Развод. Драмы больше нет

Глава 5

Я смотрела на мужа во все глаза. Мне было страшно!

Я не вылезала. Я сидела за рулем машины Игоря. Тот стоял на небольшом расстоянии от Макса и пытался его вразумить, но тот лишь рычал в ответ. Я смотрела сквозь лобовое стекло на его искаженное лицо. Мои пальцы вцепились в руль так, что кости побелели.

— Говори, — сказала я, и голос мой прозвучал неожиданно четко в тишине. — Мне слышно.

— Выходи из машины! Что за цирк? — его терпение лопнуло, он ударил ладонью по капоту. Машина качнулась. — Ты слышишь меня?! Быстро!

— Анна, не выходи, — тихо, но твердо сказал Игорь, делая шаг вперед. Он был бледен, но собран. — Максим Петрович, вы превышаете все допустимые границы. Следующий ваш агрессивный шаг — и я звоню в полицию. При свидетелях. — Он обвел рукой по освещенным окнам. — Вам это нужно? Вы уверены, что у вас мало проблем?

Слова Игоря подействовали. Максим резко замер. Его взгляд метнулся к окнам, к нам, к своей машине. Он сглотнул, вытирая тыльной стороной ладони кровь с брови. Она размазалась по лицу, делая его еще более жутким.

— Хорошо, — прошипел он, опуская руку. — Хорошо. Говорим так. Ты думаешь, что можешь просто уйти? Взять собаку, вещи и свалить, как будто ты ни при чем? — Он наклонился, упершись руками в дверь, его лицо было в сантиметрах от стекла. — Это твой дом! Ты моя жена! Ты будешь сидеть здесь и молчать, пока я все не улажу! Поняла?!

— Улаживай, — выдохнула я. — Сам. Без меня. Я больше не собираюсь быть твоей женой! Я больше не собираюсь терпеть твои развлечения со студентками.

— Ой ли? — он издал хриплый, неестественный смешок. — А кто тогда семь лет сидел и ждал, когда я освобожусь? Кто на всех приемах улыбалась, как порядочная супруга ректора? А? Это была не ты? Ты теперь вдруг стала? Независимая? Хватит врать сама себе! Давай, Аня, живее. Домой пошли.

Его слова били точно в самое больное, в самую суть всех моих сомнений. Я чувствовала, как краснею от стыда и злости.

— Я была дура. Теперь — нет.
— Да как же? Когда ж ты дурой быть перестала? — он снова ударил по крыше, и Марсик на заднем сиденье жалобно взвизгнул. — Ты ведешься на удочку этого неудачника! Он тебе что наобещал? Поможет? Отсудит? Да он сам нищий юрист, который на разводах шакалит! Он тебя использует, дуру, чтобы насолить мне!

— Заткнись, Максим, — голос Игоря прозвучал прямо над его плечом. Он подошел вплотную. — Следующее оскорбление — и наш разговор закончится повесткой в суд о клевете. Выбирай выражения.

Максим обернулся к нему, и между ними снова пробежала та самая напряженная молния. Он попытался толкнуть Игоря, но тот отступил.
— Ты мне не указ. Ты — никто. Понял? Никто.

Он повернулся обратно ко мне.
— В последний раз говорю. Поднимайся наверх. И пусть этот... исчезает. А то я за себя не отвечаю! И тогда... тогда я, возможно, найду в себе силы тебя простить за это трусливое бегство. И мы попробуем начать все с чистого листа.

В его тоне было что-то новое. Не ярость, а скрытая угроза, обернутая в фальшивое милосердие. «Начнем с чистого листа». То есть, это я должна буду забыть его свинство? Молчать? Снова играть роль?

Нет уж!

Я посмотрела на его окровавленную бровь, на безумный блеск в глазах. Посмотрела на Игоря, который стоял, сжав кулаки, готовый в любой момент снова вступиться. Посмотрела в зеркало заднего вида на перепуганного Марсика.

И поняла, что не могу. Не могу даже сделать вид, что готова терпеть и мириться.

