Попаданка и семь гномов
- -
- 100%
- +
Делаю шаг.
Каменный пол под ногами гладкий, истёртый. Я приближаюсь к монолиту, и пульсация внутри него становится чаще, словно сердце ускоряет ритм.
Ничего не понимаю. Ни кто эти мужчины, ни что это за место, ни почему и как я оказалась здесь. Единственное, что знаю точно: они верят в то, что говорят. И это пугает сильнее всего.
— Просто коснись, — повторяет Райгар. — Ничего не бойся.
Я протягиваю руку.
Ладонь дрожит. Порезанная, с засохшей кровью, она выглядит чужой в этом мертвенном свете. Я на секунду замираю, глядя на чёрную поверхность, и где-то в глубине камня вижу своё отражение — искажённое, размытое, с распущенными волосами и диким ошалелым взглядом. Белоснежка, мать твою.
— Давай, — рычит Бракс. — Чего ты ждёшь?
И вот тут во мне что-то ломается.
Не страх. Не отчаяние. Злость. Чистая, горячая злость на них — на этих огромных, уверенных в себе мужчин, которые тащат меня по подземельям, отдают приказы, угрожают. На мужа, который шесть лет твердил, что я никчёмная. На жизнь, которая довела меня до точки, где единственным приключением за десятилетие стал развод.
Я касаюсь камня.
И мир взрывается.
Пламя вырывается из монолита — ослепительное, белое с золотыми прожилками. Оно не обжигает меня, но я чувствую его мощь и ярость. Оно охватывает камень, взлетает под своды пещеры, освещая каждый угол. Я вижу потрясённые лица, благоговейные и испуганные. Вижу свою ладонь, всё ещё прижатую к камню, и вокруг неё вьются золотые нити, как змейки света.
Пламя опадает. Пульсация замедляется, входит в ровный ритм.
Я отдёргиваю руку. Отступаю на шаг.
В пещере тишина. Слышно только, как капает вода где-то в дальнем углу.
— Избранная, — произносит Райгар. В его голосе нет торжества. Что-то другое. Тяжесть. — Камень признал её.
Я смотрю на свою ладонь. Порез всё ещё там, кровь всё ещё запеклась, но теперь по краям раны мерцает золотистый свет. Медленно гаснет, впитывается в кожу.
— И что это значит? — спрашиваю я. В горле пересохло, голос сиплый. — Что со мной будет?
Райгар наконец смотрит на меня, не оценивающе, а прямо. В его янтарных глазах что-то меняется.
— Пока — ничего. Останешься здесь. Под защитой клана.
— Я не хочу оставаться! Я хочу домой. Я хочу понять, что происходит. Что это за место? Почему я здесь? Как мне вернуться?
Он молчит.
— Райгар!
Он разворачивается и идёт к выходу из пещеры.
— Завтра, — бросает через плечо. — Завтра я отвечу на твои вопросы. Сегодня тебе нужно отдохнуть.
— Я не устала! Я хочу ответов сейчас!
Но он уже уходит. За ним — седой, тот, что говорил о мороке. Он задерживает на мне взгляд — не сочувственный, нет, скорее, оценивающий. Так смотрят на незнакомое оружие: пригодится или пора выбросить? Потом — фиолетовоглазый. Он скользит мимо, даже не повернув головы, но я чувствую его присутствие кожей — как холодок от открытой двери. За ним — Зигфрид. Он останавливается на секунду, берёт мою ладонь, ту, что касалась камня, и подносит ближе к свету. Разглядывает золотистое свечение, затухающее в линиях пореза.
— Интересно, — бормочет он. И уходит, качая головой.
Я остаюсь в пещере. Со мной — Харальд и тот, с пепельными волосами, имени которого я не знаю. Его светлые пряди собраны в небрежный узел, из которого выбились пряди. Он смотрит на меня иначе, чем остальные. Не как на угрозу. Не как на экспонат. Как на задачу, которую нужно решить.
— Идём, женщина, — говорит он. Голос у него низкий, с хрипотцой. — Выберем тебе нору.
