- -
- 100%
- +
Клер снова пересчитала двери.
Теперь их было одинаковое количество.
Она открыла на телефоне старый план поместья, сохранённый Оливером. Парадный холл должен был заканчиваться сразу за лестницей. На его месте находились ещё две галереи и арка, ведущая во внутренний двор. Клер решила, что схема устарела, однако дата последней реставрации стояла всего пять лет назад.
Корвен-холл не выглядел перестроенным. Он выглядел так, будто сам выбирал, какую часть себя показывать.
Бал Старых Домов проводили ежегодно со дня отмены монархии. Когдато аристократы Вельмории собирались здесь, чтобы приносить присягу королю. Теперь они собирались, чтобы уверять друг друга, что утрата официальной власти ничего не изменила.
Маски появились после первых республиканских выборов. По официальной версии — как символ равенства семей перед новым законом. На старых фотографиях Клер видела другое: министры, судьи и промышленники скрывали лица, чтобы на следующий день отрицать заключённые здесь соглашения. Традиция пережила людей, которым была нужна.
Сегодня маски обозначали не тайну, а принадлежность. Серебряные носили семьи, служившие прежней короне. Золотые — те, кто финансировал восстановление страны после падения монархии. Чёрные не объясняли никому. Их было всего несколько, и перед владельцами таких масок гости освобождали дорогу сами.
Клер получила серебряную вместе с приглашением, хотя её семья никогда не входила в списки аристократии. Это было ещё одно решение Леона, принятое за неё и понятное всем присутствующим, кроме неё самой.
В большом зале под хрустальными люстрами кружились маски. Оркестр играл на балконе. У стен висели знамёна семей, чьи титулы сохранились только в светской хронике, но банковские счета и связи пережили несколько правительств.
Клер узнала многих гостей с аукциона.
Здесь они не прятались так тщательно.
— Я начинаю распознавание, — сказал Оливер в наушнике. — Не смотри прямо на
каждого, кого называю. Теодор Верн, у колонны слева. Чёрная маска, серебряная
трость.
Клер взяла бокал воды у проходившего слуги и повернулась к оркестру.
Теодору Верну было около пятидесяти. Худой, безупречно прямой, он слушал пожилую женщину так внимательно, будто та диктовала завещание. Его семья владела старейшим нотариальным и наследственным архивом страны. Через контору Верна проходили брачные договоры, разделы собственности и последние воли тех самых людей, которые сейчас танцевали под люстрами.
— Он знает, кому принадлежит Греймонт, — продолжил Оливер. — И кому будет
принадлежать после смерти нынешних владельцев.
Теодор поднял глаза.
Несмотря на расстояние, посмотрел точно на Клер.
— Кажется, он услышал, — прошептала она.
— С такого расстояния невозможно.
Верн вежливо наклонил голову.
Клер ответила тем же.
— Доктор Эстер Нолл, — сообщил Оливер. — Справа от рояля. Глава института
Нолл. Закрытая психиатрия, государственные контракты, три иска от семей
пациентов — все отклонены.
Эстер была одета в белое. Маска закрывала только глаза, оставляя открытым спокойное, почти неподвижное лицо. Она не участвовала в разговоре вокруг себя, а наблюдала за собеседниками, отмечая жесты и реакции. Когда один из мужчин рассмеялся, Эстер улыбнулась на мгновение позже, словно воспроизвела правильный ответ.
— Марек Дорн, — сказал Оливер. — У лестницы. Его трудно не заметить.
Дорн действительно выделялся. Высокий, широкоплечий, с коротко остриженными волосами и узким шрамом у виска, он стоял спиной к стене, откуда видел оба выхода. Корпорация Дорна обеспечивала охрану правительственных объектов и продавала технику в страны, где официально не вела дел. Пока остальные гости наслаждались балом, Марек оценивал помещение как будущую зону боя.
Он заметил брошь Клер.
Его взгляд задержался на ней, затем переместился к Оливеру. Уголок рта едва заметно приподнялся.
— Он понял, — сказала Клер.
— Невозможно определить передатчик просто взглядом.
— Сегодня ты слишком часто употребляешь слово «невозможно».
— Потому что окружающие ведут себя невежливо по отношению к физике.
Марек отделился от стены и направился к ним.