Я медленно, очень медленно, повернула ключ зажигания. Двигатель машины Игоря завелся с тихим урчанием.

— Нет, Максим, — сказала я так же тихо, как он минуту назад. — Не начнем. Чистый лист ты уже испачкал. Сам. И теперь тебе придется жить с этим. В одиночку.

Я включила первую передачу. Игорь, поняв мое движение, мгновенно отступил и сел на пассажирское сиденье, захлопнув дверь.

— Стоять! — закричал Максим, но было поздно.

Я плавно тронула с места, заставляя его отпрыгнуть от машины. Мы выехали со двора. В последний раз в боковом зеркале я увидела его: он стоял посреди дороги, один, в свете уличного фонаря, с разбитым лицом и сжатыми кулаками.

Глава 6

В салоне несколько минут царила тишина. Потом Игорь шумно выдохнул:
— Господи, как псих какой-то. Ты в порядке?
— Нет, — честно ответила я, чувствуя, как дрожь наконец-то накрывает меня с головой.

— Давая я за руль сяду?

Я лишь часто закивала, паркуясь на ближайшем пятачке.

Мы поменялись местами, но продолжали стоять.
— Анют, я рядом, — Игорек положил свою руку на мои озябшие пальцы.

— Мне нужно немного времени собрать себя в кучу. И я решу, что делать. Просто... отвези нас, пожалуйста, к вам. И... есть у вас перекись? Для Марсика. Он, кажется, лапу о стекло поранил, когда испугался.

Сказав это, я расплакалась. Тихо, почти беззвучно, глотая соленые слезы и глядя на темную дорогу впереди. Это были слезы не слабости. А того самого катарсиса. Окончательного, бесповоротного расставания с иллюзией, что в человеке, которого ты любила, осталось что-то человеческое.

Мы ехали в почти полной тишине, нарушаемой только прерывистыми всхлипываниями Марсика на заднем сиденье и моим собственным неровным дыханием. Дрожь, наконец, отпустила, сменившись ледяной, тошнотворной пустотой.

Игорь первым нарушил молчание, но его голос был непривычно мягким, без привычной ироничной шероховатости.
— Лапу он, кажется, действительно поранил. Но перекись дома есть. И бинты. И вата. И даже собачий корвалол в виде лишнего куска вареной курицы.
Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Горло сжал ком.
— Аня, — он помедлил. — То, что он сказал... про семь лет, про баб этих... Ты это в голову не бери. Я всегда знал, что он конченный, но ты так его любила, я бы никогда не стал лезть со своими советами.
Я снова кивнула, потом покачала головой, запутавшись в собственных реакциях.
— Я... я не знаю, — прошептала я наконец, и голос мой прозвучал хрипло и чуждо. — Он же прав, в чем-то. Я и правда сидела. Ждала. Улыбалась. Строила из себя... из себя эту идеальную картинку. «Жена ректора». А кто я сама?
— Ты Анна Соколова, — резко сказал Игорь. — Блестящий преподаватель. Которая на третьем курсе заставила меня, конченного технаря, прочесть всего Достоевского и понять его. Которая защитила кандидатскую на материале, от которого у всех глаза на лоб лезли. Которая на кафедральном собрании поспорила с матерым профессором и отстояла свою программу. Вот кто ты.

Я смотрела на темные улицы, по которым мы ехали, и его слова наталкивались на глухую стену внутри.
— А сейчас я та, из-за которой два взрослых мужика чуть не подрались во дворе, как гопники. Та, чье лицо теперь у всего университета ассоциируется с похабным видео. Та, у которой нет дома.
— Дом — не там, где стены, — отрезал Игорь, но звучало это как дежурная утешительная фраза, и он сам это понял. Вздохнул. — Ладно, забей. Не слушай меня. Давай лучше технически. Что завтра?

