- -
- 100%
- +
Понедельник. Четыре пары кряду. Это не учеба, это изощренная форма пытки.
Особенно когда последняя — драматургия у третьего курса, а за окном давно стемнело, и твой собственный мозг медленно, но верно превращается в манную кашу.
Я стояла у доски, где мелом были выведены слова «КОНФЛИКТ», «КОЛЛИЗИЯ». И пыталась вдохнуть в уставшую, безразличную массу студентов хоть каплю страсти к Островскому.
— Коллизия, — произнесла я, чувствуя, как звук собственного голоса отдаётся усталым эхом где-то в затылке. — Это не просто стычка. Это тот самый пинок под зад, после которого герой больше не может жить по-старому. Это…
Мой голос оборвался сам собой.
В аудитории творилось что-то странное. Не привычный сонный шорох и шепотки, а какое-то вибрирующее, приглушённое напряжение.
Все мои двадцать пять студентов, будто по команде, уткнулись в экраны смартфонов. Одна девушка на первой парте резко подняла на меня глаза, и я прочитала в них не учебный интерес, а чистый, неподдельный ужас. Потом она резко покраснела и снова опустила взгляд в сияющий прямоугольник в ее руках.
Только я хотела призвать всех к порядку, как в кармане моей пиджака дико задергался телефон. Не звонок. Это был визг сотни уведомлений из чата.
И тут я увидела, как меняется лицо моего самого спокойного студента, Влада, парня, который обычно дремал на задней парте. Он растерянно переводил взгляд то на экран, потом на меня, потом снова на экран. Его лицо стало абсолютно пустым, маской. Он медленно, будто в замедленной съёмке, поднял руку.
— Анна Сергеевна… — его голос был хриплым, чужим. — Вам… вам лучше посмотреть.
Он не закончил. Со всех сторон послышались сдавленные всхлипы, кто-то ахнул. Кто-то выругался шепотом. По аудитории пробежал холодок, хотя окна были плотно закрыты.
Я, движимая каким-то тупым, животным предчувствием, шагнула к кафедре.
Руки сами нащупали телефон. Экран пылал десятками значков. Чат группы «Литература 3-2 (семинар Соколовой)». Последнее сообщение было файлом. Без комментариев. Отправитель — Карина Е.
Та самая яркая, чуть нагловатая блондинка с журфака, которая ходила ко мне на факультатив.
Мой палец, холодный и нечуткий, нажал на запуск.
Сначала ничего не было понятно. Трясущаяся картинка, снятая на телефон. Знакомый ковёр, дубовый край стола…
Сердце ёкнуло, я узнала деталь интерьера. Кабинет ректора. Кабинет моего мужа.
Потом в кадр вошли они.
Он, Максим, мой Максим, в своей идеальной синей рубашке, с галстуком, ослабленным на пару сантиметров.
Его лицо было видно вполоборота, на нём играла та самая снисходительно-увлечённая полуулыбка, с которой он когда-то объяснял мне, юной студентке, тонкости семиотики.
А рядом… Прильнувшая к нему, как ядовитый плющ, Карина. Её пальцы в его волосах. Его рука на её талии под тонкой кофточкой.
Звука не было. Но и без него всё было кричаще ясно. По тому, как её голова запрокинулась, как его плечи напряглись в знакомом мне жесте…
Мир не рухнул. Он замер. Он сузился до размеров этого жуткого, прыгающего экрана и до гулкой, ледяной тишины в моей голове. Я слышала, как по аудитории прокатился новый вздох — на этот раз полный неловкости и почти физической боли за меня.
Я подняла глаза. Двадцать пять пар глаз смотрели на меня. В них было всё: шок, жалость, дикое любопытство, паника... злорадство.
Я должна была что-то сказать. Сделать что-то. Руководить процессом.
Я Анна Сергеевна Соколова, преподаватель, а не эта оглушённая женщина, которую предал самый близкий человек.
Я медленно, очень медленно положила телефон экраном вниз на кафедру. Звук от удара пластика о дерево прозвучал в тишине оглушительно громко.
— Итак, — мой собственный голос донёсся до меня, словно со стороны, удивительно ровный, почти академичный. — Как мы видим, драматургия жизненных коллизий… — я сделала микро-паузу, ловя воздух, — …бывает куда изобретательнее любой театральной. Следующий вопрос для самостоятельного разбора — что такое трагифарс.
Я обвела взглядом аудиторию. Никто не дышал.
