Последняя из Надежд

Название: Последняя из Надежд

Автор: М. Лерой

Пролог

Летняя ночь в Питере колдовская, инфернально бледная. Днём не уходит совсем, лишь на время прячется в тени под мостами. И только город затихнет в коротком забытьи, гранитные набережные вмиг покроются холодным потом ужаса, росой. Хищная невская вода липкими языками жадно слизнёт с пристаней следы тысяч самоубийц и позовёт тихим хлюпом: «Сюда… ко мне… приди…».

Над Фонтанкой висит сизый морок тумана, мешая разглядеть на свинцово-тёмной глади белое пятно. Кажется, это мёртвый лебедь. Вот лёгкая волна шевелит грациозно изогнутую шею, неспешно толкает труп к ступеням, глухо ударяет чем-то твёрдым о гранит – тук… И ещё раз – тук… Теперь мы видим отчётливо. Это не лебедь. Это распухшая женская нога стучит обнажённой головкой бедренной кости о каменный причал. Ноготки на некогда изящных пальчиках покрыты коралловым лаком и мягко флуоресцируют в предрассветных сумерках…

Часть I.

Рисунок Е. Куличенко

Одна нога здесь, другая – там

Июнь 2075 года случился душным и суетным. Петроградских важняков из следственного комитета с весны атаковали потерпевшие, чья банковская биометрия стала достоянием мошенников. Тысячи людей лишились денег в одночасье. И если б всё закончилось одним днём! Так нет, афтершоки больше месяца сотрясали частный сектор банков, грозя переползти на святая святых – генерацию кодов цифровых денег. Цепочки взломанных электронных связей тянули за собой новые окна возможностей для мошенников. Вчера досталось клиентам «Петергофа», сегодня заметались толстопузы «Охты». Орудовала серьёзная банда, след вёл к насквозь дырявой финской границе. Шифровальщики и оперативники, усиленные доморощенным искусственным интеллектом, сутками сидели в сети, пытаясь поймать очередного хакера на горячем. Тупили и люди, и машины. Мошенники, прокравшиеся в обособленную российскую сеть извне, были на порядок умнее.

Но старшего следователя по особо важным делам Аркадия Ильича Калашникова вся эта суета почти не касалась. Месяц назад ему предложили другую работу. Разумеется, секретную. В недрах правоохранительной системы формировалась новая структура. Задачи перед ней стояли необычные – расследование дел, которые никак не вписывались в привычную статистику преступлений. Неопознанные летающие объекты, непонятные перемещения в пространстве и времени, гости из будущего и параллельного настоящего, разумные рептилоиды, барабашки, двойники и прочие явления, которые невозможно было объяснить с точки зрения диалектического материализма.

Если кто-то сейчас думает, что автор пишет эти строки, надев на голову шапочку из фольги, то зря. Лучше вспомните, где лежит ваша. Количество контактов с непознанным, зафиксированное средствами объективного контроля, за последние десятилетия выросло в разы. И далеко не все эти контакты были безопасны. Преступления, которые предстояло расследовать Калашникову в составе новой структуры, как правило, имели весьма изощрённую фабулу, и у человека с воображением вызывали только один вопрос: «Что курил сценарист?».

Как всегда, система оказалась неготовой к новым вызовам, и команду приходилось набирать с миру по нитке – из интеллектуалов со специфическими знаниями, умениями и навыками. Помимо широкого кругозора, склонности к аналитической работе и здорового цинизма, сотруднику полагалось обладать чрезвычайной наблюдательностью, способностью различения за частностями – общего, а главное, непробиваемой невозмутимостью.

Майор юстиции А. И. Калашников – опытный сорокапятилетний следователь, разведённый, без вредных привычек, много чего повидавший на своём веку, отлично подходил для такой работы. Чем-то удивить Аркадия было трудно. Аналитический склад ума и начальная степень аутизма, диагностированная в детстве, давали важняку кратное преимущество перед излишне эмоциональными, как он считал, коллегами. Спокойно и деловито разложить пасьянс любого, даже самого нервного преступления у Калашникова всегда получалось лучше других.

Сегодня Аркадий Ильич давал отвальную – прощался с коллективом, в котором провёл пятнадцать лет жизни. По этому случаю следователь был чисто выбрит и нарядно одет. Наземный дрон-курьер только что доставил по адресу Мойка, 86 на имя Калашникова два объёмных пакета с продуктами и напитками. На календаре значилась пятница, что на час сокращало ожидание дружеских посиделок. Если, конечно, ничего не случится.

