Попаданка и семь гномов

Пролог. Зеркало

Фраза мужа до сих пор звенит в ушах: «Кому ты нужна в тридцать четыре, Кира? С ипотекой и целлюлитом? Одумайся».

Я не одумалась. Я подала на развод. А через три дня стою в чужой ванной, и Катя, моя единственная подруга, которая не верит в слово «поздно», красит меня под Белоснежку.

– Я должна была нарядиться ведьмой, – говорю я, пока она замазывает мне синяки под глазами тональником на два тона светлее моей кожи. – У меня и гардероб соответствующий. И жизненный опыт.

– Ведьмой ты была последние шесть лет, – отрезает Катя. – С этим мужиком. Хватит. Сегодня ты принцесса.

Она разворачивает меня к зеркалу.

Из отражения смотрит незнакомка. Фарфоровое лицо, алые губы, тёмные волосы уложены волнами – Катя колдовала над ними полчаса, хотя моя шевелюра обычно живёт своей жизнью. Сине-жёлтое платье сидит как влитое, подчёркивает талию, которой у меня, оказывается, до сих пор нет повода стесняться. Красная лента в волосах.

Я разглядываю женщину в зеркале и не сразу узнаю себя. Та, прежняя Кира, исчезла где-то между офисом, ипотекой и вечно недовольным мужчиной на диване.

– Белоснежка в тридцать четыре, – произношу я шёпотом. – Смешно.

– Смешно будет, когда ты оторвёшься впервые за десятилетие, – заявляет Катя и вручает мне бокал с чем-то ярко-оранжевым. – Пей. Это «отвернись от прошлого». Мой фирменный.

Коктейль пахнет цитрусом и отдаёт чем-то горьковатым. Я выпиваю залпом.

Вечеринка проходит в старинном особняке за городом. Клуб арендовал его на ночь – Хэллоуин, тематическая тусовка «Сказки наизнанку». Залы набиты Красными Шапочками в коже, Волками в смокингах, Русалочками с блёстками на скулах. Гремит музыка, пахнет воском тыквенных свечей и чужими духами. Я двигаюсь в толпе как сквозь туман – отвыкла. Шесть лет единственной вечеринкой в моей жизни был новогодний корпоратив, с которого муж требовал вернуться пораньше, потому что ему «одиноко».

К полуночи Катя снова меня находит. Глаза горят, Красная Шапочка съехала набок.

– Там в саду – зеркало! Старинное, в полный рост. Говорят, проклятое. Прикинь, какая фактура?

Она тащит меня сквозь танцпол, мимо барной стойки, через стеклянные двери в сад. Октябрьский воздух обжигает голые плечи. Я ёжусь, но Катя уже не остановится.

Зеркало стоит в глубине сада, под старым дубом. Тяжёлая бронзовая рама, покрытая патиной и неизвестными мне символами – не то рунами, не то просто царапинами. Стекло мутное, с желтоватым отливом. В темноте оно кажется дверью в никуда.

– Свет мой зеркальце, скажи, – дурашливо произносит Катя, картинно взмахнув рукой, – да всю правду доложи...

Она замолкает, глядя куда-то за моё плечо.

– Блин, там бармен симпатичный освободился. Я сейчас. Никуда не уходи!

И исчезает.

Я остаюсь одна.

Ветер шевелит ветви дуба. Музыка из особняка доносится приглушённо, как сквозь воду. Я делаю шаг к зеркалу и смотрю в его мутную глубину.

Моё отражение расплывается.

Нет, не расплывается – меняется. За моей спиной больше нет осеннего сада и огней особняка. Там чёрный лес. Голые стволы деревьев, переплетённые, как рёбра какого-то мёртвого зверя. Туман стелется по земле. И в этом тумане – два горящих глаза. Чьи-то. Не человеческие.

Я хочу отшатнуться, но ноги не слушаются. Рука сама тянется к стеклу.

Пальцы касаются поверхности – и проходят сквозь.

