Нити Пустоты. Ходящая

ПРОЛОГ: ВАЛЬС В НИКУДА

Бальный зал поместья Берстонов сиял. Тысячи свечей отражались в зеркалах, золотые канделябры свисали с расписного потолка, а паркет, натёртый до блеска, помнил шаги трёх поколений аристократов. Сегодня здесь праздновали рождение Лизз — младшей дочери Альберта Берстона, которая мирно сопела в белой люльке в углу, пока взрослые пили шампанское и делали вид, что помнят, зачем собрались.

В центре зала кружились двое.

Они двигались так, будто танцевали всю жизнь — что, впрочем, было недалеко от истины. Девушка в платье цвета звёздного неба, с русыми волосами, выбившимися из высокой причёски, и юноша в тёмно-синем камзоле, с лёгкой небритостью, которую он считал признаком мужественности, а его мать — поводом для публичной порки.

Клери Берстон и Генри Рейс.

Они не были влюблены. Им это говорили постоянно — матери, отцы, тётушки, кузины, даже дворецкий, который застал их однажды на крыше конюшни в полной уверенности, что они «что-то там делают» (они ели яблоки и спорили, умеют ли лошади мечтать). Но между ними была вещь почище романтики. Между ними было шестнадцать лет общей истории.

Истории, которая началась с икоты.

Шестнадцать лет назад

Годовалый Генри Рейс, краснощёкий и недовольный жизнью, восседал на руках у няньки и изучал мир с видом человека, которому недодали сладкого. Мир, впрочем, тоже не горел желанием знакомиться. Родители толкали его к другим детям, но Генри предпочитал кусать чужие пальцы и требовать, чтобы его отнесли обратно в кроватку.

И тогда ему показали её.

Свёрток. Белый, кружевной, с маленьким красным лицом и кулачками, сжатыми так сильно, будто их обладательница собиралась кого-то ударить. Младенец открыл глаза — серые, огромные, не по возрасту серьёзные — и уставился на мальчика.

Генри попытался отвернуться. Не получилось. Взгляд был сильнее. Он чувствовал, как этот маленький комок требовательности пронизывает его насквозь, оценивает, взвешивает и, кажется, присваивает.

Мальчишка напрягся. Чувствуя, что от него чего-то ждут, а он не понимает — чего, он сделал единственное, что пришло в голову.

Он икнул.

Громко. Внезапно. С лёгким подвыванием, которое заставило нянек вздрогнуть.

В свёртке что-то дрогнуло. Из красного надутого личика проступила улыбка — беззубая, мокрая, но до невозможности победительная.

Клери Берстон праздновала первую победу в своей жизни. Генри Рейс сдался. И с того дня они были неразлучны.

Теперь

— Твой отец, наверное, волнуется, — заметил Генри, когда они выскользнули из бального зала в полумрачный коридор.

Клери шла рядом, её пальцы касались его локтя — не потому что она нуждалась в опоре, а потому что так было привычно.

— Это не мой праздник, — ответила она. — Это праздник Лизз. Я здесь лишь декорация.

— Дорогая декорация, — поправил Генри с улыбкой, которая у него выходила кривоватой и от этого ещё более обаятельной.

Клери тихо фыркнула. Эта привычка — фыркать, когда он нёс чушь, — осталась у неё с детства. Как и привычка слушать его чушь с полуслова.

Они свернули в боковой проход. Свечи здесь горели реже, лунный свет проникал сквозь узкие окна, и коридор пах пылью и забытыми молитвами. Генри знал этот дом как свой — они с Клери облазили каждую комнату, каждый чердак и каждый подвал, в котором помещался хотя бы один сундук с потенциальными сокровищами.

Но туда, куда она вела его сейчас, он никогда не заходил.

— Я слышал, — сказал он, замедляя шаг, — твой отец и мой говорили о… союзе.

Клери остановилась. Обернулась. В полумраке её серые глаза казались почти чёрными, и в них было что-то новое — то, чего Генри не видел раньше.

— Я тоже слышала, — сказала она. — Мама рассказала, когда причёсывала меня перед балом. Знаешь, что я ответила?

— Что ты ещё слишком молода? Что хочешь увидеть мир? Что…

— Что я люблю тебя, — перебила она. — Но не так, как они хотят.

Генри замолчал. В далёкой тишине, где-то за стенами, капала вода — мерно, неумолимо, как тиканье часов, которые отсчитывали время, которого у них, возможно, оставалось не так много.