Оливер перестал улыбаться.
— Госпожа Даллен, — произнёс Дорн. Голос был низким и сухим. — Я ожидал, что
на балу вы будете задавать вопросы, а не вести трансляцию.
Клер не коснулась броши.
— Вы переоцениваете мои украшения.
— Обычно люди недооценивают технику, пока она не отказывает в нужный
момент.
— Ваша корпорация построена на этом рекламном слогане?
Марек посмотрел на Оливера.
— Передатчик расположен правильно для звука и плохо для постоянного
изображения. Во время танца ткань и чужие тела перекроют сигнал. Увеличьте
мощность — обнаружит охрана. Оставите как есть — потеряете связь в центре
зала.
— Спасибо за консультацию, — сказал Оливер. — Пришлите счёт.
— Я не консультирую. Я оцениваю, насколько человек подготовлен к последствиям
собственных решений.
— И насколько подготовлены мы?
Марек снова посмотрел на Клер. Не на платье или маску — на руки, положение ног, расстояние до ближайшей двери.
— Вы подготовились к той опасности, которую способны представить. Это редко
помогает против настоящей.
— Знаете о ней больше нас?
— Почти всегда.
Он произнёс это без хвастовства. Простая уверенность человека, привыкшего приезжать туда, где остальные уже перестали верить в безопасность.
— Вы были на «Красной печати»? — спросила Клер.
— Нет.
— Но знаете, что там произошло.
— Теперь знает весь зал. Меррик дорого заплатил не за перстень, а за то, чтобы
каждый запомнил, кому он его отдал.
— Зачем?
— Спросите у него. — Марек сделал шаг назад. — И смените частоту передатчика.
Вашу слышно даже без оборудования.
Он вернулся к лестнице.
— Он блефовал, — прошептал Оливер.
— Ты уверен?
— Нет. И это меня оскорбляет.
— Клер.
Селеста Коррен подошла сзади. На ней была золотая маска, похожая на языки пламени. Светлые волосы свободно лежали на плечах; сегодня она выглядела не благотворительницей, а женщиной, чья семья когда-то могла приказать закрыть городские ворота.
— Я надеялась, что вы передумаете, — сказала она.
— Поэтому пришли сами?
— Леона опасно оставлять без наблюдения.
— Вы говорите о хозяине бала или о непослушном ребёнке?
— Разница меньше, чем вам кажется.
Селеста посмотрела на Оливера. Он подошёл и представился. Она не протянула руку, ограничившись кивком.
— Вы хорошо подготовились, господин Нокс.
— К балу?
Её взгляд на мгновение коснулся броши Клер.
— К последствиям.
Прежде чем Оливер ответил, к ним присоединился Теодор Верн.
— Леди Коррен, вы скрываете от нас самого обсуждаемого гостя вечера.
Его голос был мягким и бесцветным. Он поцеловал воздух над рукой Селесты, затем повернулся к Клер.
— Теодор Верн. Моя контора несколько раз пыталась пригласить вас на работу,
госпожа Даллен.
— Впервые слышу.
— Предложения не дошли до вас. Редакторы считали, что вы плохо переносите
ограничения.
— Они были правы.
— Поэтому вы здесь.
Теодор произнёс это как вывод из многолетней истории, а не из короткого знакомства.
— Ваша семья давно живёт в Греймонте? — спросил он.
— Вы владеете наследственным архивом. Вам виднее.
— Именно поэтому и спрашиваю. Иногда человек интереснее своей родословной.
Он не стал ждать ответа. Отошёл, когда Эстер Нолл направилась к ним.
— Не обращайте внимания, — сказала она Клер. — Теодор превращает знакомство
в перепись населения.
Вблизи её глаза оказались светло-карими, почти золотыми. Они не совпадали с холодным белым платьем.
— Доктор Нолл, — произнесла Клер. — Я читала отчёты о вашем институте.
— Только негативные, полагаю.
— Других почти нет в открытом доступе.
— Довольные пациенты редко звонят журналистам.
— Иногда им не дают позвонить.
Селеста тихо выдохнула, но Эстер улыбнулась.
— Леон не ошибся. Вы действительно предпочитаете страху нападение.
— Вы обсуждали меня?