— У вас, — я даже попыталась вытянуть губы в подобие улыбки, но скорее получилась жутковатая гримаса, — уже есть отличный наглядный пример.
Я собрала свои бумаги. Движения были чёткими, механическими. Портфель. Папка. Сумка. Каждое действие отдавалось гулким эхом в вате, которой, казалось, была набита моя голова.
Я повернулась и пошла к выходу. Спина была прямая. Каблуки отстукивали по линолеуму мерный, чёткий ритм.
Я прошла мимо них, не видя лиц. Дверь поддалась мягко.
Только когда тяжелая дверь аудитории закрылась за мной, отсекая тот мир, где я была преподавателем. Впереди расплывался перед взором коридор. Еще шла пара и он был пустой и бесконечно длинный. Силы меня резко покинули.
Ноги стали ватными. Я прислонилась к прохладной стене, уставившись в противоположную дверь, на которой было написано «КАБИНЕТ 314».
«Трагифарс, — тупо повторила я про себя. — Это когда твой муж, ректор института, изменяет тебе со студенткой. А ты узнаёшь об этом в кругу двадцати пяти свидетелей, во время семинара по драматургии. Зачёт с отличием, Аня. Ты только что сдала главный экзамен своей жизни на "неудовлетворительно"».
Я оттолкнулась от стены и пошла. Куда — не знала. Но идти было надо. Хотя бы для того, чтобы не упасть здесь, на этом казённом, затертом грязными тряпками полу.
Глава 2
Я прошла по коридору, не видя ничего.
Звук собственных шагов был глухим и безжизненным. Из-за дверей других аудиторий доносились голоса преподавателей — ровные, деловитые. Кто-то объяснял теорему. Кто-то спорил об исторических фактах.
Обычный учебный день. Мир продолжал вращаться с идиотским, оскорбительным постоянством.
Но только не для меня. Мой мир замер, словно муха в янтаре. Мне казалось, что я больше не дышу, не живу, не существую.
Ноги сами вынесли меня к лестнице. Я не пошла вниз, к выходу. Я поднялась на этаж выше. Туда, где были кабинеты кафедр и уборная для преподавателей. Инстинкт гнал меня в самое безопасное, самое безлюдное место.
Дверь в женский туалет показалась невероятно тяжелой. Я толкнула ее, буквально навалившись, зашла и щелкнула замком. Оказавшись в кабинке, я прислонилась лбом к прохладной перегородке. Дышать стало чуть легче.
И тут меня накрыло. Не плач. Не истерика. А дикая, яростная дрожь. Все тело затряслось мелкой, неконтролируемой дрожью, будто в лихорадке. Зубы застучали. Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, пытаясь взять себя в руки.
«Не сейчас. Только не сейчас. Ты не можешь развалиться здесь, в институтском туалете».
Я вытащила телефон. Экран снова пылал уведомлениями. Десятки сообщений в том самом чате. Кто-то уже удалил видео, но цепочка комментарием росла со скоростью эпидемии.
«ОГО»
«ЭТО ЧТО ТОЛЬКО ЧТО БЫЛО»
«капец полный»
«как она вышла вообще… респект»
«ребят, удаляем нахер, а то проблемы будут»
«слишком поздно, я уже скрин сделал»
«ты дебил конченный!!!! Удали быстро!!!!»
Я сбросила все уведомления н ев силах вновь погружаться в эту грязь.
Потом звонки. Сначала от Людмилы Петровны, завкафедры. Я сбросила. Потом — от секретаря ректора. Сбросила. Потом замигал знакомый, вызубренный наизусть номер.
МАКСИМ.
Мое сердце, которое, казалось, остановилось, дико заколотилось, пытаясь вырваться из грудной клетки. Палец сам потянулся к красной кнопке. Я отклонила вызов. Он перезвонил мгновенно. Снова отклонила.
На экране всплыла смс от него: «АНЯ. ГДЕ ТЫ? ЭТО НЕ ТО, ЧЕМ КАЖЕТСЯ. ПОЗВОНИ МНЕ СРОЧНО».
Я тупо смотрела на эти слова. «Не то, чем кажется?». Гениально. А чем оно кажется, Макс? Театральная постановка? Как плохой монтаж?
Я бы Оскара дала и сказала: «Верю!».