Мы поднимаемся обратно. Коридоры, ступени, снова коридоры. Руны на стенах гаснут за нашими спинами, и тьма наступает на пятки. Я иду и чувствую, как адреналин понемногу отпускает, оставляя после себя дрожь в коленях и пустоту в животе. Я Избранная. Какая-то нелепая, невероятная Избранная в рваном платье Белоснежки и с одной туфлей.
Когда мы выходим в зал с очагом, там уже все. Спорят.
Голоса разносятся по каменному мешку, отскакивают от стен, мешаются с треском догорающих углей. Я не сразу понимаю, о чём речь, — слова накладываются друг на друга, как радиопомехи.
— ...в моей комнате есть засов, — говорит Зигфрид, и в его тоне сквозит плохо скрытое раздражение. — Это логично.
— Логично? — Бракс хмыкает. — Ты будешь резать её всю ночь. Во имя науки.
— Хотя бы во имя науки. Не во имя похоти.
Бракс шагает к нему — одно движение, плавное, как у хищника, — и между ними вклинивается Харальд.
— Так. — Он поднимает ладони, и его лисья улыбка могла бы разрядить что угодно, но не сейчас. — Она гостья, а не кость, которую нужно делить.
— Вот именно — гостья, — рычит Бракс. — Гостья, которая активировала камень. Ты хоть понимаешь, что это значит?
— Понимаю, — тихо говорит седой. — Именно поэтому её нужно защитить. В том числе от нас самих.
Повисает тишина.
Я стою у входа, всё ещё босая, всё ещё в рваном платье, и чувствую, как воздух в комнате сгущается. Они говорят обо мне так, будто я глухая. И в этом есть что-то унизительное. И что-то... будоражащее.
— Она будет в комнате Кейрана, — произносит Райгар.
Все головы поворачиваются к нему.
— Почему? — В голосе Бракса вызов.
— Потому что у него единственного есть засов с внутренней стороны. И потому что он единственный, кто не спорит.
Я перевожу взгляд на фиолетовоглазого. Он стоит у окна, всё там же, где стоял час назад. Его лицо не выражает ничего — ни согласия, ни протеста. Но желваки на скулах напрягаются. Один раз. Коротко. И исчезают.
— Ты серьёзно? — Это уже Зигфрид. — Кейран? Он даже говорить с ней не станет.
— Ему и не нужно говорить, — отвечает Райгар. — Ему нужно запереть дверь и не открывать до утра.
Кейран молчит. Смотрит на меня — долгий, неподвижный взгляд фиолетовых глаз, от которого мурашки бегут по позвоночнику. Не страх. Что-то другое. Что-то, чему я пока не знаю названия.
— Хорошо, — произносит он. Голос тихий, низкий, без интонаций. — Пусть спит в моей.
Он отворачивается и уходит — не в комнату, а куда-то в темноту зала, туда, где свет очага не достаёт до стен. Я смотрю ему вслед и чувствую, как внутри закручивается странный узел — из обиды, что меня распределяют, как багаж, и из облегчения, что не к Браксу. Не к Зигфриду. К тому, кто хотя бы не смотрит на меня как на мясо.
Хотя... кто знает, как он смотрит? Я не успела разобрать.
— Я провожу, — говорит Харальд.
Комната оказывается в дальнем конце коридора. Узкая дверь, обитая металлическими полосами, массивная, как весь этот дом. Харальд толкает её плечом, она поддаётся с неохотным скрипом, и мы заходим внутрь.
Комната Кейрана небольшая и... пустая. Никаких шкур на стенах. Никакого оружия. Только кровать, стол, кувшин с водой. И запах. Тонкий, почти неуловимый — что-то пряное, тёмное, как дым от можжевельника. Я вдыхаю его и чувствую, как по телу растекается непрошеное тепло.
Харальд останавливается у двери. Я думала, он уйдёт сразу, но он медлит — опирается плечом о косяк и смотрит на меня. Его зелёные, чуть раскосые глаза блестят в темноте.
— Засов, — говорит он. — Видишь? С внутренней стороны.
— Вижу.
— Запрись.
Я поднимаю бровь:
— От кого?
Он улыбается. Медленно. Как кот, который знает, где лежит сметана.