Холод обжигает запястье. Стекло идёт рябью, как вода, в которую бросили камень. Меня затягивает – без рывка, плавно, неумолимо. Я пытаюсь закричать, но воздух становится густым, вязким.

Последнее, что я слышу – далёкий женский смех. Низкий, гортанный, довольный.

– Иди ко мне, Белоснежка...

Темнота.

Глава 1. Лес и тени

Я просыпаюсь с тем же ощущением, которое возникает, когда засыпаешь в самолёте, а просыпаешься в другой стране. Дезориентация. Чужой воздух. Сердце колотится в горле.

Я не там, где должна быть.

Холод проникает сквозь тонкую ткань платья Белоснежки — моего хэллоуинского костюма, который теперь выглядит так, будто меня протащили сквозь кусты. Что, возможно, недалеко от истины. Подол порван, на колене ссадина, правая туфля исчезла. Я лежу на мокром мху.

Голова гудит. Во рту вкус ржавчины.

Я сажусь — слишком резко, перед глазами плывёт — и оглядываюсь.

Лес.

Не парковая зона за особняком. Настоящий лес. Стволы деревьев в три обхвата уходят вверх, в серое небо, которое я едва различаю сквозь кроны. Ветви переплетаются так плотно, что создают сумрак внизу, хотя, судя по свету, где-то там день.

Я провожу ладонью по мху — настоящий. Щиплю кожу на запястье — больно.

— Отлично, Кира, — говорю я вслух. Голос звучит хрипло, неестественно в этой тишине. — Просто отлично. Ни телефона, ни обуви, ни понимания, где ты находишься.

Я ощупываю карманы — их нет, платье без карманов, Катя выбрала аутентичный костюм, чтоб её. Ни документов, ни денег, ничего.

Лес отвечает мне тишиной. Ни птиц, ни шороха листвы, ни гула машин где-то вдалеке. Только моё дыхание и стук сердца.

Я встаю — ноги держат, спасибо корпоративному фитнесу, хоть какая-то польза от попыток сбросить стресс после развода — и пытаюсь сориентироваться. Особняк. Там был особняк, сад, зеркало. Я коснулась зеркала, и...

И что?

Розыгрыш? Какая-то дрянь в коктейле?

Нет. Что-то другое. Что-то, чему моя рациональная часть мозга отказывается верить.

Я отбрасываю эту мысль. Позже. Сначала — выжить.

В лесу холодно. Платье не греет, а октябрьский воздух пробирает до костей. Я растираю плечи ладонями и замечаю кровь на правой руке. Не ссадина — порез, тонкий и длинный, от запястья до середины ладони. Я не помню, когда поранилась. Может, когда падала.

Запах гари.

Слабый, но различимый, тянется откуда-то слева. К нему примешивается металл, как из кузни. Этот запах чужой в диком лесу. Там кто-то есть.

Я делаю шаг. Другой. Босая ступня натыкается на острый камень, и я шиплю от боли, но продолжаю идти. Вариантов нет. Либо идти на запах, либо остаться здесь и замёрзнуть.

Лес меняется. Деревья становятся реже, под ногами появляется что-то вроде тропы — слишком ровной для звериной. Я ускоряю шаг, насколько позволяет босая нога.

Вой.

Он доносится откуда-то из глубины леса, позади меня. Низкий, утробный, он не похож на волчий. В нём слишком много... странного. Словно тварь, издавшая его, знает, что я здесь, и хочет, чтобы я знала, что она идёт за мной.

Я бегу.

Платье цепляется за кусты, босая ступня скользит по влажной земле. Второй вой — ближе. Между деревьями мелькает что-то тёмное, слишком большое для обычного зверя, слишком быстрое. У меня нет времени оглядываться и рассматривать.

Тропа выводит меня на поляну.

В скале, вросший прямо в гранит, стоит дом.

Не избушка. Каменная крепость в два этажа, с узкими окнами-бойницами и массивной дверью из тёмного дерева, окованной металлическими полосами. Над дверью — символ, похожий на руну, высеченный прямо в скале. Из трубы, спрятанной в камне, поднимается тонкая струйка дыма. Запах гари и металла идёт отсюда.