— Клери, — сказал он наконец, — я никогда не смогу стать твоим мужем. Не потому, что ты мне не дорога. А потому что дороже родной души у меня никого нет. А женятся — прости за цинизм — на тех, с кем хотят делить постель, а не детские воспоминания о разбитых коленках и украденных картах сокровищ.

Она рассмеялась. Тихо, почти беззвучно, но этот смех сломал напряжение, повисшее между ними, как старая паутина.

— Ты всегда умел сказать так, что обижаться невозможно, — она взяла его за руку и повернулась к двери, обитой почерневшей медью. — Идём. Я хочу тебе кое-что показать.

— Что?

— Тайну.

Дверь со скрипом поддалась. Изнутри пахнуло холодом и чем-то ещё — неуловимым, чужим, электрическим. Воздух, которого не должно было быть в подземелье старого дома.

— Тайну, которую я храню с тех пор, как мне исполнилось двенадцать. И которую пришло время рассказать.

— Звучит зловеще, — Генри шагнул следом. Дверь за ними закрылась сама. — Я люблю зловещее.

— Ты любишь приключения, — поправила Клери, и в её голосе появилась новая нота — глубже, увереннее, словно в темноте она переставала быть просто Клери. — И сейчас я тебе их устрою. Таких, о каких не пишут в твоих пиратских книжках.

Пол ушёл из-под ног. Мир кувыркнулся, рассыпаясь тысячами искр, похожих на те, что летели из-под их ног в вальсе, но теперь — теперь они жглись.

— Держись за меня, — услышал он её шёпот сквозь свист ветра, которого здесь, в подземелье, просто не могло быть. — И не отпускай. Что бы ни случилось.

Генри сжал её пальцы.

Она сжала в ответ.

А наверху, в бальном зале, оркестр заиграл новую мелодию. Гости подняли бокалы за здоровье маленькой Лизз. И миссис Берстон, не находя места от беспокойства, отправила слугу искать старшую дочь по всем двадцати семи комнатам поместья.

Слуга вернулся ни с чем.

Дом молчал.

А где-то в глубине, там, куда не доходил ни лунный свет, ни человеческий голос, двое начали падать сквозь время. И никто ещё не знал, куда они приземлятся и кем вернутся назад — да и вернутся ли вообще.

ГЛАВА ПЕРВАЯ: ПОДВАЛ, КОТОРОГО НЕ БЫЛО НА ПЛАНЕ

Падение прекратилось так же внезапно, как и началось.

Тьма схлынула, как вода из опрокинутой ванны. Удар — но не жёсткий, а вязкий, будто они упали в стог сена. И тишина. Звенящая, гнетущая, живая.

Генри открыл глаза первым.

Над ним — каменный свод, покрытый паутиной, густой, как кружева на платье его матери. Генри Рейс не был человеком, который легко поддавался панике. Сын Итана Рейса, владельца текстильных мануфактур и обладателя самой ярко-вишнёвой шляпы во всех окрестных графствах, он с детства усвоил простую истину: пока ты дышишь — ты не проиграл. Этому правилу он следовал, даже когда они с Клери забрались на крышу конюшни, даже когда дворецкий застал их за поеданием пирожных на кухне после полуночи, даже когда его отец серьёзно обсуждал с её отцом возможность их брака (эта новость едва не отправила Генри в глубокую кому, но он пережил и это).

Сырой воздух. Запах плесени, старого камня и чего-то неуловимо сладкого — мёда? Ванили? Или просто тлена, присыпанного лживыми духами.

Генри сел, чувствуя, как каждый мускул протестует против резкого движения.

— Клери, — прошептал он, садясь. — Ты цела?

Она лежала рядом, раскинув руки по плитам. Платье цвета звёздного неба исчезло. На его месте оказалась простая серая туника — грубая шерсть, но тёплая, — мягкие дорожные сапоги, в которых ноге было удобно, как в домашних тапочках, и кожаный пояс, на котором висела небольшая сумка. Волосы Клери рассыпались по камням, и она напоминала русалку, выброшенную на берег после кораблекрушения.

— Где мы? — спросила она, открывая глаза. Голос её дрожал, но она старалась этого не показывать. Клери с детства ненавидела, когда её считали слабой. — Что происходит?

— Я надеялся, ты мне скажешь, — ответил Генри, поднимаясь и протягивая ей руку.

Она оперлась на его ладонь — тёплую, крепкую, знакомую до дрожи — и встала.

