонная будочка, выступающая над поверхностью крыши на высоту даже чуть ниже среднего человеческого роста. В ней расположен лифтовый механизм.
Таких будочек на крыше девятиэтажки было восемь, по числу подъездов. Мужчина в клетчатой ветровке оказался в крайней, расположенной почти на самом торце дома. Так оно и задумывалось: этот торец выходил на 1-ю Останкинскую улицу. С того момента, как мужчина подошел к подъезду, не прошло и пяти минут.
Щелястая фанерная дверка, ведущая из будки на плоскую крышу, залитую битумом, конечно же, не запиралась. От кого ее закрывать? От кошек? Карлсонов с пропеллером в заднице в столице России пока что не замечено. Дверь с тихим скрипом распахнулась.
Над Москвой сияло ярко-голубое небо майского полудня, украшенное снежно-белыми облачками, похожими на куски сахарной ваты. Ярко светило солнце. Его лучи отражались от совсем близкой иглы телебашни – одного из символов столицы.
Снизу, от нагретого асфальта, шел мощный поток воздуха, несший запахи бензина, влажной земли газонов, молодой весенней листвы и еще чего-то неуловимо городского, московского. Здесь, на крыше, было не так шумно, как внизу.
Мужчина приблизился к невысокому парапету на краю крыши. Он посмотрел на часы и удовлетворенно кивнул: ровно два пополудни. Негоже заставлять себя ждать, а точность, как известно, вежливость королей…
Он присел на корточки, положил перед собой черный футляр и раскрыл его.
Да, инструмент в футляре наличествовал. Высокопрофессиональный и дорогой инструмент, только вот к музыке никакого отношения не имевший. Тускло поблескивая хорошо смазанным металлом, в футляре для альта покоилась разобранная на три части английская автоматическая снайперская винтовка «ли-энфилд» калибра 5,45 мм. И оптический прицел к ней. Отличный прицел: десятикратное приближение, линза объектива просветленная, бликует фиолетовыми вспышками.
Мужчина рассеянно подумал, что, может быть, австрийская «манлихер-302» была бы надежнее, но тут же, беззвучно рассмеявшись, оборвал себя. О чем речь?! Расстояние-то детское, а у «англичанки» прицельная дальность не менее полутора километров!
Защелкала входящая в пазы сталь.
Пятнадцать секунд – и винтовка собрана, готова к работе. «Музыкант» достал из футляра короткий магазин на десять патронов, довольно цокнул языком и присоединил его к оружию. Затем навинтил на ствол глушитель. А вот прицел присоединять не стал: это в последний момент.
Он еще раз взглянул на свой «Ролекс», затем приставил к правому глазу короткую трубочку прицела и посмотрел вниз. Отлично! Лучше любого бинокля! Троллейбусная остановка и автостоянка видны, как на ладони, до последней трещинки на асфальте и травинки на газоне. Вон через стоянку пробежала, принюхиваясь к чему-то, потешная лохматая дворняга. Подобрала недоеденный кусок гамбургера и неторопливо потрусила дальше. Вон пустая сигаретная пачка лежит, даже название можно прочесть: «Честерфилд».
Мужчина перевел взгляд на противоположную сторону улицы, где была остановка троллейбусов и маршрутных такси. Народа там скопилось не слишком много: час пик еще впереди. Ага, вот молодая женщина с коляской, которую он видел около подъезда. Куда-то ехать собирается. Какая у нее улыбка хорошая… Мужчина улыбнулся в ответ.
За подходящим к остановке троллейбусом подъехала и припарковалась у обочины «Тойота» цвета мокрого асфальта. Задняя дверца машины открылась, на тротуар вышел долговязый тип в адидасовском спортивном костюме и с правой рукой на перевязи. Тип настороженно зыркнул по сторонам и направился к «зебре» перехода, ведущего к автостоянке. Сверху, через оптику прицела, он выглядел на редкость нелепо.
«Альтист» глубоко и облегченно вздохнул, вставил прицел в пазы ствольной коробки. За его спиной громко ворковали обезумевшие от любовного томления голуби. Он положил ствол винтовки на парапетик крыши, чтобы получить надежный упор. Передернул затвор, досылая первый патрон. Приник к окуляру прицела, плотно прижимая приклад винтовки к плечу, сливаясь с «англичанкой» в единое целое. Да, было в этом действе что-то, напоминающее секс…
Паутинные риски перекрестья сошлись на темени долговязого. Стрелок дал ему дойти до середины «зебры». А затем задержал дыхание и плавно потянул спусковой крючок. «Англичанка» слабо дернулась…
Выстрел прозвучал не громче обычного кашля, он даже флиртующих голубей не вспугнул.