Вой раздаётся совсем близко, на границе поляны.

Я бросаюсь к двери, хватаюсь за ручку. Она в форме когтистой лапы, холодная, тяжёлая — и тяну. Заперто.

— Давай! — рычу я, дёргая снова. — Открывайся!

За спиной трещат кусты. Я чувствую чужое присутствие кожей — так чувствуешь грозу за секунду до удара молнии.

Я налёгаю плечом на дверь, порезанная ладонь прижимается к металлической пластине замка.

Раздаётся низкий гул. Символ над дверью вспыхивает на секунду. Дверь распахивается, и я вваливаюсь внутрь, падая на каменный пол.

Последнее, что я вижу перед тем, как темнота накрывает меня — просторный зал, очаг с догорающим огнём, оружие на стенах. И движение в глубине. Тени, огромные, мужские, движутся ко мне.

Кто-то произносит низким, вибрирующим голосом:

— Кто это?

И ещё один голос, резкий, как удар стали:

— Откуда здесь женщина?

Я пытаюсь ответить, но губы не слушаются. Сознание гаснет, оставляя меня в темноте.

Глава 2. Не гномы

Прихожу в себя на чём-то жёстком, но тёплом. Пахнет шерстью, дымом и мужчиной. Нет, мужчинами — во множественном числе. Этот запах ни с чем не спутаешь: мускус, металл, кожа, что-то едва уловимо звериное.

Открываю глаза.

Надо мной — лица. Семь лиц. И все мужские.

Я моргаю, пытаюсь сфокусироваться, отогнать остатки дурноты. В голове вата, но хуже всего то, что первая мысль, которая приходит в мой простуженный, дезориентированный мозг, абсолютно безумна.

Гномы. Это гномы. Семь гномов. Белоснежка... бред.

Я хихикаю. Звук выходит сиплым, сдавленным, почти истерическим. В горле першит. Язык — наждачная бумага.

— Гномы, — сиплю я, не в силах остановить этот поток безумия. — А где колпачки, парни? Вы вообще по дресс-коду не проходите.

Они переглядываются. Не понимают. И они совсем не похожи на гномов.

Тот, что ближе всех — он сидит на корточках у самого края лежанки — возвышается надо мной даже в этой позе. Широкие плечи обтянуты чёрной тканью, под которой перекатываются мышцы. Тёмно-каштановые волосы собраны в низкий хвост, челюсть — как гранитный уступ, нос с горбинкой, сломанный когда-то и сросшийся криво. На скуле — старый шрам, тонкий, белый. Глаза цвета тёмного янтаря смотрят на меня в упор, без враждебности, но и без тепла. Оценивающе.

За его спиной стоят остальные.

Огромные. Все как на подбор выше ста восьмидесяти, плечистые, с руками, которым место на стройке или в бойцовском клубе. Волосы у всех тёмные, разной длины — у кого-то собраны, у кого-то распущены, у одного коротко стрижены по бокам. На открытых участках кожи я замечаю чёрные линии — татуировки. Нет, не татуировки. Руны. Они повторяются, симметричные, вьются по предплечьям, уходят под вороты рубах, исчезают за поясами.

Их слишком много. Они заполняют комнату — не только телами, но и энергией, той самой «тёмной мужской силой», от которой у меня мгновенно пересыхает во рту. Воздух потрескивает от напряжения.

— Ты кто? — спрашивает тот, что с янтарными глазами. Голос низкий, с вибрацией, отдающейся у меня в груди.

— Я Кира, — отвечаю и обвожу взглядом остальных. — А вы, я так понимаю, не труппа бродячих артистов?

Они снова переглядываются.

Я делаю попытку сесть — тело протестует, рёбра ноют, босая ступня пульсирует болью, — но мне удаётся принять вертикальное положение. Лежанка, на которой я очнулась, оказывается грубой деревянной кроватью, застеленной шкурами. Шкуры настоящие, с мехом. Я провожу ладонью по одной — мех жёсткий, но удивительно тёплый.