Помещение, в котором они оказались, не было похоже ни на один подвал в поместье Берстонов. Генри знал этот дом как свои пять пальцев — он облазил его вдоль и поперёк, искал тайники, мечтал найти сокровища, а находил лишь старую мебель и скелетов в шкафах, которые оказывались просто скелетами в буквальном смысле (прадед Клери, говорят, коллекционировал черепа экзотических животных, но это была тема, которую в семье предпочитали не обсуждать).

Здесь же всё было иначе.

Вдоль стен высились стеллажи — не из дуба, как в библиотеке, а из какого-то чёрного дерева, которое не встречалось в их краях. На стеллажах — пыльные фолианты в кожаных переплётах с застёжками, запертые сундуки, покрытые ржавчиной и паутиной, колбы с засохшими осадками, в которых когда-то, возможно, кипели неведомые зелья. Воздух здесь был тяжёлым, спрессованным веками, и пахло в нём не только плесенью, но и чем-то ещё — древностью, которая помнила руки тех, кто ставил эти книги на полки.

В центре комнаты — круг, выложенный из потрескавшегося песчаника. Генри не был специалистом по символизму, но даже он мог сказать, что беспорядочные царапины на камне складывались в осмысленные узоры. Не буквы — он их не узнавал. Скорее, вязь, похожая на те, что он видел в старых церквях, где священники читали на языке, который понимали только они и Бог.

— Это не дом, — сказал Генри.

— Это дом, — возразила Клери, отирая ладони о тунику. — Просто… очень глубокий.

— Насколько глубокий?

Она замялась. Это было странно — Клери никогда не мялась. Она была из тех людей, которые режут правду-матку, а если им не нравится ответ — режут ещё раз.

— Я никогда здесь не была, — призналась она наконец. — Даже мать, кажется, не спускалась так низко.

— А твоя мать вообще знает об этом месте?

Клери открыла рот, чтобы ответить — и не успела.

Потому что из-за одного из стеллажей послышался звук.

Сначала Генри подумал, что это крыса. В подвалах всегда бывают крысы. Но звук был слишком ритмичным для крысиной возни — шорох, похожий на перебирание сухих листьев, а следом — покашливание. Тонкое, скрипучее, как открывание ржавой дверцы.

— Ну наконец-то, — донёсся голос. Скрипучий, с хрипотцой, но с той ласковой интонацией, которой старые няньки успокаивают расшалившихся детей. — Я ждал тебя, дитя. Ждал так долго, что начал сомневаться — не прервался ли род.

Из тени выступило существо.

Генри видел много странного в своей жизни. Он видел, как его отец после третьего бокала коньяка пытался спеть балладу о моряках (зрелище не для слабонервных). Он видел, как дворецкий Берстонов, невозмутимый Себастьян, плакал над финалом «Королевы Марго» (тайна, которую он унёс бы с собой в могилу, если бы Генри не был свидетелем). Но то, что вышло из-за стеллажа, превосходило всё.

Существо было маленьким — ниже пояса Генри, с крупной головой, покрытой редкими пучками седых волос, и длинными руками, почти достающими до земли. Кожа у него была серая, морщинистая, как кора старого дуба, и казалась неестественно сухой — будто существо сто лет не пило воды и не видело солнца.

Огромные глаза, жёлтые, с вертикальным зрачком, как у кошки в кромешной темноте, светились в полумраке внутренним, нездешним огнём. Существо было одето в лохмотья, которые когда-то были камзолом — расшитым серебром, дорогим, придворным. Лапы — шесть пальцев на каждой, без ногтей, с мягкими подушечками, как у лесного зверя — прижимались к груди в жесте, который мог означать и молитву, и ожидание удара.

Существо замерло на границе круга, наклонило голову — и уставилось на Клери.

— Нет, — прошептало оно, и в скрипучем голосе прорезалась боль. Настоящая, человеческая боль, которую Генри не ожидал услышать от этого… этого чего? — Нет-нет-нет. Ты не она. Люмена, прости меня. Я думал... боги, как же я надеялся...

— Кто — не она? — Клери сделала шаг вперёд.

Генри непроизвольно положил руку на эфес шпаги — той самой, что неизвестно как оказалась у него на поясе. Его собственная шпага, подаренная отцом в день четырнадцатилетия, украшенная гравировкой «Не отступай и не сдавайся», осталась висеть на спинке стула в бальном зале. Эта была другой — проще, острее, без украшений. И чувствовалась она в руке иначе: тяжелее, серьёзнее, будто знала, для чего создана.

