Галлюцинация

Галлюцинация

Глава 1

Я проснулся от тишины.

Она была неправильной. Не той тишиной, когда в доме просто никого нет, а той, когда сам воздух боится двигаться. Я лежал на спине, глядя в потолок, и слушал, как пустота давит на барабанные перепонки. В ушах звенело — тонко, назойливо, как комар, которого не видно, но он где-то рядом.

За окном сгустились облака. Не обычные — мёртвые. Серые, тяжёлые, они висели так низко, что, казалось, касались крыши соседнего дома. Света от них не было. Только давящая, свинцовая хмарь, которая просачивалась сквозь стекло и оседала на коже липким холодом.

Я приподнял голову.

В окне — туман. Плотный, молочный, он стоял стеной, не шевелясь. Сквозь него едва угадывались деревья. Голые ветки торчали вверх, как переломанные пальцы, тянущиеся к небу, которого не было. Ни листьев, ни птиц, ни движения. Только серая, непроглядная муть и чёрные силуэты, которые могли быть деревьями. Или чем-то ещё.

Я не знал, сколько пролежал. Минуту. Час. Вечность. Время здесь текло иначе — вязко, как патока, которая никак не могла упасть с ложки.

Потом я сел. Тело слушалось плохо — мышцы затекли, суставы хрустнули, как старые половицы в доме, который давно никто не топил. Я провёл ладонью по лицу, сдирая остатки сна, и поставил ноги на пол.

Пол был ледяным.

Ступни обожгло холодом, который поднимался выше, по лодыжкам, по икрам, до самых колен. Я втянул воздух сквозь зубы и встал. Батареи не грели. Я коснулся одной ладонью — железо отдало сухим, мёртвым холодом, как могильная плита. В комнате было градусов десять, не больше.

Я вышел в коридор.

Здесь было темнее. Свет из комнаты не пробивался — туман за окном съедал его, превращая в серую муть. Я шёл босиком по доскам, и каждый шаг отдавался глухим, сиротливым стуком. Стены были голыми. Ни картин, ни ковров, ни следов жизни. Только обои, которые начали отслаиваться у плинтусов, и трещина, которая тянулась от потолка к полу, как засохшая молния.

В туалете мигала лампочка.

Я зашёл, и свет ударил по глазам — не ровный, а рваный, пульсирующий. Вжик-вжик-вжик. Каждая вспышка длилась ровно настолько, чтобы успеть заметить: кафель на стенах покрыт чем-то тёмным. Разводы. Пятна. Или просто грязь, которую никто не убирал. Я не стал вглядываться.

Когда я мыл руки, лампочка вспыхнула ярче — на секунду, на две. В этом свете я увидел своё лицо в зеркале. Бледное, с тёмными кругами под глазами. И ещё что-то. Сзади, за моим плечом, мелькнул силуэт. Я резко обернулся — никого. Только стена, кафель и дверь, прикрытая неплотно.

Я вытер руки о штаны и вышел.

Кухня встретила меня запахом сырости и старого жира. Свет здесь не горел — только серый, мутный отсвет из окна, в котором всё так же стоял туман. Холодильник гудел ровно, без перебоев, как механическое сердце, которое не знает усталости.

Я открыл дверцу.

Внутри было пусто. Почти.

На средней полке, на блюдце с облупившейся глазурью, лежали головы котят. Четыре штуки. Маленькие, с закрытыми глазками и влажными носиками. Шерсть у них была серая, как туман за окном. Ни крови, ни следов разделки — просто головы, аккуратно разложенные в круг, мордочками к центру.

Я закрыл холодильник.

Открыл снова.

Головы были на месте. Я смотрел на них, и где-то в глубине живота зашевелился знакомый, голодный спазм. Моя любимая еда. Всегда была. Сколько себя помню — а я помнил немного, — я всегда хотел их. Мягкое мясо под языком, хруст хрящей, тёплая, солоноватая кровь, которая стекает по подбородку, если есть неаккуратно.

Я взял одну.

Она лежала на ладони, лёгкая, почти невесомая. Шерсть была сухой, тёплой. Я провёл пальцем по закрытому веку — оно дрогнуло. Я не удивился. Они всегда немного дрожали, когда я брал их. Как будто ещё живые. Как будто ждали.

Я положил голову обратно.

Нельзя их переедать. Я знал это. Если съесть слишком много, начинается то, что я называл прозрением. Мир становится слишком ярким, слишком громким, слишком настоящим. А потом — пустота. И я просыпаюсь в своей комнате, снова, и всё начинается заново.

Я закрыл холодильник. Прислонился лбом к его холодной дверце и постоял так, слушая, как гудит мотор. Как бьётся моё сердце. Как тишина давит на уши, становясь всё громче.

Мне нужен был кофе.

Я включил чайник. Вода в нём была мутноватой, с белым осадком на дне. Я налил в кружку, засыпал растворимый — старый, сбившийся в комки, пахнущий чем-то кислым. Перемешал ложкой. Кофе не растворился — он плавал хлопьями на поверхности, собираясь в тёмные, маслянистые пятна.

Я сделал глоток.

Горечь обожгла горло, прокатилась по пищеводу, осела где-то в груди тяжёлым, тёплым камнем. Я закрыл глаза и выдохнул. Вкус был неправильным — слишком резким, слишком горьким, с привкусом металла и старой пыли. Но я пил. Потому что другого не было.

За окном туман шевельнулся.

Я не смотрел на него. Я смотрел в кружку, на чёрную, маслянистую поверхность, в которой отражался мой собственный глаз. Один. Второй был скрыт тенью.

Кофе остывал. Я допил его залпом, до дна, чувствуя, как гуща оседает на языке, как песок.

Поставил кружку в раковину.

Повернулся к выходу из кухни.

И замер.

В дверном проёме стоял мальчик. Лет семи, в пижаме с медведями. Волосы у него были тёмные, взлохмаченные — он только что встал. Глаза — большие, серые, как туман за окном. Он смотрел на меня и молчал.

Я не знал его.

Я никогда не видел его раньше.

Но он стоял в моём доме, в моём коридоре, в моей жизни, которой у меня, кажется, никогда и не было.

Он улыбнулся.

Зубов у него не было. Только чёрная, пустая дыра, от которой пахло сырой землёй и чем-то сладким, приторным, как перезревшие фрукты.

Я шагнул к нему.

Он исчез.

Просто перестал быть. Ни хлопка, ни вспышки, ни звука. Только пустой дверной проём и запах, который уже выветривался, растворялся в холодном, сыром воздухе.

Я стоял и смотрел на пустоту.

Рука дрожала. Я не знал, от холода или от страха.

За окном туман начал редеть. Сквозь него проступил силуэт — высокий, чёрный, с широкими плечами. Он стоял у самого дерева, почти сливаясь с его стволом, и смотрел на меня.

Глава 2

Обострение гастрита портит мне каждый приём пищи. Даже когда я ещё ничего не ел, желудок уже скручивает, ноет, сжимается под рёбрами. Кислота поднимается к горлу, оставляет на языке привкус ржавчины и старой меди. Сегодня я не стал завтракать. Пустота лучше, чем боль. Я стоял в прихожей, прислонившись к стене, ждал, когда спазм отпустит. Не отпускал. Тогда я просто перестал обращать на это внимание — привычка, выработанная за последние месяцы. Боль стала фоном. Как шум вентиляции. Как тиканье часов, которых у меня нет.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.