- -
- 100%
- +
Всю дорогу молчала и боялась одного, не остановили бы на одном из многочисленных милицейских постов. Зато дальнобойщик постоянно курил и, не переставая балагурить, намекал на оплату натурой, да как бы промежду прочим разъяснял, у милиционеров опять какая-то спецоперация по выявлению и поимке террористов. Называется толи «ветер» толи «ураган». Пойти на неё в открытую атаку водитель так и не решился, хоть и не поверил, что она вовсе не проститутка.
– Плечевая ты, видно же сразу, чё ты отнекиваешься, – добродушно похохатывал он и его пузо подпрыгивало в такт трясущемуся двойному небритому подбородку. – Но я по нормальному хочу. А то знаю вас, затаскаешь потом по мусарням. Ссильничал, типа. И ведь не докажешь ничего, кто вас, шлюх слушать станет, но нерв помотают. Бабла ещё не хило снимут, чтобы замять все, на то они и мусора. А мне оно надо? У меня семья, жена, дочка взрослая, объясняй им потом, что это было.
Высаживая её, как только въехали в Томск, сразу же за мостом через почти высохшую речку, дальнобойщик, с удивлением глядя на толстую пачку денег, из которой она вытянула для него три тысячных купюры, присвистнул и всё также похохатывая, произнёс на прощание:
– Да, ты, подруга, кинула какого-то богатого Буратино, захотевшего похабной Мальвины. Ну, ты даёшь. И чё я тебя сразу не кокнул, бабла бы столько поднял. Эх, не знал я, сколь халявных денег у меня кабине едет. Ладно, тебя и так удавят за эти бабки, и меня потом, а оно мне надо. Тебя же, всё равно, найдут. Такие же вот как ты, тебя и сдадут. Зря ты это, девка. Жалко тебя. Ну, да, ладно, бывай, плечевая…
«Плечевая», – думала она, стоя на обочине дороги и глядя в след растворившейся в туманной утренней дымке фуре: «Странно. Почему именно так? Что за слово дурацкое? Почему не просто проститутка или шлюха?»
Мимо проехала патрульная милицейская машина и водитель пристально посмотрел на неё. Плавно остановилась и, словно бы, хорошенько подумав, а правда ли стоит, патрулька стала медленно задним ходом сдавать к ней.
«Только бы не побежать», – мысленно уговаривала беглянка себя: «Побегу, не отстанут. А так отговорюсь ещё может».
Её словно кто-то услышал. Не иначе, Пророк. Милицейский автомобиль, не доехав до неё буквально пары метров, резко остановился и, сорвавшись с места на бешенной скорости, умчался вперёд – туда же, куда и дальнобойщик. А она, оставшись на краю дороги в совершенном одиночестве, впервые за последние сутки почувствовала страх. Маленький ещё, почти незаметный, и вдруг вспомнила, спецоперация у ментов называется «Вихрь – антитеррор». То есть, это по её душу операция эта, – она же и есть самая настоящая террористка.
Не зная, куда идти и что делать дальше, беглянка бродила по пустынным дворам и никак не могла взять в толк, почему вокруг ни души. Зато впервые за много дней она расслышала робкое пение невидимых птиц. Затем пришёл рассвет и страх отступил. Даже не отступил, а позорно и трусливо побежал от неё прочь, так же, как и струи внезапно начавшегося холодного дождя, заставшие её сидящей на облезшей скамейке. Однако, намочить толком не успел – она спряталась под козырьком подъезда и уже не слушая шума льющейся с неба воды, внимательно разглядывала аккуратно обрезанную четверть обычного тетрадного листочка в клеточку: «Сдам однокомнатную квартиру на длительный срок. Только русским девушкам. Цена договорная».
С нетерпением дождавшись, пока закончится небесная вода, беглянка сорвала объявление и смело шагнула из-под козырька. Выйдя на непривычно узкую улицу, попросила у первого встречного телефон и набрала цифры, указанные в объявлении.
Оказалось, народу в городе полным – полно. Просто утро только что началось. Утро понедельника и люди уже спешили всяк по своим делам. И эти люди даже представить себе не могли, кто рядом с ними и что она могла их всех уже убить. Просто, раз и всё. О том, что акция планировалась в Новосибирске, а она уже пару часов как в Томске, как-то и не вспомнилось. Русские города – они такие одинаковые.