Вопрос повис в воздухе. Завтра.
— Завтра... — я сглотнула. — Завтра я должна прийти на работу. Три пары. Встать перед теми же студентами. Пройти по коридорам, где все будут смотреть, шептаться, тыкать пальцем. Не знаю, смогу ли…
— Нет. Ты не «должна». Ты сможешь, — поправил он. — Будешь... как мина замедленного действия. Которая тихо идет на свои пары, преподает, а вокруг все уже знают, что она взведена. И боятся даже пискнуть. Наденешь лучший костюм, сделаешь безупречный макияж. На любые провокации будешь реагировать холодным, напускным, непробиваемым спокойствием, обрывая их и ставя на место. Это их не касается.

Машина свернула в его двор. Он выключил двигатель, но не двинулся с места.
— Слушай, — сказал он, глядя прямо перед собой на темное стекло. — Он проиграл сегодня. По всем фронтам. Он потерял лицо, потерял контроль над собой, да и над тобой тоже. И он это понял. Поэтому он рвал и метал. Но такая злоба... она не уходит. Она ищет выход. Он будет пытаться давить через универ. Через общих знакомых. Может, даже через маму твою попробует. Ты готова к этому?

Я закрыла глаза. Перед глазами снова стояло его окровавленное, искаженное ненавистью лицо.
— Нет, — честно ответила я. — Я не готова. Я хочу залезть в нору с Марсиком и не вылезать.
— Но ты не сделаешь этого.
— Нет, — выдохнула я. — Не сделаю. Потому что если я залезу в нору, то он победил. И тогда... тогда эти семь лет правда были пустотой. А они не были. Я не была пустотой. Моя работа, мои студенты, мои мысли... они были настоящими. Просто... не для него.

Игорь обернулся ко мне, и в свете фонаря во дворе я увидела на его лице что-то вроде уважения.
— Вот и говоришь, что не знаешь, кто ты. Знаешь. Просто забыла немного. Давай вылезай. Сейчас будет курица, перекись, что там еще нужно… И ты позвонишь маме. Из первых уст, как есть. Чтобы предупредить. Сказать, если он позвонит — вешать трубку. Это важно.

Мы вышли. Марсик нехотя поплелся за нами, припадая на одну лапку. Я не выдержала и взяла его на руки.

В подъезде пахло тушеной капустой. Это было так, по-домашнему, что мне снова стало не по себе.

Игорь открыл дверь в свою небогатую, но уютную трешку, и нас встретил радостный лай его сеттера Бруно и крики детей из дальней комнаты.

И вот я сидела на кухне на том самом диване. Марсик, наевшись курицы и получив свою порцию любви и заботы (оказалось, что тревога ложная, а ранка маленькая), устроился у моих ног, тяжело вздыхая. Передо мной стоял чай. И с укором темнеющий экраном телефон.

— Звони, — сказал Игорь, стоя у плиты и помешивая в кастрюле пельмени. — Я тут.

Глава 7

Игорь вложил мобильный мне в ладонь.

— Давай же!

Я набрала номер мамы, уставившись в потертый пластик стола. Игорь встал у плиты, отвернувшись, делая вид, что занят, но его молчаливая поддержка окутывала меня. Его спина была повернута ко мне, но я чувствовала его напряженное внимание — он не шумел кастрюлями, движения его были почти бесшумные.

Мама ответила чуть ли не на первом гудке.

— Анечка? Господи, наконец-то! Что происходит? Мне Людмила Александровна звонила, говорит, какой-то кошмар там у вас, ты еще в университете?

Я сжала телефон так, что пальцы заныли, но не могла произнести и звука.

Игорь обернулся, оперся о столешницу и скрестил руки, его взгляд был пристальным и спокойным, как якорь.

Я рвано выдохнула.

— Мам, — перебила я ее, и мой голос, к собственному удивлению, обрел твердость. — Все правда. Максим мне изменял со студенткой. Есть видео. Весь универ видел. Я буду… подавать на развод. Я сейчас у Игоря. С Марсиком.

С другой стороны повисла мертвая тишина, такая густая, что казалось, ее можно потрогать. Потом — тихий, прерывистый вздох, в котором слышалось не столько удивление, сколько боль.

— Анечка... родная... Почему ты мне сразу...