Помещение — большой зал с каменными стенами. Очаг в центре, в нём догорают угли. На стенах — оружие: топоры, мечи, клинки, названия которым я не знаю. Узкие окна пропускают серый свет. Потолок теряется в тенях, но видно, что он вырублен прямо в скале.

— Человеческая женщина, — произносит другой голос, резкий, как скрежет металла. — В лесу. Одна.

Говорящий выходит вперёд. Волосы угольно-чёрные, коротко стрижены по бокам, сверху падают на глаза. Глаза — серебристые, с каким-то неестественным блеском, как расплавленный металл. Левая рука покрыта рунами до плеча. Он смотрит на меня с неприкрытой враждебностью. Челюсть сжата. Ноздри раздуваются, будто принюхивается.

— Лазутчица, — бросает он.

— Бракс, — спокойно произносит янтарноглазый, не оборачиваясь. В этом «Бракс» — предупреждение, приказ заткнуться и не рыпаться.

Тот, кого назвали Браксом, не затыкается.

— Ты сам видишь, Райгар. Она появляется из ниоткуда, в крови, в лесу, где не было ни одной человеческой души уже полгода. И от неё пахнет магией.

Я поднимаю бровь:

— От меня пахнет потом и страхом, приятель. Магией даже не пробовала душиться. Не мой бренд.

Они не понимают слов, но Бракс улавливает тон — саркастический, не испуганный — и его глаза сужаются.

Третий мужчина шагает ближе. Он чуть стройнее остальных, но это не делает его менее опасным — мышцы длинные, как у пловца, пальцы с тонкими костяшками. Пепельно-серые волосы собраны в высокий узел. Взгляд холодный, стальной, с прищуром учёного.

Он останавливается передо мной, наклоняется.

— Говори, — приказывает он.

В его тоне — нетерпение хирурга перед операцией. Я вспоминаю, как меня допрашивали в налоговой три года назад, когда я перепутала декларации. Там тоже был такой тип — вежливый, холодный, жутко компетентный.

— Меня зовут Кира. Я не знаю, как сюда попала. Я была на вечеринке, Хэллоуин, костюм, зеркало... Вы вообще что-нибудь понимаете?

Линза в его глазу вспыхивает бледно-голубым. Он несколько секунд молчит, потом кивает:

— Ты странно говоришь. Диалект, который не использовался здесь тысячу лет. Откуда ты?

Я таращусь на него:

— Это я спрашиваю: откуда вы? Где я?

— Зигфрид, — перебивает Бракс, — это ловушка. Она притворяется. Убей её, пока она не привела остальных.

— Тихо, — обрывает Райгар. Видимо, он здесь главный. Это чувствуется по тому, как замирают остальные, даже Бракс замолкает, хоть и продолжает сверлить меня серебристым взглядом.

Райгар поворачивается ко мне. Смотрит долго. Я выдерживаю его взгляд — привычка, выработанная за годы брака с мужчиной, который считал, что женщина должна опускать глаза. Я не опускаю.

— Как ты попала в дом? — спрашивает он. — Дверь была заперта. Замок зачарован. Открыть может только кровь.

— Я порезалась. — Показываю ладонь. Порез всё ещё кровоточит, тонкая алая полоса. — О ручку. Или о замок. Я не помню, всё было слишком быстро. За мной гналась какая-то тварь.

— Тварь? — оживляется ещё один мужчина, стоящий в тени у окна. Я не сразу замечаю его, хотя он огромен — просто удивительно неподвижен. Волосы с проседью, короткая борода, квадратная челюсть. Он говорит медленно, с весом: — Опиши её.

— Я не разглядела. Тени. Глаза. Вой. Оно выло, как... не знаю.

Мужчины переглядываются. Атмосфера в комнате сгущается, я чувствую это кожей — они знают, о чём я говорю, и это им не нравится.