Голова долговязого типа содрогнулась под ударом пули, он нелепо взмахнул здоровой рукой и рухнул на асфальт перехода, обильно поливая белую полосу «зебры» красным. Выходное отверстие пришлось на нижнюю челюсть, ее вырвало начисто.
На несколько мгновений все внизу замерло. Никто не мог ничего понять: шел человек, и…
Но как-то сразу, очень быстро, около трупа образовалась гомонящая толпа.
Даже сюда, до парапетика крыши, доносился ее слитный шум, прорезаемый визгом женщин, звуками автомобильных клаксонов, собачьим лаем. Ворковавшие голуби, возмущенные таким непотребством, легкой испуганной стайкой взмыли ввысь.
Убийца лишь пару секунд смотрел на дело своих рук сквозь оптику прицела.
Человек в клетчатой куртке изначально не сомневался в успехе. Промахнуться он не мог.
«Альтист» по-прежнему не торопился, но действовал спокойно, уверенно и быстро. Он положил винтовку на крышу, достал из футляра небольшой пузырек, открыл его и полил содержимым пузырька винтовку и футляр. Резко запахло спиртом. Он щелкнул зажигалкой. Вспыхнуло бесцветное невидимое пламя. Несколько секунд – и никаких отпечатков! Так куда надежнее, чем с перчатками связываться. Да и целиться, когда они на руках, не так удобно.
Мужчина резко потянул себя за волосы. И вот уже парик оказался у него в руке. Теперь накладные усы, бородка… Внешность стрелка неузнаваемо изменилась. Собственные его волосы оказались темными с обильной проседью, коротко стриженными, а лицо – чисто выбритым.
Мужчина подошел к вентиляционной шахте, выбросил туда парик, усы и бороду. Но на этом трансформация его внешности не закончилась. Он снял свою клетчатую куртку и быстро вывернул ее наизнанку. Куртка оказалась с секретом! Теперь накладные карманы стали внутренними, а куртка превратилась в темно-синюю.
Вот теперь все, можно покидать крышу. Он посмотрел на наручные часы: пять минут третьего.
И на обратном пути никто ему не встретился. Из дома появился совсем не тот человек, который десятью минутами ранее заходил в подъезд… И в руках у человека ничего не было.
Глава 3
Работа сыщика заключается главным образом не в том, чтобы сидеть в засадах, перестреливаться с преступниками и лихо гоняться за ними на автомобиле. Хоть и такое случается. Но главное – это все же обычные разговоры с самыми разными людьми. Первичная добыча информации. Умение профессионально и грамотно расспрашивать, вызывать на откровенность, заставлять вспомнить что-то важное…
Задавать вопросы нужно умеючи. В противном случае есть риск не получить информацию, а отдать ее. Станислав Васильевич Крячко умел задавать вопросы.
Соседей Трофима Ивановича он дома не застал, да и не особенно рассчитывал на соседей. Но ему повезло: рядом с подъездом дома на улице Вавилова, где жил Таганцев, стояла симпатичная и удобная скамейка. А где скамейка, там и старушки, сидящие на ней.
Такие «скамеечные» бабуси – непременная принадлежность любого российского города. Это весьма специфическая и характерная публика, редко у кого вызывающая искреннюю симпатию. Зачастую они дремучие хамки и неисправимые склочницы. Сплетни и пересуды – их воздух, их образ жизни и единственное по-настоящему любимое занятие. Делать им решительно нечего, разве что перемывать косточки всем встречным и поперечным, ближним и дальним. Любимая тема: «Ох, какая нонче молодежь пошла!», причем к молодежи относятся все, кто еще не пересек пенсионного рубежа. Как правило, отличаются такие бабуси острой наблюдательностью и изрядным злоехидством. Мозгов, правда, у них – кот наплакал. Но если им понравиться, то информацию можно качать очень ценную, нужно только потом внимательно просеять ее.
Крячко умел нравиться престарелым мымрам, было в нем что-то располагающее.