Ах, это проклятое «если»…

– Аркадий! Зайди ко мне! – Заглянул в кабинет старшего следователя полковник Торец.

С плохими предчувствиями Калашников отложил разбор накопившихся файлов и побрёл в кабинет начальства. В коридоре столкнулся с девчонками своего отдела.

– Аркадий Ильич, вы куда? – Ниночка и Валя, гружёные тарелками, салфетками, пластиковыми стаканчиками, направлялись накрывать стол.

– Полкан позвал. Узна́ю, что к чему и вернусь. Заходите, всё в силе. Продукты и выпивка в пакетах в углу. Ну, разберётесь. – Ответил Калашников и свернул в аппендикс к приёмной полковника.

Юрий Иванович Торец, начальник Петроградского отделения Следственного комитета России смутно представлял, чем в ближайшем будущем займётся Калашников и совершенно не представлял, кем заткнуть брешь, образовавшуюся после ухода башковитого сотрудника. Поэтому последние дни перманентно пребывал в плохом расположении духа.

– Разрешите, тащ полковник? – Заглянул Калашников в приоткрытую дверь, но за рабочим столом никого не увидел.

– Давай, заходи, – отозвался Торец от окна. Прикладное цветоводство было его любимым занятием в минуты тяжёлых раздумий.

– Юрий Иванович, приглашаю присоединиться к нам после работы. По случаю окончания трудовой недели, ну и… проститься по-дружески, всё же пятнадцать лет бок о бок.

– Угу–угу… С понедельника, значит, всё? Прощайте, скалистые горы?

– Ну да. Пару недель отдохну в Ольгино, съезжу в Нижний, поправлю могилу отца, ну а потом к новому месту службы, так сказать.

– То есть, дней двадцать у тебя есть, говоришь? – Хитро прищурился Торец.

Калашников напрягся, опасения начали сбываться.

– Юра, ты что удумал? Ты же помнишь, я два года без отпуска!

– После смерти отдохнём, Аркаша. Тут такое дело. Сегодня с утреца полицмейстеры выловили в канале женский окорок. – Торец ребром ладони «отсёк» себе правую ногу по линии сочленения бедра с тазом. – Расчленинград, мать твою… Тьфу, тьфу, на себе не показывают. Кажись, лет двадцать уже ничего подобного не было. Дело вроде плёвое, но весь прикол в том, что о пропаже ног и девочек никто не заявлял. И по ДНК установить владелицу пока не удалось. В списках не значится.

Последние тридцать лет расшифровка ДНК всех новорождённых и тех, кто хоть однажды сдавал анализы в районной поликлинике, в обязательном порядке заносилась в специальную базу данных. Если бы правоохранители захотели, то в течение нескольких часов могли найти хозяина любого бесхозного плевка. Кстати, возможно именно поэтому у метро стало заметно чище. Некоторым жителям труднодоступных российских регионов, правда, удавалось иногда отпетлять от поголовного учёта. Но эти два – три пожилых эвенка, ханты или манси, ни разу не покидавшие родных угодий, серьёзной статистикой в расчёт не брались.

– Шутишь? Сколько же ей было лет? – Удивился Калашников.

– Почему было? Может, она жива. Прыгает где-то на одной ноге, – мрачно пошутил Торец. – Мало ей было, Аркаша. Криминалисты говорят, что лет четырнадцать или около того. Точнее прояснится после экспертизы. Так что, дружище, если она иностранка, да ещё малолетка, то твой отпуск отменяется.

Юрий Иванович поставил лейку в угол и присел напротив Калашникова за приставной столик.

– Постой. А совпадения по ближайшим родственникам? Не с другой же планеты она прилетела. – Продолжил накидывать Калашников.

– Среди наших – ноу, нихт, нон. Биоинформатики только что отчитались. С Европолом связались час назад, отправили цепочку. Ждём. Заодно волонтёры процеживают воду решетом – ищут остальные руки-ноги. Пока ничего.

Калашников побарабанил пальцами по столу. Нельзя сказать чтобы Аркадий не любил свою работу. Напротив, важняк был лютым трудоголиком. Но как всякий аутист, больше всего ценил предсказуемость, и дела старался планировать на месяц вперёд. Сейчас, понимая, что долгожданный отпуск накрывается медным тазом, слегка приуныл.

– Ладно, Аркадий, – прервал молчание Торец, – пойдём к тебе. Я видел, девчонки суетились, готовились к сабантую. Сегодня проставишься, как планировал, а завтра часикам к десяти приходи – принимай дело. Я тоже буду, обсудим, куды бечь. Глядишь, криминалисты к утру что-то интересное расскажут или Европол разродится.