— Морок, — коротко бросает тот, что у окна. — Морвейн знает, что она здесь.

— Или сама Морвейн её и послала, — рычит Бракс. — Я говорю — убить. Быстро. Без боли. Делай, Райгар.

Седьмой мужчина, до сих пор стоявший в самом тёмном углу зала, где свет очага не достаёт до его лица, шевелится. Движение почти неуловимое, как у кошки. Он моложе остальных — или просто выглядит моложе, что-то в линии подбородка, в том, как он держится, отдельно от всех. Чёрные гладкие волосы падают на плечи. На левой стороне лица — руны, тонкие, как кружево. Глаза — я успеваю заметить, когда он на секунду выходит из тени — фиолетовые. Фиолетовые, чёрт!

Он молчит. Просто смотрит. И от его взгляда у меня по спине бегут мурашки.

Райгар поворачивается к Зигфриду:

— Осмотри её рану. Проверь.

Зигфрид берёт мою ладонь без спроса — пальцы у него холодные, хватка точная, профессиональная. Он разглядывает порез, поворачивает мою руку к свету очага.

И замирает.

— Что там? — спрашивает Райгар.

Зигфрид поднимает на него взгляд.

— Вокруг раны — свечение. Руны. Она активировала замок кровью и даже не заметила. Кровь говорит с камнем. — Он делает паузу. — Либо она шпионка Морвейн с очень хорошей маскировкой, либо...

Он замолкает.

— Либо — что? — рявкает Бракс.

Райгар смотрит на меня. Его янтарные глаза мрачнеют, становятся почти чёрными в полумраке.

— Либо Избранная, — заканчивает Зигфрид.

Тишина. Семеро мужчин смотрят на меня так, будто я только что вышла из гроба.

— Нет, — рычит Бракс. — Невозможно. Пророчеству триста лет. Почему сейчас?

— Ведите в Грот Камня, — приказывает Райгар, не сводя с меня глаз. — Там узнаем точно.

— Если она Избранная, — медленно произносит тот, что у окна, с сединой в волосах, — то всё изменится.

— Если нет, — обрывает Бракс, — я сам сверну ей шею.

Я сглатываю. Горло пересохло. В голове проносится обрывок фразы: «Кому ты нужна в тридцать четыре, Кира?»

Кажется, нашёлся тот, кому нужна. Целых семь. Правда, один из них хочет меня убить, другой — препарировать, а третий смотрит так, будто уже видит мой труп.

Глава 3. Испытание

Меня никто не спрашивает, хочу ли я куда-то идти.

Райгар разворачивается и шагает в глубь зала, туда, где каменная стена уходит во тьму. Остальные перестраиваются вокруг меня, как конвой. Я всё ещё сижу на шкурах, босая, в рваном платье Белоснежки, с кровоточащей ладонью, и пытаюсь осознать происходящее.

Ещё час назад я стояла в саду особняка и смотрела в мутное зеркало. Ещё час назад моей главной проблемой был развод и ипотека.

— Я никуда не пойду, — говорю я. Голос звучит ровнее, чем я ожидала. — Пока мне не объяснят, что здесь происходит.

Бракс издаёт короткий смешок — не весёлый, а какой-то лязгающий.

— Пойдёшь, — говорит он. — Сама или с помощью. Выбирай.

Я смотрю на него. На его серебристые глаза, на руны, вьющиеся по левой руке до плеча, на челюсть, сжатую так, что желваки проступают под смуглой кожей. Он не шутит. Никто из них не шутит.

Я встаю.

Ноги держат плохо. Босая ступня саднит от порезов, но я заставляю себя выпрямиться. Привычка из прошлой жизни: когда страшно — расправляешь плечи. Муж ненавидел это. Говорил, что я становлюсь похожа на солдафона.

Райгар подходит к тёмному углу. За грудой какого-то хлама — бочки, свёрнутые шкуры, — дверь. Тяжёлая, деревянная. Она со скрежетом отворяется внутрь, и я чувствую запах — сырой камень, подземелье, что-то затхлое, как в старом погребе.

