Та, что явилась в День Всех Влюбленных

И все же он стоял перед ним прошлым вечером. Входил внутрь. Сидел в кресле номер тринадцать.

Покинув архив, Валентин отправился в городскую библиотеку. Там он провел остаток дня, листая газеты столетней давности, подшивки которых хранились в специальном отделе. Его интересовало все, что касалось района, где находился театр, — от криминальной хроники до театральных афиш.

К вечеру он нашел кое-что.

В газете «Городской вестник» от пятнадцатого февраля 1896 года была заметка, набранная мелким шрифтом в разделе происшествий:

«В ночь на четырнадцатое февраля в районе Старой Пристани произошел пожар в доме номер семь по Театральному переулку. Здание, принадлежавшее некоему господину, имя которого не разглашается, сгорело дотла. Жертв нет. Причины возгорания устанавливаются».

Валентин перечитал заметку трижды. Театральный переулок. Это была та самая улица, где стоял «Театр Теней». И пожар произошел ровно через день после Дня Святого Валентина.

Он продолжил поиски и через час наткнулся на еще одну заметку — от двадцатого февраля того же года:

«Полиция прекратила расследование пожара в Театральном переулке. По словам свидетелей, накануне происшествия в доме видели молодую женщину необычайной красоты. Некоторые утверждают, что она вышла из пламени невредимой. Показания признаны недостоверными ввиду отсутствия улик».

Валентин откинулся на спинку стула, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Женщина необычайной красоты, вышедшая из пламени. Могло ли это быть связано с Ней? Или с кем-то, кто был до Нее?

Он записал номера газет и названия рубрик, чтобы вернуться позже. Но прежде чем уйти, решил просмотреть еще одну подшивку — за февраль 1897 года. Год спустя.

Там его ждала третья находка.

Заметка от семнадцатого февраля 1897 года, на этот раз в разделе «Курьезы»:

«В городе появился бродячий цирк, в котором, по слухам, выступает танцовщица, способная заставить зрителей плакать без причины. Представления проходят в некоем старом здании, адрес которого держится в секрете. Публика валит валом, несмотря на высокую цену билетов. Говорят, танец этой девушки — не что иное, как проклятие, наложенное на тех, кто его видел».

Валентин закрыл газету и несколько минут сидел неподвижно, глядя в пустоту. Проклятие. Да, это слово как нельзя лучше подходило к тому, что он испытывал. Одержимость, которая лишала сна, аппетита, интереса к жизни. Он был проклят — или благословлен. Второе казалось ему теперь более вероятным, но не менее пугающим.

Из библиотеки он вышел уже затемно. Снег прекратился, небо очистилось, и над городом зажглись звезды — редкие, тусклые, но все же живые. Валентин стоял на ступенях, вдыхая морозный воздух, и пытался решить, что делать дальше.

Ему нужен был кто-то, кто знает больше. Кто-то, кто не боится ходить по темным улицам и говорить о том, о чем молчат.

Крысолов.

Он нашел его на прежнем месте — под аркой старого моста, где тот развел костер из обломков ящиков. Пламя плясало в темноте, отбрасывая на каменные стены причудливые тени. Крысолов сидел на корточках, протянув к огню худые руки, и что-то бормотал себе под нос.

— Я знал, что ты придешь, — сказал он, не оборачиваясь. — Все вы приходите. Рано или поздно.

Валентин присел рядом, расстегнув пальто. Жар костра приятно обжигал лицо.

— Ты говорил, что видел, как ее привели. Расскажи.

Крысолов хмыкнул, пошевелил угли палкой.

— А что мне за это будет?

— Я заплачу.

— Деньги мне не нужны, красавчик. Мне нужно, чтобы ты ушел. — Он наконец посмотрел на Валентина, и в его глазах отразилось пламя. — Но ты не уйдешь. Вы все не уходите.

Он помолчал, затем сплюнул в огонь. Слюна зашипела, испаряясь.

— Это было лет двадцать назад, может, больше. Я тогда жил у Старой Пристани, в заброшенном пакгаузе. Зима была лютая, как сегодня. В День Валентина, четырнадцатого февраля, я видел, как по мосту шла девочка. Молодая совсем, лет пятнадцать на вид. Голая, босая, в одном платье. Волосы длинные, по пояс. Идет и не мерзнет. Смеется.