С хозяйкой квартиры – женщиной не полной и не худой, и неопределяемого возраста, но уж точно старше сорока, беглянка встретилась через полчаса на рынке, называемом не менее странно, чем милицейская спецоперация или проститутки на манер дальнобойщиков.
О цене рядиться не стала и сбивчиво объяснила выдуманную на ходу историю. Пьяный муж бил, сбежала да так, что и вещи, и паспорт свой забыла, но обязательно заберёт потом и покажет хозяйке, дабы та не волновалась за жиличку. Когда вместо названной арендной платы, беглянка протянула хозяйке квартиры аж на две тысячи больше, объяснив, что доплачивает за риск, дескать, понимает, нелегко поверить человеку без документов, та смогла спросить лишь её имя, но не получив ответа, настаивать не стала.
А название рынка в простонародии оказалось «Южка» по имени микрорайона, где он и расположился – Южный, и хозяйка торговала на нём молоком да маслом.
Квартира на первом этаже обычной хрущёвки в самом начале Московского тракта, куда хозяйка неспешно проводила жиличку, пришлась по душе. Может, оттого, что когда-то давно она, ещё до того, как стала Анной, жила точно в такой же, только двухкомнатной. А, может, и от названия адреса, напоминавшего имя родного, далёкого и отныне никогда для неё более недоступного города. Там её буду искать в первую очередь.
В уютной же однушке всё было на месте, живи – не хочу: люстра, обои, плита, холодильничек, телевизор, диван. Хоть и не богато, но далеко не то убожество с оглушающе капающим краном в ванной с порыжевшим дном, что подыскал им в Новосибирске контролёр.
Первым делом, забыв обо всём на свете, о том, кто она и зачем, хаза просто выспалась, но затем, боясь выйти даже в магазин за продуктами, стала думать, как быть дальше. Её обязательно будут искать. И найдут, – без документов долго не протянешь. Она это знала наверняка, но, как назло, ничего толкового в голову не шло.
На четвёртый день, в который, как и в предыдущие, беглянка неотрывно следила за телевизионными новостями, ожидая услышать, что акция свершилась и в новосибирском метро произошёл-таки взрыв, унесший множество жизней, она ещё до рассвета впервые выползла-таки из своего укрытия. Круглосуточный продуктовый магазин, что манил к себе через дорогу, она, сглатывая голодную слюну, изучала долго и всё никак не решалась. Но есть ото дня в день хотелось всё сильнее, и даже вода из-под крана не спасала от болезненного урчания в животе. Ещё никогда в жизни беглянка не была так голодна. Потому и решилась на безумную вылазку. По пути постоянно оглядывалась и мысленно ругала себя, что днём надо было идти, когда народу много и смешаться с толпой легче лёгкого, а так её одинокую сразу обязательно заметят, обратят на неё внимание.
Страх, уже самую малость окрепший, вернулся и по-товарищески сопровождал беглянку, пока она, тщётно пытаясь заглушить в себе голос и стараясь быть разумной, бродила между полок с обилием наивкуснейших продуктов, о существовании которых раньше и подумать не могла. И чего только люди не выдумают, лишь бы побаловать своё чрево. Никто не думает о душе, все только о плоти. И она, истинная мусульманка, тоже. Стыдно. И страшно. Однажды, хочешь или нет, придётся отвечать за отступничество.
И страх её было сдался, когда она с полным пакетом еды вошла обратно в подъезд. Но, вставив ключ в замочную скважину, беглянка вдруг почувствовала, на неё кто-то смотрит. Замерла на долю секунды. Затем обернулась – никого. Подняла голову вверх и чуть не закричала. Со ступенек этажом выше, прямо между перилами на неё глазела девушка. Но взгляд незнакомки был необычным и, не зная почему так уверена, беглянка отчётливо поняла, пристально на неё смотрящая, мертва.
Поставив пакет у двери и не понимая, зачем это делает, она поднялась к девушке, присела перед ней на корточки и внимательно посмотрела вокруг.
Первым увидела шприц с бурой жидкостью внутри, а только потом закатанный до локтя рукав джинсовки и малюсенькие проколы, почти незаметные, в локтевом сгибе. Она такое видела и не раз. У тех, от кого она сбежала, и кто её теперь искал, вера праведную борьбу с неверными, в Святой Джихад с каждым днём иссякала всё больше и больше и, как воздух, им было необходимо хоть в чём-то найти упоение. И беглянка выучила, если истинной веры в душе нет, то на помощь приходит героин. Иногда, но реже, водка. Как у её, давно забытого ею же, отца.
