Однокоренные люди. Многотомник. Лирика для флейты с оркестром

Развалюха-горюха на отшибе села

покосилась, скрипит ржавью старых гвоздей.

Она домом была. Чьим-то славным была,

но хозяйки не стало. А как же быть ей?

Развалюха-горюха не может понять

то, что печь не протопят в ней жгучей зимой,

не приедет сынок, не обнимет он мать.

Расцепить как объятья избушки с землёй?

Очень хочется утром на солнце глядеть,

очень хочется петь у зимы посередь!

И у лета.

Ещё бы дожить до весны.

Будут яблоки осенью падать в траву

и на крышу, целуя, от счастья пьяны,

и захочется крикнуть: «Дышу я! Живу!»

Я, глядите, живу, у меня есть окно,

дверь дубовая, ей, может быть, всего сто

дней, ночей, лет. А, впрочем, сейчас всё равно.

У меня книжный шкаф есть, в нём Пушкин, Толстой,

Достоевский, Ахматова, Горький, Лесков…

Я пою!

Всякий полдень скрипит колесо,

всякий полдень мне свет.

Всякий полдень мне всё!

Всякий полдень мне — ночь,

всякий полдень мне — день,

всякий полдень мне — век,

пахнет, словно сирень!

Развалюха-горюха вопит: «Помоги!»

Стены выкрась!

Поправь моё тело с краёв.

Сколько выдержала я дождей и ветров.

Помню топот я каждой ребячьей ноги.

Помоги!

Помоги!

В зеркалах у меня отражается жизнь,

на кушетке лежит тёплый, плюшевый плед!

Я родная тебе. Место силы. Вернись.

Здесь женись.

Здесь плодись.

И вари здесь обед.

На рыбалку сходи, пескарей налови

по скрипучим мосткам, где тугой, синий пруд,

сколько дам я тебе моей верной любви!

…но не слушают люди.

И мимо идут…

***

Мама стирает в корыте бельё,

дым от горячей воды вьётся юркий.

Изнеможённые мамины руки…

Но как красивы они у неё.

Мыльная пена растёт, что цветы,

в старом корыте хрустят наши платья.

Я не видала такой красоты

более ни у кого, ароматней!

Мамочка… мама! В той мыльной воде

наши кофтёнки, штанишки, фуфайки.

Что же я знаю о красоте?

О, неземной этих рук, красоте?

Нет мамы больше. Лишь руки порхают…

Руки стирают,

моют,

ласкают,

гладят меня по немой голове,

да по моим волосам гребнем алым.

Эта рука — до чего же худая,

но она добрая, словно бы Авель

и бескорыстна согласно молве.

Мама моя не была за роялем.

Мама совсем никогда не играла.

Но была музыка. Музыки много!

Виолончель, альты, дудочки, скрипки.

А после мамы — такого родного

мне человека — ни платья, ни нитки

не сохранилось письма, ни открытки!

Всё растеряла по воле я рока.

Что мне осталось? Вот это корыто

старое, ржавое. В нём мы весною

для помидор расставляем рассаду.

…Ты побеседуй, родная, со мною

музыкой рук твоих доброй и ладной!

ВАРЕЖКИ на РЕЗИНКЕ

Вперекор говорю тебе: «Русские зимы —

это снег невозможный, огромный, не тающий…»

По нему я иду.

Мне шесть лет.

Зла не иму.

И ношу, как и все, на резиночке варежки.

Они связаны, штопаны, вышиты бабушкой

из овечьего пуха, подшёрстка, из пряжева.

А резинка, пришитая ниткой по краешку,

ты же знаешь, как классно такой быть наряженной!

Ты же знаешь, как чудно такой быть красивою,

есть конфету прозрачной фольгою накрученной,

моя родина самая-самая лучшая,

мои варежки тёплые, что на резиночке!

Это было давно. И сейчас. И сегодня.

До того, как страна распадётся на части,

до талонов, майданов, до в школе учёбы,

института, залёта по девичьей страсти.

Это было во время тканья, шитья, прясла,

А название улицы Энтузиастов,

перекрещённой с улицей Старых рабочих,

Моя родина — лучшая.

Очень-преочень.

За резинку потянешь: столько натащится,

вот клубки разноцветные, спицы, кудельки.