— Смеется?

— Да. Как безумная. Глаза блестят, рот растянут. А за ней — он. Импресарио. Только тогда он выглядел иначе. Моложе, красивее. В цилиндре, с тростью. Идет за ней и что-то шепчет. Она то ускорит шаг, то остановится, как будто он ее за ниточку дергает.

Крысолов замолчал, глядя в огонь. Валентин ждал, не решаясь прервать паузу.

— Я спрятался за ящиками. Чую, дело нечисто. Они подошли к театру. Двери открылись сами. Он втолкнул ее внутрь. А потом... — нищий поежился, — потом из здания донесся крик. Такой, что у меня кровь в жилах застыла. Я уши зажал и убежал. С тех пор туда не суюсь.

— Ты сказал, что она смеялась. Но сейчас она не смеется.

— Конечно, нет. Он сломал ее. Чтобы танцевала, чтобы плакала, чтобы зрители приходили и наслаждались. Ему нужна не радость, а страдание. Это его пища.

Валентин сжал кулаки. Ярость поднималась изнутри, горячая, как угли костра.

— Как его уничтожить?

Крысолов резко поднял голову.

— Ты что, глухой? Я же сказал: это не человек. Его нельзя убить ножом или пулей. Он существует, пока существует театр. А театр существует, пока есть зрители. Пока есть такие, как ты.

— Значит, если зрители перестанут ходить...

— Перестанут? — Крысолов рассмеялся хрипло, с надрывом. — Да они не могут остановиться. Это как наркотик. Ты сам не можешь прекратить приходить, разве нет?

Валентин промолчал. Это была правда, которую он не хотел признавать.

— Но есть один способ, — продолжил нищий, понизив голос до шепота. — Она сама должна разорвать цепь. Не ты, не я, не кто-либо еще. Только она. Но для этого ей нужно вспомнить, кто она.

— Что ты имеешь в виду?

— Я не знаю деталей. Но слышал, что Импресарио украл у нее не только имя. Он украл память. О прошлом, о том, кем она была до. Пока она не вспомнит, цепь будет держать.

Валентин встал. Голова гудела от мыслей, тяжелых, как камни. Значит, недостаточно просто вытащить ее из театра. Нужно вернуть ей то, что она потеряла.

— Откуда ты все это знаешь? — спросил он, глядя на Крысолова сверху вниз.

Тот пожал плечами.

— Город шепчет. А я умею слушать. — Он поманил Валентина пальцем, заставляя наклониться. — Есть одна старая гадалка, живет на улице Пекарей, второй поворот направо, дом без номера. Она знает больше меня. Говорят, когда-то работала в театре. Костюмершей или кем-то вроде. Если хочешь ответов, иди к ней. Но будь осторожен: Импресарио следит за всеми, кто интересуется его делами.

— Спасибо.

— Не благодари. Я помогаю не тебе, а ей. Она однажды дала мне кусок хлеба, когда я подыхал от голода. Я помню добро. — Крысолов отвернулся к огню. — А теперь уходи. Нам не следует долго разговаривать.

Валентин ушел. Шел по пустым улицам, не разбирая дороги, и в голове его крутились слова нищего. «Импресарио украл у нее не только имя. Он украл память». Значит, спасение — в прошлом. В том, что было до того дня, когда ее нашли на мосту. Но как вернуть человеку воспоминания, если он сам не помнит, что потерял?

Он решил, что отправится к гадалке завтра. Сегодня уже слишком поздно, да и силы были на исходе. Ноги сами принесли его домой, к двери, которую он открыл, не глядя.

Квартира встретила его все той же тишиной. Он прошел в спальню, не раздеваясь, упал на кровать и мгновенно провалился в сон.

Ему снилось море.

Огромное, бескрайнее, цвета расплавленного серебра. Он стоял на берегу, босой, и волны лизали его ступни. Небо было затянуто тучами, но в одном месте они расступались, пропуская столб света. И в этом свете танцевала Она.