И опять стало страшно. И, если бы не то, что призывно выглядывало из заднего кармана грязных брюк умершей, беглянка ушла бы сразу. Но, затаив дыхание, она осторожно, кончиками двумя пальцев, будто боясь обжечься. Легонько, словно боясь разрушить раз и навсегда, она коснулась твёрдой красной корочки и, полностью вынув это на свет божий, раскрыла.
В её трясущихся от сильного волнения руках лежал паспорт и, ещё не перелистав всех его страниц, беглянка счастливо улыбнулась. У неё, наконец-то, появились имя и фамилия. И будущее.
Она знала – теперь она гражданка России, Бумагина Анна Юрьевна, двадцать пятого февраля тысяча девятьсот восемьдесят первого года рождения, уроженка такого знакомого Волоколамска Московской области, но жительница старого, как Мир, Томска, называемого отчего-то городом студентов. Ей об этом квартирная хозяйка говорила.
И отныне у неё, женщины по имени Анна, обязательно всё будет хорошо. Её не найдут, пусть хоть обыщутся. Фотографию в паспорт она сделает сама. И чем скорее, тем лучше – в том же огромном продуктовом магазине, где только что покупала еду, о которой и забыла, примостился сбоку небольшой фотосалон.
И всё. Испуганной женщины с тем красивым, но, так уж вышло, несчастливым именем, которое ей когда-то дал её муж, больше нет. Она умерла. В праведной борьбе с безбожниками. Как и её единственный. Тот который и нарекал её такою, какой она для него и была. И она точно знала, он не врал ей, но теперь это уже не имело никакого значения – начиналась новая жизнь.
Жизнь без борьбы, а потому без страха за неё – эту самую жизнь.
И Анна, легко выучив своё новое имя, очень долго больше никого не боялась. Даже когда через несколько часов в дверь позвонили и, открыв, она с интересом смотрела на уставшего милиционера, обречённым голосом объявившего, в подъезде обнаружен труп неустановленной девушки. Судя по всему, наркоманки, и не знает ли умершую кто из подъезда. Анна уверенно ответила, что не знает, второй день только как снимает квартиру в этом доме в связи с предстоящим разводом. Милиционер понимающе кивнул и даже не стал записывать её данных и проверять паспорт, как минутой ранее записал данные соседки, что отчётливо было слышно из прихожей.
Паспортом с удачно переклеенной в нём фотографией квартирная хозяйка поначалу осталась довольна. Но через несколько месяцев, принимая от Анны очередную плату за аренду, неожиданно потребовала больше. Так и сказала, будто в упор выстрелила из пистолета прямо в лоб:
– Мне, милая, без разницы, кто ты. Хоть убийцей в розыске будь, платишь и ладно. Не я себя довела до того, что денег постоянно нет, а жить как-то надо, внуков от умершего сына – наркомана проклятого, прости Господи, на что-то поднимать.
Хозяйка ненадолго замолчала, внимательно изучая лицо, взгляд Анны, и продолжила:
– Вспомнила ведь я, кто такая Анна Юрьевна Бумагина. Долго не могла вспомнить, где слышала, а теперь вспомнила. Она из семьи военных. Отец её служил по всей стране, а потом у нас в отставку вышел да так и остался. Вчерась приходил за молоком ко мне и про сына моего спросил. Я спрашиваю, ему какое дело, а он в ответ, с дочерью его мой сын дружил, а дочь-то и пропала. А менты не искали долго, как положено, понятное дело, а то раз и говорят человеку, умерла дочь его. Вот в этом самом подъезде, где квартирка-то моя, что тебе вот сдаю, и умерла. От передоза. Тут-то я вспомнила, кто такая Бумагина Анна эта. Сына моего мёртвым она же и нашла. Милицию вызвала, а те меня уж потом отыскали. Квартира-то на мне, как им без меня сюда зайти. Подружка сынка это моего беспутного. Вместе они отраву эту себе и кололи. Вот в этой самой квартире. Только сын мой по весне ещё душу свою непонятно кому отдал, а этой идти некуда было, вот она по подъездам тут в округе и кололась. Здесь же её мёртвую и нашли. Опознать, правда, долго не могли, потому что паспорт её у тебя, милая, оказался. Но, гляди-ка, расстарались, опознали как-то. Пойди, разбери ментов этих. Где не надо, упираются, работают, а где надо, так и не дозовёшься их.