Не могу я предать ни отца и ни пращуров,

и словами, что родина и мы отдельно, —

ты меня убиваешь!

Не могут быть варежки

без вот этой резинки, что мягче фланельки,

как не могут без неба пушистые ласточки,

как не могут подъезды без ленинской лампочки!

Не судите историю, вы же там не были,

так же точно, как мы, по-житейски.

Не ходили по нашей тогдашней зиме вы!

Где за рынком всегда дребезжали трамваи.

Я сама, словно варежка этой кудели,

так внутри заболит,

коль резинку потянешь.

РЕПЕЙНИК

Знают каждый про нас, знаем все мы,

что в нас правильно, что в нас не так.

Мы, как эти поля, где репейник,

нет, не чудо-трава, а насельник,

коль прикрепится он на пиджак.

Коль прилипнет иголками остро

к юбке модной, шубейке, чулкам.

Он — репейник, о, как это просто,

летом цвёл, словно розовый остров,

не кичился, что я аз воздам.

Мы такие же — встали мы плотно

возле леса, болот, полыньи.

Даже мёртвые встали упёрто

и сцепили колючки свои.

Не такие, как все, не такие,

хоть умеем и шить, и плясать,

мы огромные люди, большие,

как сказал Достоевский: мы шире,

чем в Европу сквозь щели пролаз.

Там в их выспренной Тьму-таракани,

где окраина наша сплелась,

как репейник речь липнет к гортани,

поперёк им язык нашей брани,

а у нас с нею кровная связь

с золотой, топкой, чёрной мулякой,

с каждою кошкою русской, собакой,

с каждой птицей, гнездящейся в ельник,

там наш русский расселся репейник

и цветёт себе понизу в вишнях,

им он лишний,

а нам он не лишний:

да с берёзовым соком, что дышит

многоцветьем, как Старый Арбат.

нам настойку с репьями алкать!

В РОЖДЕСТВО

Раба Божья Нонна Васильева там, в небесной палате,

там она в своей кельюшке, как и положено быть ей.

Кто же теперь будет шить мне стильные юбки и платья

те, что носила я в юности при коммунальном быте?

Эти оборки из кружев, эти обмётки и латки,

эти карманы пришьёт кто в жёлтых рантах, ну, скажи?

Мамочка, сшей мне, пожалуйста, длинное в клеточку платье!

Помню, иголок твоих я да узелков нажим!

Платье, как будто бы Китеж,

платье, как будто объятье,

платье, как будто распятье

правды и чуточку лжи…

А ты живёшь в своей кельюшке, Божья раба неотпетая,

Нонна Васильева — матушка, там ты прядёшь свою нить!

Как нам отпеть тебя? В небах ты.

Как окрестить? Коли не было

крестика, цепочки, крестника, как нам, скажи, с этим быть?

Батюшка во церкви Ольгинской прямо сказал: «Обращайтесь вы

в высшие во храмах офисы да с покаянным письмом!»

Может, и впрямь, это сделать нам? Просто пойти в Патриаршие,

в очередь встать, чтоб помиловал маму и нас всех при том?

В звон пятачков алюминиевый для подаяния кружечке,

в небо взвилась твоя душечка и нам оставила дом

вместе со швейной машинкою, стрёкотом швов ожемчуженных,

нитками да катушками возле сиротских окон.

Жизнь многомерней, однако же, хлеба умней она, Небушка

и полотна поумней она, кофточек, платьев да швов!

Улица наша Вишнёвая, дом наш небесная Сербия,

наша Россия огромная в платье из белых снегов!

ЛЫБЕДЬ

Мир ещё не распят, не болит,

не страшны ни любовь, ни погибель,

не змеится в гортани санскрит,

в древний мир всходит русская Лыбедь.

По Днепру, в утлой рыбьей ладье,

в красном, ярком плывёт сарафане,

из овечьей накидки в кафтане.

Так плывут от себя и к себе…

Жребий брошен! Русь раньше взошла,

раньше Рюрика, финнов, карелов,

раньше недругов — несть им числа,

мимо гор, рек и водоразделов.

Раньше встала и раньше пошла,

горсть воды зачерпнула, поела

у дубового накрест стола,

бредя нежностью, что без предела.

Говорит: «Люди-птицы мои!»