Из глубин памяти всплыла его фраза, сказанная на прошлой неделе за ужином: «Знаешь, с этой новой группой просто беда. Одна, Карина, кажется, так активно тянет руку, вечно с вопросами после пары. Надоедает». Он сказал это с легкой, уставшей улыбкой. А я, дура, потрепала его по руке: «Бедный ты мой, загруженный. Выгораешь, наверное».
Меня чуть не вывернуло от внезапного приступа тошноты. Я оперлась о стенку, глотая воздух.
Тут в голове щелкнул какой-то тумблер. Тот самый, который всегда спасал меня в кризисных ситуациях — на экзаменах, при дедлайнах, во время скандалов на кафедре.
Тумблер на отметку: «действовать».
Я разблокировала телефон и, стиснув зубы, чтобы они не стучали, открыла чат группы. Написала одно сообщение:
«Уважаемые студенты группы 3-2. Видеоматериал, распространенный сегодня в чате, является частной информацией, распространение которой может повлечь за собой последствия, предусмотренные законодательством. Всем рекомендую удалить файл и не участвовать в его дальнейшем распространении. Также категорически запрещаю обсуждение любых тем, кроме учебных. Текущая тема семинара — драматургические конфликты у Островского. Готова ответить на вопросы по теме в рабочем порядке. Соколова А.С.»
Отправила. Без смайликов, без точек над «ё». Сухо, официально, с угрозой. Пусть думают, что я железная. Пусть опасаются. Страх — отличная замена жалости.
Потом я открыла список контактов, пролистала до буквы «И» и нажала на имя «Игорь Безбашенный (адвокат)». Так он сам себя записал в моем телефоне лет пять назад, после того как вытащил меня из истории с незаконным, как оказалось, сбором на ремонт кафедры.
Он ответил на втором гудке. В трубке послышались звуки автострады и его спокойный, слегка хриплый от сигарет голос:
— Анют, привет. Не ври, что звонишь просто поболтать. На тебя даже рингтон всегда звучит иначе. Из серии «дела-труба».
— Игорь, — мой голос прозвучал чуждо, но твердо. — Мне нужен адвокат. По бракоразводному. И, возможно, по защите чести и достоинства. Слушай, у меня тут… — голос дрогнул, и я стиснула телефон так, что жалобно скрипнул пластик. — Тут такое видео появилось в студенческом чате. Максим. Со студенткой.
В трубке воцарилась тишина, нарушаемая только шумом машин. Потом Игорь тихо, безо всякой иронии, выдохнул:
— Блядь. Это серьезно. Ты где сейчас?
— В универе. В туалете на четвертом этаже.
— Сиди там. Не выходи, пока не приеду. Ни с кем не говори. Особенно с ним. Выключи телефон или переведи на беззвучный. Через двадцать минут я буду у главного входа. Ты сможешь спуститься?
— Смогу, — сказала я с гораздо большей уверенностью, чем чувствовала.
— Молодец. Держись, сестренка. Сейчас разберемся. Щас мы им устроим такой трагифарс, что Островский в гробу перевернется.
Он бросил трубку. Я выключила звук у телефона, положила его в сумку и посмотрела на свое отражение в потускневшем зеркале над раковиной. Бледное лицо, огромные глаза, подведённые чёрным карандашом, который почему-то не поплыл. Видимо, качественный. Губы сжаты в тонкую, бледную ниточку. Я выглядела как призрак.
«Трагифарс, — повторила я мысленно. — Акт первый: Разоблачение. Анна Соколова, без пяти минут кандидат филологических наук, преподаватель высшей категории, обнаруживает, что её брак — бутафория. Муж — главный злодей. А она… она что? Несчастная героиня?»
Я набрала в ладоши холодной воды, аккуратно промокнула лицо ледяными ладонями, смахнула влажные пряди со лба. Потом достала из сумки помаду. Ярко-красную, почти вызывающую. Провела ей по губам, глядя в зеркало. Отражение стало чуть менее призрачным. Чуть более опасным.
«Нет, — сказала я своему отражению. — Не несчастная. Главная героиня, которая всем надерет задницу».
Я вышла из туалета. Коридор все еще был пуст. Взглянула на часы. У меня было пять минут до конца пары.
Где-то в конце, у окна, курили две аспирантки. Они обернулись на мой стук каблуков, их разговор резко оборвался. Они резко спрятали парилки.
Они смотрели на меня, на мои яркие губы, и в их глазах читалось дикое любопытство, смешанное со страхом.
Уже все знают.