— Ты кто такой? — спросила Клери, и её голос был твёрже, чем Генри ожидал.

Существо подняло на неё свои огромные жёлтые глаза. В них стояли слёзы — настоящие, крупные, скатывающиеся по серым морщинистым щекам и падающие на пыльный пол. Генри никогда не думал, что плачущее чудовище может выглядеть так... жалко.

— Я хранитель, дитя. А ты — вылитая Амелия. Вылитая. Те же глаза, тот же поворот головы. Я ждал её возвращения пятьдесят лет. Но пришла ты.

Клери побледнела. Бледность эта была не той, что бывает от страха — скорее от узнавания. Как будто она услышала имя, которое давно носила в себе, но не решалась произнести вслух.

— Амелия? — переспросила она тихо. — Моя... бабушка? Та, что пропала, когда мать была ещё ребёнком?

— Пропала? — существо рассмеялось — скрипуче, надрывно, как несмазанная петля. В этом смехе не было веселья. Была горечь вековой давности. — Её не украли, и она не заблудилась среди дорог. Её спрятали. Собственный отец — твой прадед — запер её в этих стенах, когда ей исполнилось двадцать. Потому что она была... странной.

— Странной? — переспросил Генри.

— Видела то, чего не видели другие, — продолжил хранитель. — Говорила с тем, кого не слышали они. Её называли безумной. Но она не была безумной, дитя. Она была одарённой. Как и ты.

Клери сделала шаг назад — и упёрлась спиной в грудь Генри. Он положил руку ей на плечо, чувствуя, как она дрожит. Мелкой, едва заметной дрожью, которую никто, кроме него, не разглядел бы.

— Продолжай, — сказал Генри существу.

— Меня зовут Книггер, — представилось маленькое существо, слегка склонив голову в подобии поклона. — Я служу вашему роду дольше, чем стоят эти стены. Амелию я знал с пелёнок. Учил её. Водил по мирам.

— По мирам? — перебил Генри. — Каким мирам?

Книггер посмотрел на него так, будто он спросил, что такое вода, стоя по колено в реке.

— По всем, мальчик. По бесчисленным дорогам, которые ваши люди даже не могут вообразить. Амелия была сильнее всех, кто был до неё. Но отец испугался. Запер её здесь, в этом подземелье. А мне приказал — охранять. Не выпускать. Сказал, что это ради её блага. Ради блага семьи.

Голос Книггера задрожал. Его длинные уши — Генри только сейчас заметил, что у существа заострённые, подвижные уши — прижались к голове.

— Я выполнил приказ. Всю жизнь выполнял этот проклятый приказ. Она умерла здесь, дитя. Я похоронил её собственными руками. Вот в той нише за третьим стеллажом.

Клери замерла. Генри чувствовал, как её плечо под его ладонью стало каменным.

— Тогда зачем я здесь? — спросила она глухо. — Если она умерла, если всё кончено... зачем?

Книггер поднял на неё свой жёлтый взгляд. И в этом взгляде Генри увидел то, чего боялся больше всего на свете.

Надежду.

— А я не сказал, что она осталась мёртвой, — прошептал Книггер. — Амелия научилась умирать в одном мире и просыпаться в другом. Она была Ходящей, дитя. Настоящей. Последней в роду, пока не родилась ты. Она не погибла. Она ушла в Пустоту между мирами — и застряла там. Её тело здесь, в земле. Но её разум — её суть — блуждает в нигде.

— И ты хочешь, чтобы я... — Клери не договорила.

— Только ты можешь вернуть её, — Книггер сделал шаг вперёд, протягивая свои длинные руки. Они замерли в дюйме от Клери — не касаясь, словно существо боялось, что прикосновение сожжёт его. — Ваш дар — это нить, связывающая женщин твоей крови. Через время, через смерть, через сами миры. Ты — ключ, дитя. Ты — единственная дверь, через которую Амелия может вернуться домой.

— А если я не захочу? — В голосе Клери появилась сталь. — Если я просто... уйду? Вернусь на бал, к семье, к Лизз?

Книггер отшатнулся. Его лицо — и без того серое — стало пепельным.

— Не делай этого, — прошептал он. — Если ты уйдёшь сейчас, не попытавшись... последствия будут непоправимы.

— Какие последствия? — спросил Генри, всё ещё держа руку на плече Клери.