***

Назавтра Калашников встал, как обычно, в шесть. Насыпал Иннокентию конопляный корм, освежил воду. Получил в ответ на заботу: «Аркаша хоррроший!», позавтракал сам, собрался и, ни свет ни заря, вышел из дому, не подозревая, что видит Кешу в последний раз.

Жил важняк на Гражданке, судмедэкспертиза была почти по пути, поэтому свой внеплановый рабочий день он решил начать с визита к старому знакомому – старшему судмедэксперту Олегу Рыбакову.

– Какие люди в Голливуде, – поднял от компьютера лошадиное лицо и приветливо заулыбался криминалист, завидя Калашникова. – Чего не спится, Аркаша? Суббота. Выпьешь?

Рыбаков недавно овдовел. Глушил тоску водкой и стахановским трудом – пропадал на работе и в будни, и в выходные.

– Привет, Олег! Не, спасибо. Что-то не тянет с утра. Торец навялил ногу мне. Расскажешь что-нибудь?

– О! Это нога, кого надо нога. Так-то я файл уже отправил, но, как говорится, можем повторить. – Рыбаков достал из-под стола стопарь, одним глотком засадил содержимое и заел карамелькой. Потом вылез из-за компьютера, расправил мясистые плечи, взял рабочий планшет и направился по коридору вниз – в холодильник. Калашников двинул следом.

– То, что ножка принадлежала девочке, уже знаешь?

– Угу.

– Гаплогруппа E1b1b1, распространена преимущественно в Северной Африке. Девочка смугляшка, однозначно. В воде фрагмент провёл пару месяцев. Хозяйке было двенадцать – тринадцать, максимум четырнадцать.

– Постой, почему ты уверен, что хозяйка умерла?

– Разделывали уже мёртвую. Не думаю, чтобы кто-то выдержал слэшер по живому. Да и с ранами такими долго не живут. Резали острым клинком по линии сочленения, как при разделке мяса. О сохранности тканей не заботились. Иногда по два – три надреза в одной точке. Хрящ повредили. Ясен пень, трансплантацию не планировали. При пересадке режут аккуратно лазером, прижигают каждый сосудик, а здесь… Ты курицу, когда разделываешь, сильно заморачиваешься, сколько мышечных фасций придётся фиксировать?

– Я никого не разделываю. Покупаю готовое.

– И зря. В готовом больше сои, чем мяса. Удивляюсь, как ты ещё желудком не страдаешь, всю жизнь на полуфабрикатах, – вздохнул Рыбаков, очевидно вспомнив, что и сам теперь живёт одной сухомяткой.

Добравшись до морга, Рыбаков приложил палец к кодовому замку, дверь отомкнулась. В холодильнике пахло смертью с лёгкими нотками формалина, не так давно, наконец, снятого с производства. Рыбаков сверился c номером в планшете, открыл одну из камер и выдвинул полку.

– Мы тут приморозили её малёхо. Уж очень сильно благоухало. Боюсь, не доживёт, пока вы все части пазла соберёте… Ну вот.

Калашников надел перчатки и склонился над ногой, стараясь дышать через раз. Несмотря на время, проведённое в тёплой речной воде, поверхностные ткани сохранились хорошо, прочно держали вздувшееся под кожей мясо.

– Слушай, Олег, а это точно девочка?

– С чего вопрос?

– Ну, ты сам знаешь, в наше время хрен поймёшь. Ногти красят все кому не лень.

– Девочка, это точно, не сомневайся. Мы ж не на глазок определяем. Взяли луковицы на половой хроматин. Кстати, как видишь, волос на девочке нет. Всё обработано лазером. Малышка знала, что такое эпиляция, еле нашли нетронутую луковицу.

– Да и пяточка, я смотрю, гладенькая, как только что после педикюра.

– Ну это не показатель. Всё лишнее отмокло, может, и рыбки помогли почистить. Но ходила девочка мало, это ты прав. Обувь тоже надевала редко. Ни малейшей деформации свода стопы. Физическая активность ниже нормы. Мышечки жиденькие. Насчёт педикюра. Обрати внимание на ноготки. Обработка не домашняя, профессиональная, покрытие виниловое. Поэтому и не слезло от воды. Возможно, будет зацепкой, когда эксперты расшифруют формулу и назовут марку. Ну и главный сюрприз у меня для тебя…

Рыбаков расплылся лошадиной улыбкой.

– Ну давай, не томи.

– Хна!