Я кивнула им так же деловито, как кивала всегда, и пошла к лестнице, выпрямив спину. Мне нужно было дойти до главного входа. Дойти самой. Чтобы встретить Игоря не заплаканной размазней из туалета, а клиенткой, у которой есть проблема, требующая юридического решения.
Спускаясь по широкой мраморной лестнице, я вдруг с чудовищной ясностью представила кабинет мужа. Его огромный дубовый стол, где он принимал важных гостей. Кожаное кресло. И знала — с абсолютной, леденящей уверенностью — что прямо сейчас там идет своя драма. Он мечется между телефоном, юристами и попытками найти эту… Карину.
Будет кричать, давить, пытаться всё замести.
Уголки моих губ сами собой дрогнули в подобии улыбки. Холодной, без единой капли тепла.
«Ну что ж, Максим Петрович, — подумала я, выходя на первый этаж. — Давайте посмотрим, чья драматургия окажется сильнее. Ваша — лживая, пошлая мелодрама про кризис среднего возраста. Или моя — классическая, честная трагедия с элементами фарса. Но я уже решила. В моей пьесе я буду не жертвой. Я буду режиссёром».
Двери главного входа распахнулись передо мной, впуская внутрь холодный вечерний воздух. На улице, у обочины, уже мигал аварийкой знакомый внедорожник Игоря.
Визуалы
Всем привет!
Рада видеть вас с новой истории!
Буду благодарна за поддержку на старте: добавление книги в библиотеку, звездочке, репосту!
А вот и наши герои!
Анна Сергеевна Соколова (30 лет)
Преподаватель кафедры русской литературы. Яркая, остроумная, с живым и немного саркастичным взглядом на мир.
Максим Петрович Волков (40 лет)
Ректор престижного гуманитарного университета.
Харизматичный, амбициозный, с безупречными манерами и стальной хваткой.
Строил карьеру как скалу, но облажался...
Глава 3
Я шагнула в прохладную ноябрьскую мглу, и она обняла меня, как родная. В универе было душно от лжи, а здесь хотя бы честно — холодно, сыро и пахло жжеными листьями.
И никаких глаз, жадно выискивающих на моем лице тревогу и панику.
Игорь, не вылезая из машины, открыл пассажирскую дверь. Я втиснулась внутрь, унося с собой шлейф пережитого кошмара. Знакомый запах салона — кофе, сигареты, древесный одеколон — на секунду вернул чувство реальности.
— Поехали ко мне, — бросил он, срываясь с места. — Ты как? Можешь рассказать?
И я говорила.
Монотонно, как сводку погоды, где вместо осадков — измена, а вместо давления — вселенский позор. Видео. Где, когда, кто. Его смс. Моя отповедь в чате.
Он слушал, не перебивая, изредка вставляя крепкое словцо.
— Ты позвонила ему? — спросил он, когда я выдохлась.
— Нет.
— И не звони. Вообще. Не сейчас. С этого момента все коммуникации — только через меня. Поняла? Он сейчас в панике. Будет пытаться манипулировать. Тебя сделать виноватой. Его главный козырь… — Игорь хмыкнул. — Собаку, наверное, вспомнит. Главное, не вестись на провокации. Нужно собрать информацию и быть готовым.
Он, как всегда, попал в точку. Я кивнула, глядя в темное стекло.
— Игорь, — тихо сказала я. — Мне некуда ехать. И… Марсика надо забрать.
— Ко мне едем, я сказал. И собаку заберем. Не сегодня ночью. Завтра, с утра. Она же там не помрет от голода?
Я тяжело вздохнула.
— У меня Марина с племянниками гостят, кавардак, так что тебе — диван на кухне, собака твоя — одно название. И не заметит никто. Временно.
«Временно». Самое страшное слово на свете.
— Я не хочу стеснять…
— Замолчи, — отрезал он без злобы. — Друзья на то и друзья. Теперь слушай план. Завтра подаем на развод. Параллельно — запросы в универ, минобр. Хотя, туда и так настучат. Предупредительный выстрел. Твой бывший (он произнес это слово с ядовитым удовольствием) сейчас занят только одним — как заткнуть рты самым громким и наглым. Ну и Карина эта. Явно же подстава. Хоть он яйца свои к ней и подкатил. Явно ж его не принуждали, — Игорь хохотнул, — Но наша задача — чтобы он не втягивал в эту грязь тебя. Поняла?
— А я? — спросила я. — Что я делаю?