Гуров говорил как-то, что обаяния его друга хватит на то, чтобы продать вставные челюсти нильскому крокодилу… Где уж бабусям устоять! Поэтому разговор получился содержательным. И Станислав считал, что не даром потерял время…
Сейчас он сидел на лавочке недалеко от шахматного павильона, лениво покуривал и поджидал Гурова, который только что отзвонил ему на мобильник. До трех оставалось еще полчаса. Погода была изумительной! Середина мая – чуть ли не самый приятный сезон в столице.
Стрелы солнечных лучей навылет пробивали древесные кроны и редкий кустарник подлеска, играли в догонялки на мягкой траве. Ветерок с юга слегка пошевеливал листья, и световые пятна внизу складывались в причудливо меняющийся узор, напоминающий шкуру леопарда. Уже густо цвели ландыши. Развешивала белые гроздья соцветий калина. В сыроватой траве лежал голубой ковер незабудок. Зацветали ирисы, они стояли, как тонкие свечи, распушив сиреневое пламя.
В конце аллейки появился Гуров. Его сопровождал рослый худощавый мужчина лет пятидесяти, темноволосый и кареглазый. Крячко поднялся навстречу.
– Сергей Сергеевич Гаранин, – представился мужчина, протягивая Станиславу руку и доброжелательно улыбаясь так, что чуть резковатые черты его лица смягчились. – Рад познакомиться с вами, наслышан. Петр Николаевич немало о ваших подвигах рассказывал. С Львом Ивановичем вот познакомились уже.
– Жаль только, причина знакомства… – Гуров не закончил фразу. И так все было понятно.
– Да… – Лицо Гаранина помрачнело. – Причина печальная. До сих пор у меня в голове не укладывается, что Трофима Ивановича убили какие-то подонки. Петр Николаевич просил меня оказать вам любую посильную помощь. Что бы вы хотели узнать, с кем и о чем поговорить? Я всецело в вашем распоряжении.
– Для начала вы попросту познакомите нас со своими приятелями-шахматистами, – сказал Гуров. – Введете нас в свой круг. Беда в том, Сергей Сергеевич, что мы сами пока не слишком представляем, что искать, на что обратить внимание. Но нас интересуют все странности и несообразности, связанные с Трофимом Ивановичем.
– Договорились, – кивнул Гаранин. – Только вам придется немного подождать. Час, может быть, чуть дольше. Народ еще не подтянулся.
– Это даже хорошо, – сказал Гуров. – Нам с полковником Крячко нужно обменяться впечатлениями. Вот, кстати, сами вы, Сергей Сергеевич, ничего необычного не замечали за последнее время? В поведении самого Таганцева или, скажем так, вокруг него?
– Необычного? – переспросил Гаранин и замолчал, призадумавшись. – Да как сказать… Вы, вероятно, в курсе: мы с Трофимом Ивановичем играли что-то типа матча…
Сергей Сергеевич слегка покраснел, несколько смущенно улыбнулся.
– Я, честно признаться, и не хотел, потому что трезво оценивал свои силы. Шахматная общественность заставила. Все, как у «больших», с часами… Контроль времени такой: по два часа на первые тридцать ходов и полчаса на каждые следующие пятнадцать. Сыграна половина матча – пять партий из десяти. Три победы Таганцева и две ничьи. Почти все наши завсегдатаи уверены: у меня не было шансов. Таганцев, хоть старик, сильнее меня и матч непременно бы выиграл. Я и сам так думаю.
Улыбка Гаранина погасла. Он сокрушенно вздохнул.
– И вот ведь как все обернулось, – тихо и очень грустно произнес Сергей Сергеевич. – Так вот, о необычном. До меня дошли слухи, что кто-то ставил на мой выигрыш в нашем матче немалые деньги! А это, согласитесь, странно… Да, у нас есть что-то вроде тотализатора. Для своих. Появился с год тому назад в нашей компании один довольно странный тип. Игрок слабенький, но азартен сверх меры. Готов ставить деньги на что угодно. Ну, и наших некоторых заразил своей страстишкой. Ставки обычно совсем маленькие, так, для интереса. А вот на этот раз… Меня это удивило.
– Неплохо бы уточнить, – отозвался Гуров, почувствовав запах жареного, – кто ставил на вашу победу, сколько и все прочее. Действительно, странно. Займитесь этим, хорошо? И со странным типом желательно бы поближе познакомиться.