— Вниз, — командует Райгар.

Я не двигаюсь, потому что ноги перестали слушаться.

Мысль о том, чтобы спуститься в подвал с семью незнакомыми мужчинами — полуголыми, покрытыми рунами, с мышцами, которые перекатываются под кожей при каждом движении, — эта мысль не укладывается в голове. Час назад я была на вечеринке. Час назад моим самым рискованным решением был четвёртый коктейль.

— Она боится, — произносит кто-то. Голос мягкий, с ленцой. Тот самый, медово-рыжий. Харальд. — Ты посмотри на неё. Дрожит.

— Пусть боится, — обрубает Бракс.

Они говорят обо мне так, будто я — экспонат. Я перевожу взгляд с одного лица на другое и не нахожу ни сочувствия, ни понимания — только оценивающие взгляды. Мужские. Голодные.

И тут до меня доходит.

Семь мужиков, огроменных, взрослых, в лесу одни. И смотрят они на меня как-то странно, не только со злобой. Взгляды сальные, полные подтекста. Разорванное платье сразу кажется недостаточной преградой для внимательных глаз. Да и чего уж скрывать: есть в этом хэллоуинском наряде нечто, явно намекающее на секс-шоп. Не столь откровенно, но всё же.

А если?..

Вот что я сделаю? Да ничего. Я и с одним-то не справлюсь. И бежать некуда.

Я обвожу их взглядом — все семеро смотрят на меня. Даже тот, фиолетовоглазый, что прятался в тенях. Теперь он стоит чуть ближе, и его взгляд — тяжёлый, неподвижный — заставляет меня вспомнить, как смотрел мой первый парень перед тем, как впервые поцеловать. Только сейчас страшнее, потому что их семеро, и каждый — воплощение мужской силы, от которой у меня пересыхает в горле.

Я опускаю глаза. Зря. Взгляд упирается в обнажённую грудь Бракса — в руны, что вьются по рёбрам и исчезают под поясом штанов. Его кожа блестит в свете очага. Он стоит, дышит ровно, и мышцы живота напрягаются при каждом вдохе.

Отвожу взгляд — натыкаюсь на Зигфрида. Тот закатал рукава до локтей, обнажив предплечья — жилистые, с длинными пальцами. Он перехватывает мой взгляд и улыбается уголком губ — не тепло, а скорее с холодным любопытством.

— Что, нравится? — тихо спрашивает он.

Я вспыхиваю. От стыда, от злости, от того, что он прав — я смотрела, и он заметил.

— Я просто пытаюсь понять, куда меня тащат.

— Вниз, — повторяет Райгар.

— А если я не хочу?

Он разворачивается ко мне всем корпусом. И вдруг оказывается слишком близко — я не заметила, когда он успел шагнуть. Его руны, чёрные на смуглой коже, едва заметно светятся. От него пахнет дымом, гарью и чем-то ещё — звериным, мускусным, отчего колени слабеют.

— Хочешь, — говорит он. Не спрашивает. Констатирует. — Я вижу, как ты смотришь.

Я открываю рот — возразить, оттолкнуть, сказать что-то колкое, — но слова застревают в горле. Потому что я действительно смотрю. На его шею, где бьётся жилка. На ключицы, выступающие над воротом рубахи. На шрам, который тянется от скулы к челюсти.

Он не красив. Никто из них не красив в привычном, человеческом смысле. Они — другие. Как дикие звери. Как лесной пожар. На них смотришь не чтобы любоваться, а чтобы понять, насколько близко можно подойти, прежде чем сгореть.

— Идём, — говорит Райгар и первым шагает в темноту подвала.

Я иду. Не потому что хочу. Потому что остаться наверху одной — ещё страшнее. Потому что Бракс снова встаёт у меня за спиной, и его дыхание греет мне затылок. Потому что Харальд, проходя мимо, наклоняется и шепчет:

— Там, внизу, теплее.