— Сегодня вас обсуждают все.
Эстер коснулась пальцем собственной щеки.
— Вы напряжены, почти не спали и всё время проверяете расстояние до выхода.
Если Меррик предложит напиток, откажитесь. Стресс уже ухудшил вашу способность оценивать риск.
— Спасибо за бесплатную консультацию.
— Она была наблюдением, не консультацией.
Эстер ушла к роялю.
— У вас очень приятные друзья, — сказала Клер Селесте.
— Мы не друзья.
— Тогда почему вы все здесь?
Селеста посмотрела поверх её плеча.
— Потому что он позвал.
Ответ изменил уже знакомую сцену. Теодор Верн беседовал с председателем парламентского комитета, но всё время держал лестницу в поле зрения. Эстер Нолл стояла среди врачей и чиновников, не поворачиваясь к ним спиной. Марек Дорн контролировал выходы, однако выбрал место, откуда видел верхнюю площадку.
Они не походили на подчинённых Леона. Каждый обладал деньгами, влиянием и людьми, готовыми исполнять распоряжения. И всё же все четверо ожидали его появления.
Музыка закончилась.
Леон Меррик стоял на верхней площадке парадной лестницы.
Как и на аукционе, он был без маски. Чёрный вечерний костюм делал его лицо ещё светлее. В Корвен-холле он не выглядел богатым наследником, принимающим гостей. Он выглядел единственным человеком, которому принадлежали не только стены, но и все находящиеся между ними решения.
Теодор первым повернулся к лестнице. Эстер замолчала на полуслове. Марек Дорн оттолкнулся от стены.
Никто не поклонился.
И всё же движение прошло по залу, похожее на общий, едва сдержанный поклон.
Леон спустился.
Клер ожидала, что он остановится поговорить с советниками, владельцами корпораций или старыми семьями. Он прошёл мимо них и направился прямо к ней.
— Госпожа Даллен.
— Господин Меррик.
Его взгляд переместился к Оливеру.
— Вы привезли человека, которому доверяете. Приятно видеть, что хотя бы к
некоторым советам вы прислушиваетесь.
— Он приехал убедиться, что ваш архив существует.
— И что ты вернёшься, — добавил Оливер.
Леон задержал на нём взгляд. Клер почувствовала, как Оливер напрягся.
— Возвращение госпожи Даллен включено в мои намерения на вечер, — сказал
Леон.
— Намерение не гарантия.
— Гарантии переоценивают. Особенно люди, работающие с системами защиты.
— Вы читали моё досье?
— Я читал вашу биографию.
— Она занимает три строки.
— Вы экономны в публичности.
Леон снова повернулся к Клер.
Оркестр начал настраивать инструменты для следующего танца.
— Архив готов, — сказал он.
— Тогда идёмте.
— Вы забыли условие.
— Я надеялась, что сто тысяч крон позволят вам забыть о танце.
— Напротив. После такой суммы я особенно ценю договорённости.
— Это не была договорённость. Вы объявили цену.
— А вы пришли. В моём доме это считается согласием.
Клер услышала в наушнике голос Оливера:
— Не обязана.
Она знала.
Можно было отказаться, потребовать архив, уйти. Леон, скорее всего, не остановил бы её. Но тогда записи Натана остались бы здесь, а «Свидетель» получил бы ещё одну возможность выбрать направление расследования.
Клер посмотрела на руки Леона.
На аукционе он коснулся кожи — страх исчез. В кабинете «Маяка» Селеста сделала то же самое, и облегчение оказалось сильнее. Обе реакции могли быть следствием недосыпа, напряжения, внезапной близости. Могли — по отдельности.
Третий раз станет проверкой.
Она считала удары сердца. Быстро: примерно сто в минуту. Плечи напряжены. Дыхание поверхностное. Страх присутствовал, и Клер запомнила его так же, как запоминала положение предметов на месте преступления.
— Один танец, — сказала она. — После него вы открываете архив без новых
условий.
— Без новых условий.
Леон протянул руку.
Клер положила ладонь в его.
Музыка ещё не началась, а сердце уже замедлилось.
Исчезла тяжесть под рёбрами. Ослабли мышцы плеч. Страх растворился с той же невозможной точностью, что на аукционе и в кабинете Селесты.