Говорит «Люди-звери пушистые!»

Приласкать вас до каждой ступни,

полюбить и прижаться неистово!

И несмертна любовь никогда,

бредит Русью высокое слово.

Наша родина — Лыбедь-звезда,

мы — родня этой древнею кровью.

Лебединою, птичьей. В уста

наше прошлое хлещет сверх края,

оно вяжет как будто бы сталью

этим внутренним генным, хрустальным

так, как камень бы нас не связал!

МИЛЛИОНКА

1.

Был семь-на-десятый век в Книге Песцовой:

название улицы Живоносновская,

она «Миллионки» нашей основа,

её можно зреть на картине Маковского!

А башня стоит, словно красное дерево:

в честь церкви стоит Иоанна Предтечи,

растёт в наше небо квадратное черепом

своим треугольным, врастает по плечи.

Пристройка для склада оружия разного

мушкетов, винтовок да пороха в ящиках.

То слева грозило Ордынство Ногайское,

то справа грозило нам Ханство Казанское.

Ивановская покрупнее всех башен,

стоящая прямо на спуске у Волги.

На нас нападали. Мы оборонялись.

Мы первыми сами не лезли, поскольку

мы — мирные люди

и нам чужда ярость.

А башня стояла во весь рост. Ветшала

от бури, дождей, от суровой погоды.

в осьмнадцатом веке

тюрьма здесь бывала,

пожарная часть,

склад ютился во сводах.

На верхней надстройке архив помещался,

а в тридцать четвёртом двадцатого века

был склад химикатов в пустующей части,

так башня служила стране,

человеку!

Она и сама стала, словно живая,

коль фуникулёр заработал трамваем

к открытию Выставки рядом у церкви

для соединения нижних и верхних

трамвайных путей — в высь со скоростью метра

в секунду, со скоростью неба и света.

Конечно, диковинка для нас, туристов!

Я здесь у подножья — звук тихий и тонкий.

Вот так разговаривает «Миллионка»

на языке трав, камней, жёлтых листьев!

2.

19 век. Ночлежка Бугрова

Обычные нары из досок и дерева,

гурьба рыбарей, бурлаков и лудильщиков.

Ночлежка Бугрова на склоне Кожевенной,

входящих сюда было множество, ищущих

тепла и уюта, спасенья от холода.

Рабочий с седой головою, в кафтанчике,

ах, жизнь забубённая, что будет дальше-то?

Ах зелено-зелено, молодо-молодо!

Сидит белошвейка — промёрзшие пальчики,

в углу, в отделении женском за пряжевом!

Вот так девятнадцатый век и закончится

для этих людей на Широкой, Кожевенной

и на Рождественской синею ночкою!

Рекою, как баржой будто беременной,

из дальнего времени всклень проплывает,

качаются волы боками тяжёлыми,

из-за обрыва выходит вторая,

рыбою волжской гружёная.

Будет обед для бурлацкой артели

из осетра, из севрюги, густеры,

будут лещей жарить в углях на мели.

Будут за ними глядеть староверы,

чтоб не дрались, не ругались, не пели.

А вот Устав. Помню каждое слово.

Принадлежавший перу Пушкарёва,

в нём обозначены цели приюта,

как приходить, уходить чтоб без смуты.

— Братцы, идите, пока ходят ноженьки!

— Братцы, летите, пока небо волглое!

Зелено-зелено, молодо-молодо!

3.

Как золотится река, серебрится!

Как из времён дальних солнце всплывает!

В веке осьмнадцатом были сараи

здесь деревянные: шли вереницей.

Девки гуляли в платьях из ситца:

синего, синего, синего ситца!

Я этот мир бы связала на спицах

да из вот той нити, что золотится,

так раздвигаю тела я людские,

каждого вижу!

Как площадь сутулится,

а я беременна этою улицей,

Живоносновскою званой впервые!

Словно под сердцем ношу её линии,

словно под сердцем струится источник

ниже кремлёвских стен, выше флотилии,

церковь, коль строена людом, не кончится…

Сколько бы мне не шептали столетия,

сколько бы шёпотом мне ни кричали,

знаешь, теки река, ибо свидетели

ты, я, она этих дней, этих далей!