И подмигивает.

Мы спускаемся в подвал — обычный, с земляным полом и полками вдоль стен, заставленными какими-то мешками и бутылями. Пахнет плесенью и сушёными травами. Потом — ещё одна дверь, каменная арка, и за ней начинается спуск.

Переходы узкие, грубо вырубленные в скале. Я касаюсь стены плечом — камень влажный и ледяной. Платье Белоснежки липнет к телу. Я замёрзла и одновременно горю — от стыда, от близости этих мужчин, от того, что моё тело реагирует на них помимо моей воли. Соски твердеют под тонкой тканью, и я молюсь, чтобы никто не заметил.

Они идут вокруг меня — впереди, сзади, с боков. Семь теней. Семь источников жара в ледяном коридоре. Их шаги звучат глухо, как удары сердца. И я чувствую их взгляды на своих голых плечах, на том месте, где платье порвалось и обнажило бедро.

— Она пахнет страхом, — произносит кто-то сзади. Кажется, Бракс.

— И женщиной, — добавляет другой голос, моложе. Тот, с фиолетовыми глазами? Нет, он молчит. Харальд?

— Хватит, — обрывает Райгар.

Но они не перестают глазеть. Я знаю это, даже не оборачиваясь, чувствую кожей.

И мне страшно. Дико, первобытно страшно — как не было, когда за мной гналась тварь. Тогда я просто бежала. Сейчас я иду добровольно в темноту в окружении семерых хищников, и каждый из них смотрит на меня так, будто я — первая женщина за многие годы.

Возможно, так и есть.

Я сглатываю. В горле песок, сердце колотится как бешенное. Я пытаюсь думать о чём-то рациональном — о том, что они не причинили мне вреда, что они подчиняются Райгару, что я нужна им живой, бог знает зачем, — но тело не слушается разума. Тело помнит: мужчина, темнота, неизвестность. Тело помнит, как муж хватал меня за запястье в ночных ссорах, и хотя здесь всё иначе, инстинкт один и тот же.

Бежать. Или замереть.

Я заставляю себя идти.

Мы спускаемся глубже. Воздух меняется — становится плотнее, тяжелее. Свет впереди разгорается — не факелы, а что-то живое, пульсирующее, как сердце. Я смотрю вперёд и вижу своды пещеры, и в центре неё — камень.

Огромный. Чёрный. Пульсирующий изнутри золотым светом.

Он не похож на алтарь. Никаких ступеней, никакой резьбы. Просто глыба чёрного, почти идеально гладкого минерала, высотой мне по грудь. Он стоит вертикально, как монолит, и внутри него, глубоко под поверхностью, медленно пульсирует свет. Ритмично. Как сердцебиение.

Я останавливаюсь. От изумления ноги просто перестают слушаться.

— Что это? — Мой голос звучит глухо, пещера съедает звук.

— Камень Прародителей, — произносит седой мужчина, тот, что говорил о мороке. Голос у него низкий, обволакивающий. — Сердце горы. Он был здесь до нас. До людей. До всего.

Я смотрю на камень. Он пульсирует. И я чувствую эту пульсацию кожей, как низкую басовую ноту на концерте, которую не слышишь ушами, а ощущаешь где-то в груди.

— Коснись его, — говорит Райгар.

— Зачем?

— Если ты Избранная, камень ответит. Если нет — останешься жива и уйдёшь.

Это «останешься жива» звучит как-то очень зловеще. Я перевожу взгляд на Бракса — он смотрит на меня с холодным ожиданием. На Зигфрида — тот наблюдает как учёный за лабораторной мышью. На Райгара — его лицо нечитаемо.

Ну нет. Этот сюр затянулся. Таких реалистичных галлюцинаций просто не бывает.

Я медлю, мужчины смотрят на меня в упор.

— А если откажусь?

— Тогда будем ждать, — говорит Райгар. — Камень всё равно узнает. Рано или поздно.

Я не спрашиваю, что значит «узнает». Не хочу разбираться.