На этот раз Клер была готова.
И потому больше не могла объяснить случившееся усталостью, влечением или случайностью.
Леон Меррик что-то делал с ней через прикосновение.
Оркестр взял первый аккорд.
Леон положил руку Клер на спину и повёл её в центр зала.
Спокойствие сохранялось, пока их ладони соприкасались. Клер чувствовала, как тело подчиняется ему отдельно от разума: дыхание становилось глубже, шаги — увереннее, напряжение уходило из мышц. Даже неправильная высота потолка больше не тревожила.
Это было приятно.
Именно поэтому она злилась.
— Что вы сделали? — спросила Клер.
— Пригласил вас на танец.
— Не сейчас. На аукционе.
Леон смотрел поверх её плеча, выбирая путь между другими парами.
— Вернул приглашение.
— Вы коснулись моей руки.
— Я стараюсь передавать вещи так, чтобы они не падали.
— После этого я перестала бояться.
Теперь он посмотрел ей в глаза.
— Вы боялись меня?
— Вы знали моё имя, купили перстень пропавшего человека и объявили перед
залом, что ждали меня. Было бы странно не бояться.
— Однако вы пришли в мой дом.
— Страх не запрещает действовать.
— Большинство людей думает иначе.
— Большинство людей не получает от вас приглашений за сто тысяч крон.
Они повернули. Подол платья скользнул по чёрному мрамору. Леон двигался без заметного усилия, не глядя под ноги и не проверяя расстояние до соседних пар. Клер несколько лет занималась танцами в школе и потом почти всё забыла. Рядом с ним тело вспоминало слишком быстро.
— Вы коснулись меня сейчас, и произошло то же самое, — сказала она.
— Возможно, вам нравится танцевать.
— Не настолько.
— Тогда вам нравится партнёр.
Клер ожидала самодовольной улыбки. Леон произнёс это серьёзно, будто предлагал проверить ещё одну версию.
Его лицо находилось слишком близко. В спокойствии, которое он навязал, было легко замечать отдельные детали: тёмные ресницы, тонкую линию у рта, светлую радужку. Черты казались знакомыми, хотя до аукциона Клер никогда не видела его вживую.
Леон выглядел именно так, как не следовало выглядеть человеку, которого она пыталась подозревать беспристрастно.
— Влечение не снижает частоту пульса за секунду, — сказала она.
— Вы измеряли?
— Да.
В его глазах появилось веселье.
— Разумеется.
— Вы не ответили.
— Вы пока не задали вопрос, на который я обязан отвечать.
— Каким образом ваше прикосновение влияет на моё состояние?
— Хороший вопрос.
— И?
— Я не обязан на него отвечать.
Клер сильнее сжала его пальцы. Злость ощущалась ясно, хотя страх оставался недоступным.
— Тогда поговорим о Натане.
— Для этого мы и танцуем.
— Он приехал к вам из-за автомобилей «Маяка».
— Из-за записей дорожных камер. Натан обнаружил, что машины фонда
регулярно въезжают на территорию Корвен-холла.
— Селеста говорит, вы предоставляете фонду складские помещения.
— Северное крыло бывших конюшен. Медицинские материалы, одежда,
оборудование для поисковых групп.
— Вы проверяете, что находится внутри машин?
— Нет.
— Почему?
— Потому что Селеста крайне не любит, когда я пересчитываю её собственность.
Последнее слово прозвучало неприятно. Клер вспомнила знак внутри перстня.
— Люди не могут быть собственностью.
— В Вельмории — уже несколько веков.
— Я говорю не о законе.
— Я тоже.
Музыка ускорилась. Леон развернул её, на мгновение отпуская ладонь.
Тревога вернулась коротким толчком — вместе с шумом зала и осознанием, сколько людей наблюдает за ними.
Он снова поймал её руку.
Страх исчез.
Клер едва не сбилась с шага.
Леон заметил.
— Достаточно убедительно? — спросил он.
— Вы признаёте, что делаете это намеренно?
— Я признаю, что вы наблюдательнее большинства.
Клер намеренно ослабила пальцы, оставив между их ладонями только лёгкое касание. Спокойствие не изменилось. Тогда она полностью отпустила его на один такт, будто движение было частью танца.