Хозяйка снова замолчала и уже наверняка зная, что не ошиблась, выдала то, что было вполне ожидаемым, но, всё равно оказалось, очень неожиданным:
– Так что, милая? Как решим с тобой? Платить будешь, или я милицию зову? Ты, не бойся, я не выдам тебя. Если всё честь по чести, по людски-то промеж нас будет.
Забытый страх вернулся так скоро, что Анна не сразу сообразила, как вести себя и заплатила хозяйке квартиры столько, сколько та и потребовала.
– Ты, милая, меня-то уж тоже не выдавай, если вдруг менты сами как-то на тебя выйдут. Внуки у меня, некому их больше кормить, так неужто им теперь по кривой дорожке идти, как ты вот ходишь. Не выдашь?
Анна не ответила, но хозяйке того, на самом деле, и не надо было. Довольная собой, она ушла, а Анна лишь через несколько часов поняла, нужно бежать. Опять!
Ушла она, как и от контролёра, ночью, только на улице было уже холодно и в воздухе всё отчётливее ощущалось, со дня на день ляжет первый снег. Ключи от квартиры бросила в раскуроченный со следами копоти почтовый ящик…
***
Поминутно перебрав в голове первые три месяца своей нелегальной жизни, Анна окончательно взяла себя в руки и долго принимала душ. Намыливая стройное, миниатюрное тело, она мысленно ругала себя за допущенную панику самыми распоследними грязными словами, которые хорошо выучила за время проживания в Сибири. Там, где судимого за самое различное, люду за край. Гораздо больше, чем на Кавказе или в русской столице.
Сибирь – край каторжан, земля проклятых. Потому здесь всегда и холодно так.
Выйдя из ванной, Анна взглянула на настенный календарь в кухне и нажала кнопку электрочайника. Четырнадцатое июля две тысячи десятого года. Среда. Середина недели и середина месяца. Середина лета. И скоро вновь нужно будет менять квартиру на другую, а потому пора начать просматривать газеты с объявлениями.
Тогда, четыре с половиной года назад, из Томска Анна, подгоняемая неуёмным страхом, пересаживаясь из одной электрички в другую, добралась аж до Иркутска. Там тихо, не привлекая к себе внимания, она пережила зиму в комнате одного из длинных, высоких и, как водится, через чур уж зловонных общежитий с полчищами тараканов. Человек везде, где он только появляется, оставляет после себя лишь грязь и вонь. Но при этом считает себя главным. Странно.
Впрочем, насекомые не волновали столь сильно, как неожиданно поселившиеся по соседству нерусские. Гостарбайтеры. Анна не знала их национальности, откуда они, вообще, взялись и спрашивать о том у них не собиралась. Но она отлично понимала другое, – надо держаться подальше от мусульман, ибо все они друг друга так или иначе знают, а, значит, рано или поздно контролёру станет известно, где прячется отступница.
Запоздало подумав, что так и не полюбовалась красотами Байкала, потому что опять только боялась, Анна уехала в Красноярск, где на последние деньги снова сняла однушку. И, как и в первое время жизни в Томске, выползала из своей норы она лишь в случае крайней необходимости.
Новое пристанище – просторная сталинка с высокими потолками, неподалёку от которой, поговаривали, толи живёт, толи жил в недавнем прошлом сам Хворостовский, оказалось похуже томской квартиры, но сильно лучше комнаты в иркутской общаге. Да и соседи все русские. Кто такой Хворостовский, чтобы его имя и фамилию следовало произносить с обязательным придыханием в тихом восторге, Анна узнала не сразу. Не до того было, – за горло безжалостно удушающей хваткой взял вопрос, на что жить дальше.
Решение нашлось не быстро, а когда новый учебный год ко второму своему месяцу успел порядком надоесть ученикам. Да, и учителям тоже. Но и протянуть до октября Анна, сильно похудевшая, ещё хоть как-то смогла – в музыкальную школу требовался преподаватель фортепиано на полставки, взамен ушедшего своего в декретный отпуск. И Анна осмелилась. На вопрос директора, что закончила и где работала раньше, почти честно ответила:
– Гнесинку, но на работу устроиться не успела.
После окончания поехала жить в Томск к мужу, потому и прописка томская, да тот наркоманом оказался, помер, а его родители её сразу и выгнали. Сама она сирота, Москва дорогущая и возвращаться туда не к кому, и пока скиталась по Сибири в поисках лучшей доли, все документы, кроме паспорта, потеряла. Директор, внимательно выслушав, пообещала помочь с восстановлением документов и на работу Анну взяла.