— Мы слишком долго живём одни, — продолжает он, и его голос сползает до шёпота. — Слишком долго без женщины. Я не ручаюсь за братьев.
Я чувствую его близость, его тепло, его взгляд, который медленно скользит по моему лицу, по шее, по голым плечам. Он не прикасается. Но я ощущаю этот взгляд почти физически — как поглаживание, как дыхание на коже.
— Ты для нас — как вода в пустыне. Как огонь в ледяной ночи. А мы, поверь, очень, очень хотим пить, — шепчет он.
Он наклоняется ближе. Я не отшатываюсь. Его губы почти касаются моего уха.
— Запри дверь, Кира. Запри и не открывай до утра.
Он выпрямляется, подмигивает — как ни в чём не бывало, будто не он только что заставил моё сердце биться вдвое быстрее, — и выскальзывает в коридор. Дверь закрывается. Я слышу его шаги, лёгкие и пружинистые, удаляющиеся в сторону зала.
Опускаю засов. Металл лязгает тяжело, глухо. Остаюсь одна в чужой комнате, в чужом доме, в окружении семи незнакомцев.
Сажусь на кровать. Шкуры пахнут можжевельником. Моё тело всё ещё дрожит — не от холода. От слов Харальда. От его близости. От того, как он смотрел.
Что со мной будет?
Где-то за каменными стенами, снова раздаётся вой. Ближе, чем прежде. Настойчивее.
Глава 4. Зигфрид
Я чую её даже через дверь комнаты Кейрана. Стою в коридоре, как идиот, с миской воды в одной руке и чистой тканью для перевязки в другой, и не могу заставить себя постучать.
Семь лет мы не видели ни одной женщины — ни человеческой, ни грим'дарской, никакой. Семь лет я жил среди запахов мужского пота, раскалённого металла из кузни Торвальда, сушёных трав, которые сам же и собирал для лекарств. Я привык. Я убедил себя, что это нормально — не чувствовать ничего, кроме привычного набора нот: дым, железо, кожа, плесень подвала.
А теперь эта женщина. Она пахнет так, что у меня пересыхает в горле.
Я не стучу, разворачиваюсь и ухожу в лабораторию. Дверь хлопает за мной громче, чем нужно, и всё мужское население дома знает: Зигфрид зол. Или напуган. Или и то и другое.
В лаборатории пахнет травами и спиртовой настойкой, которую я гоню из корня горькой лозы. Привычный запах. Успокаивающий. Я ставлю миску на стол — вода плещет через край, заливает мои заметки, — и сажусь на табурет.
В тишине слышно, как в зале переговариваются Бракс и Ульрик. Слов не разобрать, но тон натянутый. Ещё бы. Вчера в нашем доме появилась женщина, да ещё и активировала Камень Прародителей. И никому не пришло в голову спросить её, хочет ли она здесь быть.
Хотя какая разница? Она здесь. И я не знаю, что с этим делать.
Достаю инструменты — скальпель, пинцет, ступку для растирания трав, — раскладываю перед собой. Руки заняты, но мысли всё равно возвращаются к ней. Вчера я смотрел на неё не как лекарь на пациента, а как мужчина на женщину. Ключицы выступают над вырезом платья, острые, почти птичьи. Запястья тонкие. Рёбра просвечивают сквозь ткань — она худая, но не болезненно, а так, как худеют от нервного истощения.
И при этом она дерзила. Браксу!
Когда он рыкнул на неё, она не съёжилась, не заплакала, не стала умолять. Она подняла бровь и сказала что-то про «не мой бренд». Я не понял половины слов, но интонацию уловил. Сарказм.
Это... интересно.
Я ловлю себя на мысли, что улыбаюсь. И тут же стираю улыбку с лица.
Хватит.
За дверью — шаги. Лёгкие, неуверенные.
Я не выхожу.
Пусть Харальд с ней возится. Или Бракс. Или кто угодно, у кого хватит духу смотреть ей в глаза и делать вид, что мы — нормальные мужчины, способные на простую человеческую вежливость. У меня не хватит.