Гаранин на некоторое время покинул друзей. Сыщики вновь уселись на облюбованную Крячко скамейку под двумя канадскими елями.
– Когда вдруг всплывают некие денежные интересы, это меня настораживает, – задумчиво сказал Гуров, комментируя слова Сергея Гаранина.
– Ты что же, полагаешь, что кто-то поставил на выигрыш Гаранина в этом так называемом матче солидную сумму, а когда увидел, что победа почти наверняка останется за Таганцевым, организовал его убийство? – с явным сомнением спросил Станислав.
– Это не от хорошей жизни, – вздохнул Лев. – Хоть чем моя идея хуже других? Тоже ведь возможный мотив!
Крячко промолчал. Но по изменившемуся выражению его лица легко можно было догадаться, что он думает об этой идее.
Станислав вообще придерживался мнения, что мотивы преступления лучше всего обсуждать за победной рюмкой водки, когда дело завершено, а преступник пойман. Если выясним «кто», то выясним и «почему». Гуров исповедовал несколько иную точку зрения, по этому методическому вопросу у него с Крячко не раз возникали довольно ожесточенные споры.
Тем временем Гуров раскрыл свой кейс, извлек оттуда литровую бутылку седьмой «Балтики», стаканчик и пару громадных сандвичей, аккуратно упакованных в промасленную бумагу и фольгу.
– Держи. Не говори теперь, что начальство тебя голодом морит. И заставляет, как там, у Булата Шалвовича, «медузами питаться». В японском ресторанчике. Да, ты догадался – сперва я заехал в родную контору, сдал вещдоки, а потом домой, пообедать. Так что эти супербутерброды – работа моей супруги. Лопай! Мария, как узнала, что ты голодный и не хочешь за казенный счет в ресторанчик двигать…
– Что с вещдоками? – поинтересовался Крячко, утолив первый голод и выпив половину бутылки. – О результатах своих посиделок с бабушками у подъезда Таганцева я тебе чуть позже расскажу. Начинай ты.
– Самое интересное – нож. Песья мама с отпечатками, хотя… Я отдал в подвальчик, может быть, и вытянут что. Но! Даже внешний вид… Представь себе, Стас, наборная ручка, шесть колец из плекса. Это даже не нож, это заточка. Отличная рессорная сталь, гвозди можно при желании шинковать. Тебя это не наводит на определенные мысли?
Еще как наводило! В каждой зоне, точнее – в регионах, где расположены ИТЛ, есть свои сочетания набора рукоятки. Затачивают «пиковину» тоже вполне определенным образом.
– И что? Цвета? Наборка? Как заточили?
– Правая одинарная заточка. Черное с желтым, чередуются. Твое мнение?
– Однозначно – Мордовия. Скорее всего, – Станислав на секунду задумался, – четырнадцатый или шестнадцатый ОЛП. Да-а, любопытно. Выходит, те, кто его убил, светились в наших МВДшных палестинах? Похоже на то!..
– Вот и я так считаю. Мало того, раневой канал у тела Таганцева тоже очень напоминает след от удара тонкого, длинного и одинарно заточенного лезвия. Это, Станислав, второй нож. Точнее, первый. Убивали-то им…
Тишина стояла удивительная. Для сыщиков, привыкших к московской сутолоке и суете, к постоянному столичному гвалту – чуть ли не жутковатая. Словно в уши по куску ваты засунули. Лишь откуда-то из близких гостиниц доносился приглушенный туманом хриплый ор выясняющих отношения котов.
– Тихо как! – сказал Крячко, зябко поеживаясь. – Словно на другой планете, право. Тишина, спокойствие и благолепие.
– Внешнее, – угрюмо заметил Гуров. Глаза его блеснули, возле рта появилась жесткая складка. – В тихом омуте сам знаешь, что за живность водится, не к ночи будь помянута. Там тоже кувшинки на поверхности, водомерки бегают. А вот в глубине… Но теперь меня зацепило за живое. Теперь, пока я этот запутанный клубок несообразностей и недомолвок с Таганцевым не распутаю, не успокоюсь. И тебе покоя не дам. Я в этот омут нырну и попробую взять за жабры его обитателей. С твоей помощью.
Станислав лишь вздохнул философски. Ему-то было доподлинно известно, что если Лев Иванович Гуров пустил в дело свои клыки, то их не разожмешь. Мертвая хватка, почище, чем у любого бультерьера.