Призраки прошлого нас не отпустят,

из Живоносновской сделают устье,

башню отстроили, сделали сквер здесь,

то, что струилось повдоль запустенья,

и здесь поставили памятник в центре:

— Здравствуйте, царь наш, царь Пётр Первый!

Вдоль сих домов прохожу не утраченных,

вдоль всех домов, тех, что стали, как новые.

Встану на цыпочки: вижу Подновье

да Започаянье, башню Зачатскую!

Ибо без них жизнь не мыслю иначе я!

4.

…река Почайная асфальтом скованна.

Она по легенде впадала в Волгу.

Здесь в устье Почайной причалил Георгий

с дружиной своею с целью торговою.

Взглянул древний князь на лесистую местность,

взглянул князь Георгий и словно влюбился:

— Какие здесь кручи! Вцепились когтисто!

Вот именно здесь будем строить мы крепость.

Широкая улица — люди широкие!

У нас, на Руси, широки люди дюже!

Не надо, широким, искать пути лёгкие,

не надо глубоким, нам, быть простодушными!

С тех пор не одно просквозило столетие,

коль по указанью царя Николая

в трубу заковали Почайной скелетик

с левого края и с правого края.

Между Рождественской, между Кожевенной

есть переулок, зовущийся Рыбным,

здесь бечевую тянули, как время,

песней тянули «Ухнем!» охрипло.

(Ах, ущипните меня! Сон, не сон ли?

Вижу прошедшее и настоящее…)

Вижу картину «Зимой» Юона,

там лошади скачут в метели кружащейся.

Слава тебе, князь Георгий великий!

Слава тебе, Николай Первый царь наш!

…Улицу словно младенчика в зыбке,

между домов, город мой, ты качаешь!

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. РАЗМЫШЛЕНИЯ

Под снегом, под ветром, под градом и дождиком

ты улица разве? Надета, что кожанка

на плечи домов. Запах неба и клевера —

зовёшься Кожевенная.

Ты вросшая, впаянная! Вот ручищи

твои каменелые! Ты хранишь время…

Здесь,

именно здесь

песня, пьеса, поэма

босяцкая про обитателей нищих

написана Горьким Максимом в те годы.

О, да, человек — так звучит это гордо!

Любой человек — и звучит это любо!

Слепой человек — и звучит это зряче!

Кожевенная, а чуть выше Телячья,

здесь раньше слободка была: кожедубы

трудились, жёг пар, ныли плечи и спины,

завод раньше был, здесь трудились мужчины.

О да, человек — как звучит это гордо!

Руками, обрубленными меня, город,

возьми обними! Вместо рук растут крылья!

Вот тут по Кожевенной улице тыльной

иду стороной, рву рубашки я ворот,

люби меня, город, есть повод!

Навстречу, о, не подведи меня, память,

идёт обитатель ночлежки Лука мне:

они оживают, они — персонажи,

вот Анна, вот Карповна, а вот Наташа.

Ночлежка, ночлежка, полно всякой дряни,

клопы, мошкара, мухи и тараканы.

А вот переулок — Кожевенный тоже,

здесь шили «голицы», рядили из кожи.

История города… город мой вечен,

покуда есть солнце, есть Волга, есть люди.

О, да человек — как звучит изумрудно!

О, да человек — как звучит звёздно, млечно!

Рождественская церковь

В нашей церкви Рождественской Спас-на крови

и она посредине огромной земли,

и она Спас-на правде и Спас-на любви,

ты постой рядом, возле,

мой каменный Храм,

если ляжешь, то я твоей буду травой,

отпевают впервой и венчают впервой,

каждым камнем цепляясь, тебя не отдам!

Эти женщины рядом — седа голова,

у меня коса крашена в розовый цвет.

Усмиряла себя, ибо я не права,

они старенькие так, как будто их нет.

Переносимся с Храмом мы вместе туда,

где сегодня война,

а война есть везде.

Не могу своего я жалеть живота,

я иду, и нет жалости мне в животе!

Ибо жалость одна: мало я родила

для Отчизны,

для родины и для страны.

Они были бы лучшими в мире сыны

наподобие сокола в небе, орла.

Мало я родила…

Храм, меня обними.

Нерождённые мне позвонят сыновья

прямо с передовой, ибо там все они,

и ещё нерождённая дочка моя,

у неё-то как раз эти — женские дни.

