Та, что явилась в День Всех Влюбленных

Багряный снег

Валентин ненавидел зиму, но обожал снег. В этом противоречии была вся его натура — сотканная из полярностей, раздираемая внутренними конфликтами, которые он тщательно скрывал за маской холодного равнодушия. Он был красив той тревожной, почти болезненной красотой, которая притягивает взгляды, но не сулит покоя. Слишком тонкие черты для мужчины, слишком яркие глаза для холодного времени года. Густые, черные как вороново крыло волосы, спадающие на высокий лоб, и бледная, почти фарфоровая кожа, которую не брал ни мороз, ни солнце, ни время.

Ему было двадцать три года, но выглядел он на восемнадцать. Эта вечная юность была его проклятием: люди редко воспринимали его всерьез, принимая за смазливого мальчишку, не способного на глубокие чувства. И лишь те, кто заглядывал в его глаза — серые, как грозовое небо, с темным ободком вокруг радужки, — понимали, что за этой оболочкой скрывается нечто гораздо более древнее и опасное.

В этот вечер, четырнадцатого февраля, он стоял у входа в «Театр Теней», засунув руки в карманы дорогого пальто, и смотрел, как редкие снежинки падают на воротник. Снег был чистым, но свет витрин окрашивал его в багровые тона, словно предвещая беду. Улица была пустынна — странно для вечера Дня Всех Влюбленных, когда парочки должны были заполнять кафе и рестораны. Но здесь, в этом районе города, жизнь замирала с наступлением сумерек. Местные жители знали: после заката на улицу лучше не выходить.

Театр возвышался перед ним мрачной громадой — здание викторианской эпохи с облупившимся фасадом, заколоченными окнами верхних этажей и массивными дубовыми дверями, украшенными потускневшей бронзовой фурнитурой. Над входом висела вывеска, буквы на которой давно выцвели, но все еще можно было разобрать: «Театр Теней». Местные обходили это место стороной, крестились и ускоряли шаг. Говорили, что здесь по ночам слышны странные звуки: то ли музыка, то ли стоны, то ли звон цепей.

Но Валентина это не пугало. Страх был ему неведом — по крайней мере, тот страх, который испытывают обычные люди перед темнотой, смертью или неизвестностью. Его пугало другое: пустота внутри, которую он тщетно пытался заполнить красивыми вещами, дорогой одеждой и мимолетными романами. И лишь здесь, в этом проклятом театре, он чувствовал, как эта пустота отступает, сменяясь чем-то острым, болезненным, но таким живым.