— Мам, слушай внимательно. — Я вдохнула, перевела взгляд на Игоря. Он медленно, ободряюще кивнул, подкрепляя мой решительный тон. — Максим сейчас в таком состоянии... он не в себе. Он может позвонить тебе. Может пытаться что-то объяснять, жаловаться на меня, просить о помощи. Ты не должна с ним разговаривать. Ни слова. Ты вешаешь трубку. Поняла?

— Но... он же как сын… был... — в голосе мамы слышалась растерянность, попытка ухватиться за старый, разрушенный образ.

— Нет, мам! — резко вырвалось у меня, и ком снова встал в горле. Я видела, как Игорь хмурится, предчувствуя, к чему может привести эта мягкость. — Он был и остается мудаком. И сейчас он опасен. Он сегодня... он дрался с Игорем. Прямо во дворе. Он кричал ужасные вещи. Ты не должна его слушать. Ради меня. Пожалуйста.

Снова пауза.

Я слышала, как на том конце провода мама растерянно подбирает слова, потом вдох. Потом я услышала, как она с силой выдыхает, и в ее голосе появляются стальные нотки, знакомые мне с детства по тем редким моментам, когда нужно было встать за меня горой.

— Поняла. Ни слова. Ты где сейчас? Тебе деньги нужны?

Я чуть улыбнулась. Моя боевая мамуля всегда принимала мою сторону, что бы я не натворила.
На сердце ледяная лапа чуть ослабила хватку. И я сказала уже чуть спокойнее.

— Я у Игоря. Деньги... пока нет. Спасибо. Я... я люблю тебя, мам.

— И я тебя, дочка. Держись. Если что — звони в любое время. Да и приезжай, что ты у чужих людей-то? — она попыталась смягчить, но ее голос все еще дрожал.

— Мне надо с работой решить, мам. Здесь пока удобнее. Спасибо. Люблю тебя. — Я почувствовала, как Игорь, услышав слова «чужих людей», лишь чуть усмехнулся уголком рта и покачал головой, как бы говоря: «Да ладно, какая разница».

— Ох, доча, что же это делается… — ее голос сорвался.

Мы положили трубки. Я положила телефон на стол с глухим стуком и обхватила чашку с чаем руками, пытаясь согреть ледяные, почти нечувствительные пальцы. Дрожь, которую я сдерживала весь разговор, снова попыталась прорваться наружу.

Игорь отвернулся к плите, снял с огня кастрюлю и стал накладывать в две тарелки поздний ужин — что-то густое, пахнущее специями и теплом.

Действия его были неторопливыми, успокаивающими.

— Молодец, — сказал он одобрительно, не оборачиваясь, голос его звучал ровно и тепло, как еда, которую он готовил. — Первый периметр обороны установлен. Важный. Теперь ты. И нам нужен четкий план на завтра. Без него — нельзя.

Он подошел к столу, поставил передо мной тарелку, от которой шел согревающий пар, и сел напротив, подвинув к себе свою.

В его взгляде не было давления, только твердая, непоколебимая поддержка.

Я посмотрела на еду. Запах, обычно аппетитный, сейчас вызывал легкую тошноту. Желудок сжался в тугой, болезненный комок.

— Я не смогу, — прошептала я, отодвигая тарелку. — Извини.

Игорь не стал уговаривать. Он просто взял вилку, зачерпнул из своей тарелки, поднес ко рту и, не отрывая от меня взгляда, съел. Потом положил вилку, облокотился на стол.

— Надо, — произнес он тихо, но так, что это прозвучало непререкаемо. — И не спорь со мной. Это не еда. Это топливо. Топливо для завтрашней битвы. Ты не можешь выйти на поле боя на пустой желудок и с трясущимися руками. Даже если будет противно. Даже если вывернет. Три ложки. Минимум. Договорились?

Его взгляд не позволял спорить. В нем не было агрессии, только непоколебимая логика и забота, закаленная в подобных кризисах. Я медленно потянулась к вилке.