Но через десять минут в дверь лаборатории стучат, и я слышу голос Райгара:
— Зигфрид, осмотри её. Рана всё ещё кровит.
Я открываю. Она стоит за его плечом — всё в том же платье, с засохшей кровью на подоле, с волосами, сбившимися в колтуны. Бледная. Глаза обведены тенями — она явно плохо спала. И смотрит на меня с ожиданием.
— Заходи, — говорю я и отхожу в сторону.
Она заходит. Райгар остаётся снаружи.
В лаборатории она кажется ещё меньше, чем в зале. Мои инструменты, мои склянки, мои схемы — она смотрит на всё это с тем же выражением, с каким смотрела на Камень: настороженно, но без страха. Ей любопытно.
— Садись, — я киваю на табурет.
Она садится. Протягивает мне ладонь — порезанную, со следами засохшей крови. Я беру её руку. Кожа тёплая, мягкая, никаких мозолей — она не работала руками, не держала оружия, не стирала бельё в ледяной воде.
Я промываю рану. Вода в миске розовеет.
— Ты лекарь? — спрашивает она.
— В некотором роде.
— В каком именно роде?
Я поднимаю на неё взгляд:
— В том, в котором вправляю вывихи, зашиваю раны и ампутирую конечности, когда уже ничего нельзя исправить. Достаточно?
— Впечатляет, — говорит она без тени сарказма. — Я для тебя экспонат?
— Ты для меня — неизвестная переменная. А я терпеть не могу неизвестные переменные.
Я перехватываю её запястье, поворачиваю руку к свету. Золотистое свечение почти угасло, осталась только тонкая линия пореза — заживает быстрее, чем должна. Камень Прародителей запустил в ней что-то, чего я пока не понимаю.
— Кира, — говорит она.
— Я знаю.
— Откуда?
— Ты вчера повторяла это раз десять.
Она фыркает.
Я заканчиваю перевязку. Закрепляю ткань вокруг ладони — аккуратно, плотно. Отпускаю её руку. И тут мой взгляд падает ниже.
На подоле платья, у бедра, ткань пропитана кровью. Не старой, засохшей, а свежей — яркой, алой. Она сочится сквозь прореху в рваном шёлке.
— У тебя ещё рана, — говорю я. — На бедре.
Она опускает взгляд, будто забыла.
— А, это я упала. Ерунда.
— Ерунда — это царапина. Кровотечение — не ерунда. Покажи.
Она колеблется. Я вижу, как напрягаются её плечи. Она не хочет задирать платье передо мной, и я её понимаю. Но если туда попала инфекция, будет хуже.
— Я не кусаюсь, — говорю я. — И у меня есть спиртовая настойка. Жжёт, но обеззараживает.
Она выдыхает. Потом берётся за край платья и тянет вверх.
Ткань ползёт по бедру — медленно, неохотно. Открывается колено, потом кожа выше, бледная, с синяком, расцветающим на внутренней стороне. А над синяком — порез. Неглубокий, но длинный, от колена вверх, край неровный, как от острого камня или ветки.
Я наклоняюсь.
В лаборатории тихо. Свет пульсирует медленно, как дыхание. Я беру чистую ткань, смачиваю в настойке и подношу к ране.
— Будет щипать, — предупреждаю я.
— Ничего.
Я прижимаю ткань. Она вздрагивает, но не издаёт ни звука. Только пальцы сжимаются в кулак на колене. Я провожу по порезу — медленно, от края до края. Смываю кровь. Кожа под ней горячая, гладкая. Мои пальцы движутся выше, чем нужно, задерживаются на внутренней стороне бедра — там, где синяк наливается сиреневым.
Я чувствую тепло её тела.
Она не двигается.
Я поднимаю взгляд. Она смотрит на меня. В её глазах нет страха. Что-то другое. Что-то, отчего у меня внутри всё сжимается в тугой узел.
— У меня там тоже рана? — спрашивает она. Голос чуть ниже, чем минуту назад. — Или ты просто задержался?
Я убираю руку.
— Проверяю, нет ли скрытых повреждений.
— И как?
Я беру бинт. Отрываю полосу — резче, чем нужно.
— Жить будешь.