И ведь помогла – уже в ноябре, когда за окном опять вовсю валил липкий противный снег, на запрос из училища Гнесиных пришёл ответ. Бумагина Анна Юрьевна никогда в их заведении не обучалась. На немой вопрос, Анна сделала глупое лицо, картинно хлопнула себя по лбу, обозвала дурёхой, и выдала, – училась-то она и диплом получала по девичьей своей фамилии. Затем нашла в себе силы рассмеяться, чем заразила и директора.
Ответ на новый запрос был получен аккурат в начале второго полугодия – Савичкина Анна Юрьевна в училище Гнесиных так же никогда не обучалась.
Директор, молча, смотрела в испуганные глаза подчинённой и долго молчала. Анна хотела сию минуту убежать из кабинета и снова умчаться в какой-нибудь другой город, где протянет ещё хоть сколько-то. Но сделать этого не могла. Онемела. Вся, а не только голосом.
Директор, наконец, заговорила и слова её были столь увесисты, что могли легко раздавить любого:
– Зачем врёшь, не знаю, но преподаватель ты хороший, дело своё чётко знаешь. Видно, что где-то музыке училась и точно не во дворе. Да и, как не крути, а дети тебя любят, родители хвалят, а где мне ещё в середине учебного года искать другого такого учителя за те копейки, что тебе платим, ума не приложу. В общем так, дорогуша, Аня ты или не Аня, а ещё кто, Маша какая-нибудь, это я не знаю и знать не хочу. Но дорабатываешь год, а после прощаемся. И чтоб тихо мне. Никто, кроме нас с тобой чтоб. Мне проблемы не нужны, у меня их и без того вагон и ещё вагон. Поняла?
Ответить Анна не смогла, страх сдавил горло с такой силой, что казалось кислород вот – вот закончится, и всё, она, наконец-то, умрёт. И хорошо бы. Но этого не случилось и, кивнув в знак согласия, она пошла работать дальше. Директор обещание сдержала, и в первый день июня Анна также на попутках перебралась в маленький, тихий и спокойный Абакан.
Правда, деньги, выплаченные ей в качестве расчёта, к середине лета уже закончились и вновь пришлось искать работу. Однако в этот раз уже не слишком долго. В частной музыкальной школе к написанным Анной же характеристике и рекомендации, но от имени директора одной из красноярских музыкалок, отнеслись более чем благосклонно. Обещали при случае позвонить бывшему работодателю, так как неоднократно вместе с ней выступали на различных музыкальных конкурсах. Но так и не сделали этого.
И вроде, хорошо же, однако жить в постоянном напряжении от ожидания обещанного звонка было невыносимо и следующие очень с зимой для Анны стали, пожалуй, самыми тяжёлым. Одинокими вечерами она подолгу не могла уснуть. Она боялась.
Не закончив учебный год и всё чаще думая, что никакая она не Анна, а всего лишь беглянка, она, опять на перекладных, перебралась в Барнаул. Новосибирск проезжали глубокой ночью, и беглянка спала. Иначе не выдержала бы того давления, что испытывала всякий раз при упоминании кем-то сибирской столицы.
Зато на новом месте и вовсе без постоянной работы, Анна наверняка могла беззаботно прожить целый год и даже больше. В очень многом себе отказывая, в абаканской частной музыкальной школе, она сумела скопить денег. К тому же, разместив в местной газете объявление, стала давать уроки музыки на арендованной ею квартире с, наверное, ещё дореволюционным, поцарапанном во многих местах, но великолепно звучавшем, пианино. Хоть и в большом, но при том необычайно тихом городе абсолютно всем и на неё, и на то, откуда взялось такое музыкальное дарование, было плевать. Своих дел у каждого в избытке. И если бы только не милиционеры, остановившие её однажды на Павловке, и не иначе как от безделия да скуки.
Проверив названные ею данные по каким-то базам, старший наряда вдруг удивился:
– Вы хоть в курсе, что умерли уже?
Где только Анна нашла силы устроить представление, она и сама не знала, но подумав, что в своё время стоило попробовать силы и поступить в Щепку, легко изобразила сначала недоумение, а затем и возмущение:
– Как это умерла? Вы что? Вы в своём уме?
– Ну, так, два года уже, в Томске, – засомневался страж порядка. – Даже больше.