Она была другой — не такой, как в театре. Ее движения были легкими, свободными, полными радости. Она кружилась на песке, раскинув руки, и волосы ее развевались на ветру. На ногах не было цепи. На запястьях — браслетов. Она была свободна.

Валентин шагнул к ней, но чем ближе он подходил, тем дальше она отступала. Песок под ногами стал вязким, засасывающим. Он попытался побежать, но не смог — ноги увязали все глубже.

— Подожди! — крикнул он.

Она остановилась и обернулась. Ее лицо было близко, но черты расплывались, как отражение в воде. Он видел только глаза — бездонные, меняющие цвет.

«Вспомни меня», — прошелестел голос.

— Я не знаю, как!

«Вспомни, кем я была до того, как стала Валентиной».

— Кем?

«Ты знаешь. Ты всегда знал. Просто забыл».

Волна накрыла его с головой. Он захлебнулся соленой водой, и тьма сомкнулась вокруг.

Валентин проснулся от собственного крика. В комнате было светло — солнце уже поднялось над крышами. Он сел на кровати, тяжело дыша, и провел рукой по лицу. Оно было мокрым. Слезы? Или морская вода из сна?

Он встал, подошел к зеркалу и долго смотрел на свое отражение. Бледное лицо, темные круги под глазами, спутанные волосы. И что-то новое во взгляде — решимость, которой не было раньше.

Сегодня он пойдет к гадалке.

Улица Пекарей находилась в старой части города, где дома лепились друг к другу, как старые сплетницы, а переулки были такими узкими, что двое не могли разойтись. Дом без номера искать не пришлось: он выделялся среди прочих своей запущенностью. Покосившиеся ставни, дверь, выкрашенная в черный цвет, и ворон, сидящий на карнизе.

Валентин постучал.

Ему открыла старуха. Сгорбленная, в темном платке, с лицом, похожим на печеное яблоко. Глаза ее были мутны, как у слепой, но Валентин чувствовал: она видит его насквозь.

— Пришел, — проскрипела она. — Я ждала тебя, сынок. Входи.

Внутри пахло травами, свечным воском и кошками. Повсюду стояли клетки с птицами, банки с заспиртованными змеями, зеркала в треснувших рамах. Старуха усадила его за стол, покрытый вышитой скатертью, и села напротив.

— Спрашивай, — велела она.

— Мне сказали, вы знаете о «Театре Теней».

Она усмехнулась беззубым ртом.

— Знаю. Больше, чем хотела бы.

— Расскажите.

— Зачем тебе?

— Я хочу спасти ее.

Старуха долго молчала, поглаживая черного кота, запрыгнувшего ей на колени. Затем вздохнула.

— Многие хотели. Все сгинули.

— Я не сгину.

— Все так говорили. — Она покачала головой. — Но в тебе что-то есть. Не зря билеты приходят именно к тебе. Не зря она выбрала тебя.

— Она выбрала?

— А ты думал, это случайность? Билеты раздает не Импресарио. Их создает она. Из последних сил, из осколков воли, которую он не смог сломать. Каждый раз, когда она посылает билет, часть ее умирает. Но она все равно делает это. Надеется, что найдется тот, кто освободит.

Валентин почувствовал, как сжимается сердце.

— Как?

Старуха наклонилась через стол и схватила его за руку. Пальцы ее были холодными, как лед.

— Есть пророчество, сынок. Старое, как сам театр. Оно гласит: «Когда придет тот, кто красив душой, а не только лицом, когда День Всех Влюбленных встретится с Днем Всех Скорбящих, цепь падет сама, и театр обратится в прах».

— Что это значит?

— Не знаю. Никто не знает. Но я вижу нить, связывающую тебя с ней. Вы встречались раньше. Не в этой жизни, может, в другой. И эта связь — единственное, что может ее спасти.

Она отпустила его руку и откинулась назад.

— Иди домой, мальчик. Думай. И когда поймешь, что нужно делать, — действуй. Времени мало. Он что-то затевает. Я чувствую это.

Валентин вышел на улицу. Солнце слепило глаза, отражаясь от свежего снега. В голове звучали слова старухи: «Вы встречались раньше. Не в этой жизни, может, в другой».

Он не верил в прошлые жизни. Но после всего, что случилось за последние дни, готов был поверить во что угодно.