Она не отводит взгляда. Обрабатываю порез, накладываю чистую ткань, фиксирую повязку вокруг бедра — быстро, профессионально, без единого лишнего касания. Или почти без единого.
— Ещё что-то? — спрашиваю я.
— Нога.
— Какая?
— Левая. Ступня. Я бежала без туфли.
Я опускаюсь на корточки. Она ставит ногу на моё колено. Босая ступня, узкая, с длинными пальцами, вся в порезах и ссадинах. Пятка сбита. Под ногтями — грязь. Я беру её за щиколотку — осторожно, почти нежно. Она не вырывается.
Я смываю грязь. Достаю пинцет, вытаскиваю мелкую занозу, застрявшую в порезе. Она шипит сквозь зубы.
— Терпи, — говорю я.
— Терплю.
В её голосе — усмешка. Горькая, но живая.
Я заканчиваю. Обрабатываю царапины, накладываю повязку. Отпускаю её ногу. Поднимаюсь.
Она всё ещё смотрит на меня. Подол платья задран до середины бедра — она не поправила. Волосы спутаны, на щеке — след от пореза, которого я раньше не заметил. И при этом она сидит на моём табурете так, будто это трон.
— Ты смотрел на меня не как лекарь, — говорит она тихо.
Я молчу. Потому что она права.
— Это проблема? — спрашивает она.
— Да, — отвечаю я.
И выхожу из лаборатории быстрее, чем нужно.
Глава 5. Утро
Дверь за Зигфридом закрывается. Я рада, что он ушёл и перестал жечь воздух своим напряжением.
Остаюсь в лаборатории одна, спускаю ноги на пол. Камень холодит пятки — одна перевязана, вторая босая, — но это хотя бы отрезвляет. В голове — туман из недосыпа, голода и семи мужчин, каждый из которых смотрит на меня так, будто я последняя женщина на земле. Возможно, для них так и есть.
За дверью лаборатории шум, звон посуды. Низкий голос Бракса, перекрывающий остальные:
Я выхожу в коридор.
Дом изменился. Вчера это была крепость — тёмная, настороженная, ощетинившаяся оружием по стенам. Сегодня это жилой дом. Через узкие окна-бойницы льётся утренний свет — серый, разбавленный туманом. Где-то капает вода. Пахнет дымом очага, разогретым жиром и чем-то ещё — сладковатым, зерновым. Каша? Мой желудок сжимается с такой силой, что я хватаюсь за стену.
В зале — все семеро.
Очаг горит ярче, чем вчера, и в его свете я впервые вижу их не как тени, а как... домочадцев? Слово не подходит. Слишком они огромные для «домочадцев». Но в утреннем свете, за столом, они выглядят иначе.
Ульрик сидит у огня и точит нож — длинный, изогнутый, с рукоятью, обмотанной кожей. Движения размеренные, медитативные: вжик-вжик, вжик-вжик. Его седые волосы собраны в низкий пучок, руны на предплечьях тускло светятся в такт движениям. Он не смотрит на клинок — он смотрит сквозь него, куда-то в глубину огня.
Торвальд стоит у стола, раскладывает посуду, хмурится.
Кейран — тень у окна. Он не занят ничем. Просто стоит, сложив руки на груди, и смотрит в лес. Его фиолетовые глаза полуприкрыты, но я чувствую: он замечает всё.
Харальд хлопочет у очага, помешивает что-то в подвесном котелке и насвистывает сквозь зубы. Мелодия простая, почти детская. Он в одних низко сидящих штанах, и руны на его рёбрах — те самые, что вчера я разглядывала в темноте, — светятся при каждом движении. Волосы, медово-рыжие, растрёпаны после сна. Он первый замечает меня.
— О! — Он поднимает деревянную ложку, как дирижёрскую палочку. — Спящая красавица проснулась. Садись, Кира. Каша почти готова.
Я стою в дверях, потому что не знаю, куда сесть. За столом — грубо сколоченным, длинным, на десять персон, — уже сидят Райгар, Бракс и Зигфрид. Последний не смотрит на меня. Совсем. Его взгляд упёрт в кружку с чем-то дымящимся, и он изучает содержимое кружки так, будто это древний манускрипт.