— Ты — преподаватель, Соколова, — он бросил на меня быстрый взгляд, — ты идешь завтра на работу. С высоко поднятой головой. На каблуках. Красоткой! И с этой своей боевой помадой. Ведешь все пары. Как ни в чем не бывало. Любые вопросы — «не могу комментировать, давайте лучше о «литературе». Ты — скала. О которую разобьются любые шторма.
«Скала», — подумала я, представляя, как дома, в пустой теперь уже квартире, маленький мопс тыкается носом в дверь, ожидая, что она откроется. Внутри душа мучительно сжалась.
— Я не могу, Игорь.
— В смысле не можешь? Сейчас приедем. Я налью тебе коньяку. Ты выпьешь. Позвонишь маме. А потом — спать. А завтра в восемь — ты уже скала!
— Нет же. Надо Марса забрать. Я не могу его там оставить. Да и вещи…
— Горюшко ты мое, — запричитал Игорь, словно старичок на завалинке, а я впервые за этот день улыбнулась.
Машина Игоря остановилась у нашего, теперь уже наверняка бывшего, подъезда.
Сумерки сгущались, превращая день в грязновато-серые разводы. Я сидела, сжимая в руках поводок, купленный Игорем по дороге в круглосуточном зоомагазине.
— Отличный план, — сказал он, выключая двигатель. — Он сейчас еще в универе, разгребает последствия. Входим, берём собаку, твои вещи первой необходимости, и сливаемся.
— А если он тоже уже вернулся? — спросила я с опаской, глядя на знакомые окна третьего этажа. Они были тёмными.
— Вряд ли. Он ещё не успел перевести дух. Погнали.
Лифт поднимался с тихим жужжанием. Я смотрела на свое отражение в полированных дверях: я — бледная, с яркими губами, Игорь — мрачный и собранный, как перед штурмом. Он держал в руках большую складную сумку IKEA, которая откуда-то взялась у него в багажнике.
Ключ вошел в замок. Тихий щелчок, и дверь открылась. Из квартиры пахнуло теплом, уютом и… пустотой. Не физической — вещи были на месте. А той пустотой, которая возникает, когда из пространства уходит жизнь.
— Марсик? — позвала я тихо, срывающимся голосом.
Из гостиной донесся шорох, потом тяжёлое сопение и цокот когтей по паркету. Мой мопс вывалился в прихожую, явно только что проснувшись. Увидев меня, он на секунду замер, будто не веря, потом бросился вперёд с радостным, хриплым повизгиванием, подпрыгивая и пытаясь лизнуть мои руки.
Я присела, зарылась лицом в его тёплую складчатую шею, и снова, как в том преподавательском туалете, по всему телу пробежала мелкая, неконтролируемая дрожь.
Мой малыш. Он пах домом, которого больше не существовало.
— Так. Давай без сантиментов, — сказал Игорь, проходя мимо нас в спальню. — Я соберу твои документы и ноутбук. Ты иди, собери самое необходимое из одежды и в ванной. У нас пятнадцать минут максимум. Если не хочешь сюрпризов.
Я поднялась, всё ещё держа Марсика на руках, и пошла в спальню. Казалось, будто я воришка в чужой квартире. Я наскребла в чемодан нижнее бельё, джинсы, свитера, не глядя, взяла первую попавшуюся тёплую пижаму. Из ванной — зубную щётку, пасту, крем, расчёску.
Всё это падало в чемодан с глухим стуком. Игорь тем временем методично обшаривал кабинет: паспорт, дипломы, зарядки, внешний жёсткий диск.
— Игрушки Марсика, — бросил он, проходя мимо. — И корм. Погнали.
Мы двинулись обратно по коридору. И тут мой взгляд упал на дверцу серванта в гостиной. За стеклом поблёскивал тот самый фарфоровый сервиз, подарок его мамы, который мы никогда не использовали, хранили... И стопка простых, белых тарелок в сушилке.
Я остановилась.
— Игорь, — сказала я. — Дай две минуты.
Он обернулся, увидел моё лицо и понял. Кивнул, ничего не спрашивая.
Я поставила Марсика на пол, открыла сервант. Достала первую попавшуюся чашку. Потом вторую. Потом пошла к сушилке и взяла тарелку.
— Это за каждый год лжи, — прошептала я и швырнула чашку об пол у своего же ботинка.
Грохот разбивающегося фарфора прозвучал в тишине невероятно громко.