Первый пельмень показался безвкусным и тяжелым. Но с каждым глотком ледяная пустота внутри понемногу отступала, сменяясь хоть каким-то, пусть и механическим, чувством наполненности. Игорь молча наблюдал, изредка кивая, когда я делала очередное усилие, и в его молчаливой поддержке было больше силы, чем в любых словах.

Я лишь вздохнула.
— Завтра. Ты входишь в универ ровно в восемь сорок пять. Не раньше, не позже. Чтобы не было лишнего времени, и вероятность пересечься с ним была минимальна. Идешь прямо в преподавательскую. Киваешь всем, как обычно. Если кто-то попытается заговорить о ситуации — ты говоришь: «Извините, у меня пара через пять минут, мне надо подготовиться». И уходишь. На парах — только тема занятия. Никаких отступлений. Никаких намеков. Ты — профессионал. В конце дня — приходишь сюда. И разрешаешь себе развалиться на куски. Но только здесь. Поняла?

Я смотрела на него и понимала, что он прав. Без этой жесткой, почти армейской инструкции я сломаюсь утром на пороге университета.
— Поняла, — кивнула я.
— И последнее. Самое главное, — он пристально посмотрел на меня. — Ты не виновата. Ни в чем. Ни в том, что он сволочь. Ни в том, что тебя выставили на посмешище. Ни в том, что мы подрались. Это его выбор. Его действия. Ты просто жертва, которая решила не быть жертвой. Запомни это.

Я хотела сказать «спасибо», но слова застряли. Вместо этого я просто кивнула, глядя на пар, поднимающийся от чая. На кухне пахло едой, собакой, а еще безопасностью. Временной, шаткой, но — безопасностью.

Завтра был только вторник. Новая неделя. Новая жизнь, начинающаяся с того, чтобы просто пройти по коридору и не сломаться. Это казалось невозможным. Но другой опции у меня не было. Только вперед.

Глава 8

Ровно в восемь сорок пять, как советовал Игорек, я пересекла порог главного корпуса.

Ноги были ватными, сердце колотилось где-то в районе горла, но спина была прямой, а каблуки отбивали четкий, твердый ритм по мрамору.

Я смотрела не по сторонам, а в конец длинного главного коридора, где висело расписание. Это был мой маяк.

Первые метры прошли в звенящей тишине собственного ужаса. Потом я начала различать детали. Группа студентов у окна резко замолкла, когда я поравнялась с ними. Из открытой двери деканата вынырнула секретарша Ольга Петровна, увидела меня, замерла с папкой в руках и тут же юркнула обратно, будто боясь пересечься и заговорить.

Шепот. Он был похож на сухой, злобный шелест опавших листьев. Не разобрать слов, только шипящие согласные и ощущение, что тебя разглядывают в микроскоп, изучая каждую трещинку на хрупкой маске «ледяной девы».

Я шла, повторяя про себя: «Прямой взгляд. Кивок. «Извините, пара»».

И вдруг, прямо перед дверью в преподавательскую, меня обогнала небольшая, вертлявая фигурка. Она словно выпорхнула из-за угла, щеголяя новой, дорогой дубленкой и фирменной сумкой через плечо. Карина.

Она, обогнув меня, замедлилась и пошла не спеша, явно меня заметив и рассчитав траекторию. Мы оказались у двери одновременно. Она сделала вид, что тянется к ручке, и наша встреча стала неизбежной.

Она подняла на меня глаза. В них не было ни стыда, ни страха. Было наглое, изучающее любопытство и едва уловимая усмешка. Она ждала, что я сделаю. Возможно, ждала истерики, публичного скандала, который окончательно превратит меня в жалкую жертву.

Я почувствовала, как все внутри сжимается в ледяной ком. Кровь отхлынула от лица. Но я вспомнила взгляд Игоря и его слова: «Ты — скала. Ничто не может тебя разбить.».

Я не замедлила шаг. Я не отвела глаз. Я протянула руку к ручке двери раньше нее, мое движение было точным и уверенным.