Тревога вернулась.
Не вся — лишь резкий привкус опасности, которого хватило, чтобы тело снова заметило близость незнакомца и запертые двери. Клер коснулась Леона кончиками пальцев.
Страх снова исчез.
Для воздействия не требовалось давление или долгий контакт. Достаточно было кожи.
Леон позволил провести проверку. Не пытался перехватить её руку раньше и не скрывал результат. Значит, либо не боялся разоблачения, либо был уверен, что Клер всё равно не сумеет объяснить увиденное никому другому.
— Вы проверяете границы, — заметил он.
— Это профессиональная привычка.
— Осторожнее. Иногда граница замечает вас в ответ.
— Это не одно и то же.
— Но тоже правда.
Он ни разу не солгал. Клер начинала понимать, что это не достоинство, а выбранный способ контроля. Ложь можно поймать. Правда Леона была устроена так, чтобы вести по нужному ему пути и не открывать соседних дверей.
— Натан считал, что в автомобилях перевозят пропавших? — спросила она.
— Он рассматривал такую версию.
— Вы её опровергли?
— Я показал ему записи с территории.
— На которых?
— Машины приезжают, разгружаются и уезжают. Ни одного связанного человека,
ни одного тела.
— Но он не прекратил расследование.
— Натан редко прекращал расследования после первого удобного объяснения.
Поэтому вы ему доверяли.
— Вы говорите так, будто хорошо его знали.
— Он задавал качественные вопросы. Это редкое качество.
Клер вспомнила, как Натан готовился к разговорам. Не составлял длинный список — записывал три вопроса на обороте старой квитанции и повторял, что четвёртый должен родиться из ответа. Он мог часами слушать человека, который был уверен, что управляет беседой, а потом одной короткой фразой заставить его исправить собственную ложь.
Если Леон запомнил вопросы Натана, значит, разговор оказался важен для обоих.
— Какой вопрос был лучшим? — спросила она.
— Он спросил, почему я позволяю фонду пользоваться территорией, если ему не
доверяю.
— И что вы ответили?
— Что за теми, кому не доверяешь, удобнее наблюдать вблизи.
— Натан поверил?
— Он решил, что я говорю о Селесте. Это не одно и то же.
— А о ком вы говорили?
— О фонде.
Снова формально точный ответ. Клер не понимала, почему имя Селесты и организация в его словах существовали отдельно.
— Вы знаете, где он сейчас?
— Нет.
Ответ прозвучал ровно. Клер ждала оговорки, взгляда в сторону, напряжения в пальцах. Ничего.
Она не могла доказать ложь.
— Он покинул Корвен-холл живым? — спросила она.
— Да.
— Один?
Леон сделал паузу, подстраивая их шаг под новую часть мелодии.
— Без моего сопровождения.
— Это не ответ.
— Вы учитесь.
— С кем он ушёл?
— Увидите в архиве.
Клер хотела задать следующий вопрос, но Леон опередил её.
— «Свидетель» предупреждал не оставаться со мной наедине?
Она не изменила выражения лица. Спокойствие помогло.
— Почему вы так решили?
— Он хочет привести вас ко мне, но одновременно поддерживает страх. Иначе
приманка перестанет сопротивляться.
— Вы называете меня приманкой?
— Я называю вас средством, которое кто-то решил использовать.
— А вы не используете?
— Использую. Но не скрываю этого.
— Какая честность.
— Вы её требовали.
Леон склонился чуть ближе. Его голос не изменился, но Клер пришлось сосредоточиться, чтобы не отстраниться.
— Почему вы всё равно пришли? — спросил он. — Получили доказательство, что я
воздействую на вас. Услышали предупреждение. Знаете, что вас направляют. Но
возвращаетесь.
— Потому что у вас есть запись Натана.
— Это объясняет сегодняшний вечер. Не аукцион.
— Там был его перстень.
— Вы всегда возвращаетесь туда, где однажды обнаружили опасность?
Клер вспомнила тоннели, упомянутые Натаном. Двери на фотографиях. Медальон Агнес. Третий столбец на листе — то, чего она хотела достаточно сильно, чтобы принять за правду.
— Если опасность хранит ответ, — сказала она.
— Даже после того, как узнаете её настоящее лицо?