Вечером он снова стоял перед театром.

Билет появился утром — на этот раз в конверте, подсунутом под дверь. Валентин сжимал его в кармане, не решаясь войти. Что он скажет ей? Что сделает? Бросится на сцену, как безумец? Это лишь погубит их обоих.

Но не прийти он не мог.

Двери открылись, и он шагнул в тепло. Зрителей было меньше обычного — зима вымотала даже самых преданных. Валентин сел на свое место и стал ждать.

Свет погас. Луч прожектора упал на сцену.

Она появилась, как всегда, из темноты. Но сегодня что-то изменилось. Она не подняла руки. Не начала танец. Она стояла, опустив голову, и лишь тихо дышала. Затем медленно подняла глаза и посмотрела прямо на Валентина.

Ее губы дрогнули.

«Ты нашел меня», — прозвучало в его голове.

— Я здесь, — прошептал он одними губами.

«Он знает. Он слышит нас. Беги».

Но было поздно. Позади Валентина скрипнуло кресло. Чей-то ледяной палец коснулся его затылка.

— Ах, дорогой друг, — раздался вкрадчивый голос. — Какая трогательная сцена. Но представление еще не началось.

Импресарио.

Валентин обернулся. Хозяин театра сидел позади него, в темноте, но лицо его было освещено отблеском сцены. Оно было холодным, неподвижным, как маска.

— Вы сегодня рано, — заметил он. — И, судя по всему, пришли не только ради танца.

— Чего вы хотите?

— О, я хочу того же, что и вы. Чтобы она танцевала. Чтобы зрители аплодировали. Чтобы театр жил вечно. — Он улыбнулся, но улыбка не коснулась глаз. — А вы, я вижу, начитались старых газет. Наслушались уличных сплетен. Думаете, что сможете разгадать тайну?

— Я не думаю. Я знаю.

— Знание без силы — это слабость, мой друг. Вы знаете, но не можете ничего изменить. Как муха, бьющаяся о стекло, знает, что за окном свобода, но не может пробить преграду.

Валентин молчал. Кулаки сжимались под подлокотниками кресла.

— Я дам вам совет, — продолжал Импресарио, наклоняясь ближе. — Прекратите. Перестаньте искать, перестаньте надеяться. Просто наслаждайтесь. Приходите, смотрите, хлопайте. И однажды, возможно, я позволю вам приблизиться к ней. Но не для того, чтобы спасти. А для того, чтобы погубить.

— Никогда.

— Все так говорят. Но время — великий скульптор. Оно обтесывает даже самые твердые убеждения. — Импресарио откинулся назад и хлопнул в ладоши. — А теперь — представление!

Свет на сцене вспыхнул ярче. Девушка вздрогнула, словно невидимая сила ударила ее. Цепь на ноге дернулась. И она начала танцевать.

Но сегодня ее танец был другим. Медленным, надрывным, полным отчаяния. Она двигалась так, словно каждое движение причиняло ей невыносимую боль. Словно невидимые путы стягивали ее тело, не давая вздохнуть.

Валентин смотрел, не отрываясь. И впервые за все время почувствовал то, чего не должен был чувствовать зритель. Стыд. Жгучий, разъедающий изнутри.

Он был частью этого. Частью механизма, который перемалывал ее изо дня в день. Он платил за билеты, даже не задумываясь, что каждая монета — это еще один удар плетью.

С этого дня все изменится.

Он станет не зрителем. Он станет спасителем.

Танец закончился. Девушка замерла в центре круга, опустившись на колени. Цепь лежала рядом, змеей обвив ее ногу. Аплодисменты были редкими, вялыми. Зрители устали. Или, может быть, что-то другое витало в воздухе — предчувствие перемен.

Валентин дождался, пока зал опустеет. Импресарио ушел сразу после поклона, бросив на него насмешливый взгляд. Валентин остался сидеть. Он смотрел на пустую сцену, на кровавый след, на обрывок цепи, исчезающий в темноте.

— Я верну тебя, — сказал он в тишину. — Даже если для этого мне придется сгореть вместе с театром.

И тишина ответила ему.

Где-то в глубине здания звякнула цепь.

Она слышала.