— Материя времени не терпит пустоты, — Книггер говорил быстро, нервно, перебирая шестипалыми лапами края своего ветхого камзола. — Место Амелии в мире пустует пятьдесят лет. Если ты не закроешь эту рану, не вернёшь её хотя бы для того, чтобы она сама выбрала — уйти окончательно или остаться... реальность начнёт схлопываться. Сначала исчезнет то, что связано с ней напрямую. Потом всё, что связано с её кровью. А потом…

— А потом? — Клери требовала, не спрашивала.

— А потом не останется ничего из того, что вы знали, — выдохнул Книггер. — Ни дома, ни семей, ни именинницы Лизз. Ни даже воспоминаний о них.

Тишина.

Генри подумал о Лизз. О маленькой девочке, которая сегодня ночью спала в люльке и которой ещё даже не исполнилось года. Которую он никогда не считал своей сестрой — у него не было сестёр, были только лучший друг и его странная, вечно недовольная жизнью семейка, — но которая за несколько часов успела стать частью его мира.

Он подумал о том, как Клери держала её на руках. Как улыбалась. Как обещала научить её танцевать, когда та подрастёт.

— Это безумие, — сказала Клери. — Ты говоришь так, будто я могу разрушить мир, просто отказавшись спускаться в подвал.

— Ты уже в подвале, дитя. Вопрос лишь в том — пойдёшь ли ты дальше.

Клери посмотрела на Книггера. На Генри, стоящего рядом с рукой на эфесе шпаги. На каменный круг под ногами. На нишу за третьим стеллажом, где покоилась женщина, которую она никогда не знала — но чья кровь текла в её жилах.

— Я не верю тебе, — сказала Клери твёрдо. — Всё это слишком странно. Слишком неправдоподобно. Сегодня бал моей сестры. Мать ждёт меня. Отец, наверное, уже отправил слуг. Я возвращаюсь.

— Клери, умоляю… — начал Книггер.

— Покажи мне выход.

Хранитель опустил голову. Его уши прижались к черепу, делая его похожим на побитую собаку. Молча он махнул рукой в сторону узкого прохода между стеллажами.

— Там лестница, — глухо сказал он. — Она выведет в малую гостиную. Иди. Но запомни, дитя: я предупредил.

Клери взяла его за руку — ту, длинную, шестипалую, морщинистую — и сжала. Генри видел, как существо вздрогнуло от этого прикосновения, будто не ожидало, что к нему вообще можно прикоснуться.

— Я запомню, — сказала она мягко. — И я вернусь. Когда разберусь, что к чему. Когда пойму, кому верить.

— Времени у тебя может не быть, — ответил Книггер, не поднимая глаз.

Она отпустила его руку и шагнула в проход. Генри пошёл за ней, чувствуя спиной взгляд хранителя — тяжёлый, как каменный свод над головой.

Восемьдесят три ступени. Он считал, чтобы не думать о том, что сказал Книггер. О схлопывающейся реальности. О семье, которая может исчезнуть.

На восемьдесят четвёртой Клери толкнула деревянную дверь, обитую выцветшим бархатом, и они вывалились в малую гостиную.

Здесь пахло лаком для мебели и сушёными травами — запахи их детства, пропитавшие каждую щель этого дома. Отсюда доносилась далёкая музыка — оркестр играл кадриль, привычную, почти надоевшую. Бальный зал был рядом, за поворотом коридора.

— Всё хорошо, — выдохнула Клери, поправляя волосы. — Мы просто ушли подышать воздухом. Никто ничего не узнает.

— А оно? — спросил Генри, кивнув в сторону закрывшейся двери. — Книггер?

— Мы разберёмся позже, — Клери взяла его под руку и улыбнулась — той самой улыбкой, которая заставляла Генри забывать обо всех тревогах. Она работала всегда. И сейчас она почти сработала. — А сейчас — идём. Лизз уже, наверное, проснулась и требует пирога.

Она толкнула высокие двери бального зала. Генри не успел ничего сказать.

Они шагнули в сияние сотен свечей, под звуки музыки, в говор и смех гостей.

Но смех затих слишком быстро.

Музыка оборвалась на полуслове. Последняя нота кадрили застыла в воздухе, как замерзшая капля, и растворилась в тишине.

Гости стояли. Все до одного. Но они не двигались. Не дышали. Их глаза были открыты — широко, до боли, — но в них не было ни мысли, ни страха, ни удивления. Просто стекло. Пустота. Оболочка, в которой когда-то жили люди, а теперь не осталось ничего.

— Что за... — начал Генри, но Клери дёрнула его за рукав.

Она указала в центр зала.