Подыши мне в затылок, кто ранен, живой,

это я, мой хороший, пластаюсь травой!

Это вы — нерождённые — сердца нажим

заставляете — надо! — кричите — Живи!

Это вы достаёте из всех передряг

и не только меня. Небо, рядышком ляг!

В нашем Храме на Рождественской

Тыл огромный, городской и деревенский,

площадной, универмаговый в снегах.

Как рубаха в кожу врос он, въелся,

не сносить таких, как он, рубах!

Тыл огромный — ртом от Кандалакши

в Анадырь сгребает высоту.

Красные, что кремль, пятиэтажки

близятся к надволжскому мосту.

В городище Новгороде Нижнем

высоко, а выше лишь народ.

Наше небо — синева, что дышит,

дышит так, как не в себя, а в свод!

И не смей кричать, к врагам сигая,

про страну, которая в войне,

это же страна твоя родная,

без поддержки очень трудно ей.

На кресте Святитель наш, а также

патины чернеющий оклад,

это всё безмерно просто наше:

церковь, храм и гвозди, что болят.

Обжигай уста, целуя глыбы,

ты не первобытный, не глухой:

ты не под водою нем, как рыба,

на земле ты славной, вековой!

Это — тыл, но тыла нету вовсе,

ибо нету тыла без войны.

Мы идём «на вы», на ты, на ны.

Мы идём и родину не бросим!

ЦЕРКОВЬ НА ИЛЬИНКЕ

Ах, Никола Угодник, моли ты о нас прямо в небо!

Мы — народ. Мы — простёрлись. Ты видишь нас всех пред собою.

Видишь бабушек, вяжущих спицами борисоглебно,

чтоб надели солдаты носки, коль зима, перед боем!

Видишь женщин, мужчин, что плетут масхалатные сети

для солдат под Авдеевкой, сети из белых верёвок.

Ах, Никола Угодник, моли, чтоб осталась на свете

наша правда одна, что грохочет повдоль перепонок.

Так колотится сердце, вот-вот и порвёт наши рёбра!

Подставляли мы левую щёку — вторую и третью.

Если б что-то смогли изменить мы во судьбах народа,

разве только самим измениться и стать Божьей твердью!

Что внутри прорастает у нас. И ты это всё видишь!

Я пришла ко твоей, я прильнула устами к иконе.

За себя ли просить? За детей? Да за мужа с поклоном?

Я прошу для сынов всей Руси, чтоб победный был финиш.

Чтоб у них — православных — всегда на груди крест посконный,

чтоб у них — мусульманин коль — пусть под рукою Коран был.

Вразуми ты безумных.

Ослепшим дай зренье.

Явь сонным.

Забинтуй, наложи жгут, укол дай, таблетки, кто ранен.

Мы — поля твои, Отче, мы — притча твоя та, что Тройка,

нас придумала Птица Угодника свет-Николая!

Мы идём целым войском, идём с золотого Востока,

наши деды так шли и теперь там же дети, шагают,

видно, участь у нас — из Сибири лохматой, Урала

со знамёнами, песнями в берцах идти в камуфляже.

Не хочу, чтобы нас и Россиюшки нашей не стало,

как не стало царя, СССР, полстраны моей даже.

«О, Пресветлый, Пречудный, утеше скорбящих, сподоби

от геенны избавиться нам! Коль Геенна восстала

и на нас потекла всей Европой, всей Польшей, всем гробом,

а в гробах те, кто наших прадедов убили, и всё-то им мало!

Помози отодвинуть их дальше туда, за Карпаты!

Помози всей Берлинской стеною восстать нам сегодня!»

Оттого-то и вяжут старухи носки из поднити лохматой.

Ибо знают: наденет носочки Сам Божий Угодник!

ДОМ С ПИЛЯСТРАМИ

Ни о липе, о доме, ни о пилястрах,

мне о вечном хотелось сказать человеке.

Но как всё-таки, вырубленная, напрасно

по весне плачет липа: и нету прекрасней

её всхлипов,

стенаний,

безумств и элегий.

О, как пахнет она.

О, как благоухает!

И что нету её, знать не знает она! И

листья бренные осенью, в голые ветки

своё тело попрятав, роняет; корнями