Марсик испуганно отпрыгнул под стол.
Вторая чашка полетела в стену. «Это — за кабинет ректора».
Тарелка разбилась о край мойки. «Это — за то, что это видели все мои студенты».
Я не кричала, я методично, с какой-то ледяной яростью, уничтожала эти символы «нормальной» жизни. Блюдца, маленькие тарелочки, ещё чашки. С каждым ударом внутри становилось тише. Освобождалось место.
Когда на полу лежала россыпь белых с золотом осколков, я остановилась, тяжело дыша.
Игорь стоял в дверях, держа в одной руке мой ноутбук, в другой — перепуганную собаку. На его лице читалось неодобрение, но и молчаливое понимание.
— Катарсис? — спросил он.
— Избавление от мусора, — хрипло ответила я.
Мы спустились вниз. Я везла чемодан на колесиках, Игорь нёс сумки, Марсик семенил рядом на поводке, озадаченно обнюхивая воздух. И только мы вышли из подъезда в прохладный вечер, собираясь грузиться в машину, как внедорожник Максима — чёрный, выхоленный, как и всё у него — резко затормозил прямо перед нами.
Книга участник литмоба "Между прошлым и будущим"
Заглядывайте! Вас ждем много отличных книг!
https://litnet.com/shrt/HfiV
Глава 4
Марсик неуклюже семенил рядом на новом поводке, обнюхивая каждый столб, он один был счастлив.
И тут он появился. Его чёрный внедорожник влетел во двор так резко, что шины взвизгнули по асфальту. Машина ещё не остановилась, а дверь уже открывалась. Максим выпрыгнул, не глядя по сторонам. Он шёл прямо на нас, быстрыми, размашистыми шагами, и в его осанке не было и тени прежней уверенности — только сжатая, неистовая ярость.
— Как знал. Куда собралась на ночь глядя, женушка? — его голос был хриплым, пересохшим горлом. Он встал передо мной, преграждая путь к машине Игоря, и его взгляд скользнул с моего чемодана на Марсика, на Игоря. — Почему ты не берешь телефон, а?! Я сколько раз звонил! Тебе совсем неинтересно, что с мужем твоим происходит? Я ждал, что ты зайдешь ко мне в кабинет.
— Максим Петрович, — начал Игорь, отставляя сумку, — ваши эмоции понятны, но давайте обсудим всё цивилизованно.
Максим, наконец, перевёл на него взгляд, и в его глазах вспыхнула такая ненависть, что мне стало физически холодно.
— Что он здесь делает? А?! — он крикнул это так, что Марсик поджал хвост и заскулил. — Я же тебе говорил — чтоб духу его в нашем доме не было! Это мой дом! И ты тащишь сюда этого... шута горохового!
— Он мой адвокат, — выдавила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — И я забираю свои вещи. Я от тебя ухожу.
— Какие вещи?! Какие вещи ты можешь забирать?! — он сделал шаг ко мне, и я невольно отступила. — Всё здесь куплено мной! На мои деньги! И собака — тоже моя!
— Собака подарена мной Анне на день рождения, о чем я могу свидетльствовать, — холодно парировал Игорь. — И личные вещи — её собственность.
— Ты заткнись! — Максим взревел и резко толкнул Игоря ладонью в грудь. Толчок был таким сильным, что Игорь, не ожидавший, споткнулся и отлетел к крылу своей машины, едва удержавшись. — С тобой я не разговариваю! Я разговариваю со своей женой!
— Без пяти минут бывшей женой, — прошипела я, и меня затрясло от гнева. — И не смей его трогать!
— А ты что сделаешь? — он ядовито передразнил меня. — Куда ты собралась, я спрашиваю?! Быстро домой пошла! Поднимай этот свой хлам и марш наверх!
Игорь выпрямился. На его лице не было страха, только холодная, сосредоточенная ярость. Он не был драчуном, но видно было — терпение лопнуло.
— Тронь её ещё раз — пожалеешь, — сказал он тихо, но так, что по спине пробежали мурашки.
— Ты мне угрожаешь?! Да я тебя... — Максим бросился на него.
Это уже не было толканием. Он замахнулся, но Игорь успел уклониться, и кулак чиркнул по его плечу. В следующий момент Игорь схватил Максима за предплечье и грубо оттолкнул. Они сцепились — не в красивой драке, а в уродливой, силовой борьбе: толкали друг друга, пытаясь заломить руки.