— Садись, — повторяет Харальд, кивая на свободное место. — Пока Бракс не съел всё.
Я сажусь. Место оказывается напротив Зигфрида. Идеально.
Харальд ставит передо мной миску. Глиняную, щербатую по краю, но чистую. В миске — каша. Серая, грубая, с вкраплениями чего-то тёмного — не то ягод, не то орехов. Пахнет зерном, дымом и чуть-чуть мёдом. Я беру ложку — деревянную, вырезанную вручную, — и заставляю себя не наброситься на еду. Первая ложка обжигает язык. Вторая — рай.
— Вкусно, — говорю я с набитым ртом.
Харальд сияет:
— Слышали, парни? Вкусно. Я говорил, что умею готовить.
— Ты умеешь не отравить, — поправляет Бракс. — Это не одно и то же.
Зигфрид молча пододвигает мне кружку с водой. Не глядя. Просто пододвигает — и всё. Я беру кружку, наши пальцы не встречаются, но воздух между ними на секунду сгущается. Я замечаю, что его рука чуть дрогнула.
— Спасибо, — говорю я.
Он кивает. Коротко. Скупо. И снова утыкается в свою кружку.
Райгар кладёт ложку на стол. Звук получается весомый, как точка в конце предложения.
— Мы уходим на промысел, — говорит он. — Шахта, кузня, охота. Дом остаётся без защиты.
— Я остаюсь, — говорит Бракс.
— Нет, — спокойно отвечает Харальд, помешивая кашу.
— Почему это нет?
— Потому что ты её напугаешь. Или убьёшь. Или и то и другое, именно в таком порядке.
Бракс разворачивается к нему — медленно, как танк, наводящий орудие.
— Я не собираюсь её убивать.
— О, отлично. Значит, просто напугаешь. Это меняет дело.
— Я сказал — я остаюсь.
— А я говорю — останется тот, кто сможет её защитить, а не тот, кто больше всех хочет остаться.
— Вы разбудите мёртвых своими воплями, — подаёт голос Ульрик от очага, не поднимая глаз от ножа.
— Мёртвые уже проснулись, — замечает Зигфрид в кружку. — Они просто сидят тихо и слушают этот балаган.
— Возьмём девчонку с собой, вот и всё, — предлагает Ульрик.
Я перестаю жевать. Поднимаю глаза:
— Вы из-за меня? Я одна останусь. Не сбегу, честное слово. Мне ведь некуда идти.
Семь голов поворачиваются ко мне. Даже Кейран отрывается от окна.
— Ты не знаешь, что там, в лесу, — говорит Райгар. — Оставлять тебя одну опасно.
— Я не хочу, чтобы вы спорили обо мне, будто меня здесь нет. Я не вещь. А ещё я хочу понять, как вернуться домой.
Тишина. Харальд перестаёт помешивать кашу. Ульрик замирает с ножом в руке. Даже очаг, кажется, трещит тише.
Райгар смотрит на меня долго. Потом кивает:
— Остаюсь я. Обучу её правилам дома. После обеда меня сменит Бракс.
Бракс издаёт звук — нечто среднее между рыком и смешком.
— После обеда. Значит, я должен охотиться до обеда, а потом приползти домой и нянчиться с женщиной?
— Ты хотел остаться, — пожимает плечами Райгар. — Я даю тебе такую возможность.
— После обеда.
— Да. Когда она будет сыта, одета и в курсе, как не умереть в этом доме. Тогда я уйду в шахту, а ты останешься. И я надеюсь, ты не заставишь меня жалеть об этом решении.
Бракс смотрит на него. Потом на меня. Его серебристые глаза вспыхивают — не злобой, чем-то другим. Азартом? Ожиданием? И он кивает:
— Хорошо.
И улыбается. Впервые за всё время — не лязгающий оскал, а настоящая улыбка, от которой у меня внутри что-то обрывается и падает в пятки.
— Что ж, — говорит Харальд, разливая остатки каши по мискам. — День обещает быть интересным.
— День обещает быть долгим, — поправляет Зигфрид.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.