Там, на паркете, сиротливо валялся детский башмачок. Крошечный, белый, расшитый жемчугом. Башмачок маленькой Лизз, который ей подарила крёстная — слишком дорогой для ребёнка, который ещё даже не ходил.

А рядом с ним, в лужице не то воска, не то чего-то более густого и тёмного, лежала вишнёвая косточка.

Единственное, что осталось от пирога миссис Берстон.

— Их нет, — прошептала Клери. — Их никого нет.

— Кого — их? — спросил Генри, хотя уже знал ответ.

— Родителей. Гостей. Лизз. Всех. А эти... — она обвела рукой неподвижные фигуры в бальных платьях и фраках, стоящие как восковые фигуры в музее, — это не люди. Это оболочки. Скорлупа. То, что остаётся, когда забирают душу.

— Или когда время схлопывается, — добавил Генри.

Клери схватилась за его руку, вцепившись так, что побелели костяшки.

— Книггер знал, — сказал она. — Он знал, что это случится. И всё равно отпустил нас.

— Он предупреждал.

— Предупреждать недостаточно. — Клери сделала глубокий вдох. Генри видел, как она берёт себя в руки — физически, будто скручивает свою панику в тугой узел и заталкивает куда-то глубоко, туда, где она не сможет ей помешать. — Нам нужно вернуться.

— В подвал?

— К нему. К Книггеру. К этому... его Пустоте. Он сказал, что я должна найти Амелию. Значит, я найду.

Генри повернул её к себе, взял за плечи, заставил смотреть в глаза. Её глаза были мокрыми, но она не плакала — Генри не видел, чтобы Клери плакала с тех пор, как ей исполнилось десять и её любимая лошадь сломала ногу.

— Мы пойдём, — сказал он твёрдо. — Вместе. Ты не одна.

— Ты не обязан... — начала она.

— Я не обязан спасать мир, в котором живёт твоя и моя семья? — усмехнулся Генри. — Клери, мы полжизни провели бок о бок. Ты думаешь, я позволю тебе идти в Пустоту одной?

По её щеке скатилась слеза. Одна. Генри сделал вид, что не заметил.

— Тогда идём, — сказала она и развернулась к дверям, ведущим обратно в малую гостиную.

Они уходили из бального зала, полного пустых оболочек, оставляя за спиной неоконченный вальс, недопетую песню и маленький белый башмачок на полу. Впереди их ждали пятьдесят лет забытой истории, существо, чья верность стала тюрьмой, и женщина, застрявшая между жизнью и смертью.

А где-то в Пустоте — Генри не знал этого, но чувствовал — кто-то открыл глаза и улыбнулся.

ГЛАВА ВТОРАЯ: ХРАНИТЕЛЬ И ЕГО НОША

Лестница вниз насчитывала девяносто две ступени. Генри считал — чтобы не сойти с ума от тишины, которая сгущалась с каждым шагом, как туман над болотом. Ступени были каменными, стёртыми сотнями лет использования, и некоторые из них треснули — приходилось перешагивать, стараясь не наступить на край, чтобы не обрушить всё к чертям.

— Зачем ты считаешь? — спросила Клери, когда они дошли до сорока трёх.

— Чтобы не думать, — ответил Генри. — О том, что произойдёт, если мы не успеем.

— Мы успеем.

— Ты в этом уверена?

— Нет. — Она говорила честно — это было одно из её главных качеств и одновременно одна из главных проблем. Генри иногда хотелось, чтобы она солгала ему для успокоения. Но она никогда не лгала. И за это он её уважал. И ненавидел. — Но если я буду думать, что мы не успеем, то точно не успею.

— Логика железная, — вздохнул Генри.

— Ты знаешь.

На восемьдесят четвёртой ступени Клери вдруг остановилась. Генри чуть не налетел на неё — и вовремя успел схватиться за стену, чтобы не кувыркнуться вниз.

— Что такое?

— Внизу свет, — сказала Клери.

Генри прищурился. И правда — в глубине лестницы, там, где должна была быть кромешная тьма, мерцал слабый серебристый огонёк. Не свеча — свечи горят жёлтым. Не луна — луна даёт холодный, но рассеянный свет. Этот свет был живым. Он пульсировал, как сердцебиение. Как приглашение.

— Идём, — сказал Генри, беря Клери за руку.

Она не возражала.

Последние ступени они преодолели быстрее, чем планировали — ноги сами ускоряли шаг, будто знали, что внизу их ждёт что-то важное. Или опасное. Или и то, и другое.