– Аа, так это муж мой, сволочь такая. Поди, умершей меня признал, чтоб детей наших забрать. Скотина! Не отдам! Он шлюх таскал домой, пьяные кутежи устраивал, думал, никуда не денусь от него. А я взяла и ушла вместе с детьми. Так, везите меня в это ваше отделение, разбираться будем как это я так умерла, когда я вот она, перед вами. Живая.
Милиционеры, сославшись на вечернее время, посоветовали Анне самостоятельно утром прийти в отдел милиции, а им лично некогда с ней возиться, патрулировать надо. Хулиганов, пьяниц и мелких воришек ловить. План у них. Не выполнят, выходных лишат да каких-то там доплат и к без того мизерной зарплате.
Но Анна, продолжая играть спектакль одного актёра, сценарий к которому сама же и написала, долго не отступала и требовала, немедленно во всём разобраться. Милиционерам ничего не оставалось, кроме как быстрым шагом ретироваться, что они и сделали, будучи уверенными, не побежит же она за ними. Не побежала и собой осталась довольна. Однако вместе с тем стало понятно, пришло время снова менять место жительства и новым городом, спрятавшим её от контролёра, стал Горно-Алтайск.
Человек, если раз и навсегда сумеет отречься от своего прошлого, забыть родных, друзей, кто он, где и откуда, имя, данное ему при рождении отцом, да при этом периодически менять место жительства, может довольно-таки успешно скрываться очень долгое время, если и вовсе не всю жизнь.
И, в общем-то, ничего хитрого в том нет, нужно только наплевать на вчерашний день и жить сегодняшним. У Анны проблем с этим никогда не возникало – уже минуло ровно одиннадцать лет, как её семьёй стал только один человек. Но и его тоже давно уже нет. Муж.
И всё, что было до него не в счёт, ибо никогда и не было. Если бы только его не убил тот, кого она любила до него. Впрочем, отбросив все эмоции и подумав трезво, то можно признать, что и муж её – тоже был убийцей. Безжалостным и хитрым, как и все его товарищи. Но рассуждать хладнокровно о муже у Анны не получалось. И выходит, она его, всё-таки, любила, хоть и гонит теперь эти воспоминания.
Саму себя гонит. От себя же.
***
Уже совершенно успокоившись, Анна сидела за столом в небольшой уютной кухоньке, мелкими глоточками пила зелёный чай и неотступно смотрела на нелепые цветочки, коими был украшен календарь. Жёлтые, синие, красные. Много. Но они и впрямь успокаивали и даже вызывали снисходительную улыбку. Чем-то похожи на её воспитанников – малышей из частной музыкальной школы, где она преподавала сольфеджио и музлитературу. Жаль, пришлось и их оставить, да снова бежать. И так из месяца в месяц, из года в год. Иначе нельзя. Убьют её.
В Кемерово она живёт без малого месяц, до этого год провела в Омске, где оказалась окольными путями через Павлодар. Дальше куда? Может, за Урал, – ближе к малой Родине? Нет! Нельзя! Запрещено под страхом смерти! Уж там-то её на каждом углу ждут. Город, где она предала первый раз в своей жизни. И если то её предательство ей, само собой, забыли, научившись жить без неё и, скорее всего, уже давным-давно сочли мёртвой, то второго отступа ей не простят ни за что, ибо это уже совершенно другие люди. Не её семья, хоть она их таковыми и считала.
А, вообще, есть ли у неё семья, коли она сама предала её? И дом предала, и Родину. А интересно вот, как они все эти годы живут? Папа и мама. Ведь они её по-своему любили и желали ей лучшей доли, нежели выпала им. Просто как-то немножко не так любили. Не как обычные родители обычных детей. Самую чуточку иначе. Или же нет, не любили они её и мучились с ней, и это она, её рождение испортили им всю жизнь. Да, теперь-то уж чего? Ладно уж. Нет, а, всё-таки, интересно, как они там? Младший брат как поживает? Человеком, поди, стал. Сколько ему сейчас? Когда она сбегала из дома, ему было десять. Теперь, значит, двадцать один. В институте, поди, учится или техникум какой закончил, женился да детишек воспитывает. Всё, как у людей. Или же спился, как папа, а то и того хуже, занаркоманился? Скорее всего, так и есть. С чего ему в люди выбиваться при таких-то родителях? Чудес не бывает, да и про яблоко от яблоньки, люди напрасно говорить не станут.