Наша руки не коснулись. Я открыла дверь, пропуская ее вперед с легким, чисто деловым жестом, каким пропускают незнакомого человека в лифт.

— Проходите, — сказала я совершенно нейтральным, пустым тоном, каким говорят: «Передайте, пожалуйста, за билет».

Она на миг опешила. Ее усмешка сползла. Она ждала чего угодно, но не этого ледяного, презрительного равнодушия. Она проскочила в преподавательскую первой, и я вошла следом.

В комнате, где обычно стоял утренний гул голосов и стук чашек, воцарилась мертвая тишина. Все присутствующие — а их было человек восемь — замерли, как в плохой пьесе. Взгляды метались между мной и Кариной.

Я прошла к своему шкафчику. Чувствовала на спине десятки глаз. Шепотка не было. Была гнетущая, полная напряжения тишина, которую резал только шипящий звук закипающего чайника.

И тут Карина, явно не выдержав этой тишины и моего спокойствия, обернулась. Она сказала не мне, а в пространство, но громко, нарочито-слащавым голосом, обращаясь к нашей коллеге по кафедре, Нине Викторовне:

— Нина Викторовна, а вы не знаете, когда ректор будет на месте? Мне очень важно сдать ему заявление о материальной помощи нуждающимся. Он мне сам сказал, чтобы я подошла... лично.

Удар был низким, грязным и точечным. Она напомнила всем о своей «особой» связи. И подчеркнула, что у нее есть доступ к нему, даже после скандала. В воздухе повисла тягучая, неловкая пауза. Нина Викторовна, пунцовея, заерзала на стуле.

Я закрыла дверцу шкафчика. Звук щелчка прозвучал невероятно громко. Я обернулась. Я не смотрела на Карину. Я смотрела прямо на Нину Викторовну, и на моем лице появилась та самая, легкая, профессионально-вежливая улыбка, которую я использовала для нерадивых студентов.

— Нина Викторовна, — сказала я четко, перекрывая тягостное молчание, — чтобы сдать заявление ректору, нужно пройти в приемную. График его приема, как обычно, висит на сайте и на двери секретариата. Личные просьбы, особенно от студентов, вне рабочего графика — это нарушение регламента. Вы, как куратор, наверняка это знаете. — Я сделала микро-паузу, давая словам осесть. — Но если есть срочность, я могу провести вас к секретарю после моей второй пары. Чтобы оформить все правильно. Материальная помощь нуждающимся — это, безусловно, очень важно.

В комнате кто-то сдавленно кашлянул, пряча смешок. Нина Викторовна закивала с такой благодарностью, будто я спасла ее от пожара.

А Карина... Карина стояла, сжимая бумажный стаканчик с кофе, который был у нее в руках, так, что из него чуть брызнул кофе. Ее лицо стало маской злобы. Я не стала ее унижать. Я просто поставила ее на место — как наглую студентку, не знающую правил. И в глазах коллег это сработало.

— Спасибо… Анна Сергеевна, я... я потом сама, — пробормотала Нина Викторовна.

Я кивнула, взяла папку с конспектами и направилась к выходу. Проходя мимо Карины, я, не глядя на нее бросила, уже тише, но так, чтобы слышали ближайшие:

— И, Карина, вы кофе облились. Лучше вытрите, пока не испортили новую дубленку окончательно. А то потом новую такую не купишь.

И вышла из преподавательской, оставив за спиной взрыв нового, уже другого шепота — удивленного, оценивающего. Я не сорвалась. Не заплакала. Я просто сделала свою работу — поставила зарвавшегося студента на место. И в этом маленьком, академическом мирке это значило гораздо больше, чем любая истерика.

Первая битва нового дня была выиграна. Мне это придало толику сил.

Но, подходя к аудитории, я слышала, как тихий, злобный шепот снова настигает меня, уже из других уст: «Наглая...», «Как держится...», «А видели, что на ней надето?..». Броня держалась. Но под ней все еще было одно сплошное, болезненно пульсирующее пятно боли и унижения.

Впереди было четыре пары. Хватит ли мне сил?