Вопрос прозвучал слишком лично для разговора о расследовании.
— Тогда особенно важно не отворачиваться.
Леон смотрел на неё несколько секунд.
— Другой человек однажды ответил почти так же.
— И что с ним стало?
— Он вернулся.
— Это не конец истории.
— Нет, — согласился Леон. — Но обычно люди ошибаются именно там, принимая
возвращение за доказательство доверия.
Оркестр приблизился к финалу. По краям зала пары замедлились.
В наушнике раздался голос Оливера:
— Клер, посмотри на меня.
Она нашла его возле колонны. Оливер держал телефон у груди, будто проверял сообщение.
— На записи с броши Меррик выглядит иначе, — сказал он. — Волосы
каштановые. Лицо шире. Я сначала решил, что искажение объектива, но
пропорции не совпадают.
Клер посмотрела на Леона. Вблизи его светло-каштановые волосы касались воротника, лицо казалось узким, с резкой линией скул, а глаза — зелёными даже в приглушённом свете.
— Освещение, — тихо ответила она.
— Я смотрю на него через зал и вижу более светлые волосы, чем ты описывала
после аукциона. А камера показывает третью версию.
Они прошли мимо двух пожилых женщин у края танцевальной площадки.
— Тёмный цвет ему идёт больше, — сказала одна, провожая Леона взглядом.
— Тёмный? — переспросила вторая. — Он почти светловолосый.
— При таком освещении все выглядят иначе.
Женщины тут же забыли о несогласии.
Клер — нет.
Музыка закончилась.
Леон отпустил её руку.
Страх вернулся вместе с первым вдохом. Сразу, резко, как боль после окончания обезболивания. Теперь к нему добавилось раздражающее сожаление о потерянном спокойствии.
Клер ненавидела это больше самого воздействия.
На ладони остался запах его рукава — сукно, холодный металл, едва заметный дым свечи.
Клер незаметно вытерла пальцы о край перчатки и разозлилась сильнее: не на него — на то, что рука сама задержалась на такт дольше, чем требовала проверка.
— Наш договор выполнен, — сказала она.
— Ваш — да.
— Не начинайте.
— Я собирался сказать, что выполню свой.
Рядом появился мужчина в безупречном чёрном костюме. Клер не заметила, откуда он подошёл.
На вид ему было немногим больше сорока. Тёмные волосы тронула седина, лицо оставалось спокойным и строгим. На правой скуле белел короткий шрам. Он держался как военный, научившийся изображать слугу, но не забывший, где находятся выходы и оружие гостей.
— Эдрик Валлен, — представил его Леон. — Управляющий Корвен-холла.
Эдрик слегка поклонился.
— Госпожа Даллен.
— Эдрик проводит вас в западный архив и предоставит записи за вечер
исчезновения Натана. Всё, что относится к его визиту, — добавил Леон.
Последняя фраза предназначалась не Клер, а Эдрику. Тот принял её с едва заметным кивком.
— Я иду с ней, — сказал Оливер, подходя.
— Архив открыт для госпожи Даллен, — ответил Леон.
— Условие было только о танце.
— И о том, что в архив она войдёт одна. Я сообщил это на аукционе.
Оливер посмотрел на Клер.
— Связь останется включённой, — сказала она.
— Если пропадёт — возвращаешься.
— Да.
Это была ложь, и Оливер понял. Но спорить при Леоне не стал.
Эдрик повёл Клер из зала.
Они прошли через коридор, отражавшийся в зеркалах с неправильным количеством дверей. Музыка постепенно стихла. За последним поворотом брошь нагрелась, а голос Оливера наполнился помехами.
— Клер… сигнал… назад…
— Ты меня слышишь?
Ответ растворился в треске.
Эдрик не обернулся.
— Толстые стены, — сказал он.
— Вы слышали наушник?
— Вы говорили вслух.
Технически это было правдой.
Коридор спускался, хотя пол оставался ровным. Клер чувствовала изменение по давлению в ушах и по тому, как звук шагов уходил вверх. На стенах висели портреты Мерриков. Мужчины и женщины разных эпох обладали одними и теми же длинными пальцами и спокойными глазами. Ни на одном полотне не было Леона.
— Где портрет хозяина? — спросила она.