– Чиво-о-о? – Опешил Калашников.

– Нет, правда, хна! Лавсония инермис на латыни. Постой, а ты что подумал?

– Мало ли что я подумал… Плохое про тебя подумал, старый ты конь.

Рыбаков и вправду заржал, как лошадь, сообразив, отчего вскинулся важняк.

– Короче, как ни отмокала девочка, а рисунки хной на коже мы в инфракрасном диапазоне нашли. Очень красиво всё было расписано, профессионально. Картинки я тебе перешлю. Может, помогут найти художника.

***

Беспилотное такси, соблюдая скоростные ограничения, неспешно везло Калашникова по пустым субботним улицам на Мойку. Решив хоть как-то скоротать время в дороге, важняк набрал в поисковике «рисунки хной на теле», выяснил, что называется временная татуировка мехенди и что традиции у неё глубокие, чуть не с Древнего Египта. В основном таким образом украшают себя женщины Северной Африки и индианки, но среди европейских женщин тоже есть любительницы. Салоны красоты Петрограда активно продвигали эту услугу. Заинтересовавшимся предлагалось посмотреть галерею работ мастеров. «Всяк по-своему с ума сходит», – подумал Калашников, полистав фотографии, перечислил плату за поездку и вышел у Почтамтского моста.

Торец был на месте.

– А, Аркаша, привет! Я уж тебе звонить собрался.

– Я с утра к Рыбакову забежал.

– То есть про хну знаешь? А вот чего ты не знаешь, так это то, что нашей ноге нашлась пара.

– Да ладно?! Где?

– Ни за что не угадаешь.

– Где-нибудь в соседнем районе?

– Бери шире! В Венеции!

– Ну… – протянул Калашников, – неоригинально. Мог бы хоть в Колпино утащить по традиции.

– Постой, ты про Крестовский остров, что ль, подумал? Про этот приют блатных и нищих, под названием ЖК «Венеция», что при Путине строили?

– А ты о чём?

– Узкий ты человек, Аркаша, нет в тебе настоящей русской широты. Сразу видно, за железным занавесом рос и развивался. Ногу нашли в Венеции, в городе тысячи каналов, любви и карнавалов.

Помолчали. Осмыслили. Первым вербализировал мысли Калашников:

– Ста.

– Что ста?

– Ста каналов.

– Какая, хрен, разница, Аркаша, сто или тысяча каналов в той Венеции, если мне всё равно не кататься по ним на гондоле. Завидую тебе тёмно-серой завистью.

– С чего бы?

– А это, Аркаша, второй поворот сюжета. Звонили сегодня оттуда, – Торец показал пальцем вверх, – сказали, что дело взято на особый контроль. Поэтому собирайся, ехай в кэгэбэйку за инструкциями и документами. Наверное, уже готовы. Оттуда в Пулково, спецборт под парами, зубную щётку купишь по дороге. В Марко Поло тебя встречает инспектор итальянского бюро Европола старший офицер Луиджи Траволо. Так что чао, бамбино. Эх, свезло тебе…

– Да что за спешка?!

– Я не понял, ты возражаешь, что ли? Ну-ка, майор Калашников, встать, смирно! Что неясно? Выполнять!

– Есть, тащ полковник! – Калашников встал, по-военному развернулся через левое плечо и чуть не строевым двинулся к двери.

– Аркадий, – окликнул следователя Торец, – возьми мой портфель – щётку положишь. И ключ от квартиры оставь. Иннокентия Пушкин, что ли, кормить будет?

Город ста каналов

Густой солёный воздух Адриатики жаркой волной окатил Аркадия, когда он ступил на откидной трап спецборта АН-GARA, совершившего посадку в аэропорту Марко Поло. От обилия солнца, пряного коктейля запахов разогретой морской лагуны, разнотравья и высокооктанового керосина у Калашникова закружилась голова. Он слегка ошалел и глупо улыбнулся, когда увидел перед собой высокого мулата лет тридцати пяти, с кипенно-белыми курчавыми волосами и синими глазами. Парень напоминал созревший одуванчик, по какой-то причине разодетый в голубые джинсы с принтом DOLCE & GABANA и белую золотопогонную форменную рубашку с коротким рукавом. Прикид дополнялся дорогими сандалиями из коричневой кожи под рептилию, толстой золотой цепью венецианского плетения на шее, таким же браслетом на правой руке и печаткой на левом мизинце.

– Чао, Аркадий, вы говорите по-итальянски? По-английски? – Белозубо улыбался мулат и протягивал Калашникову смуглую пятерню. Рукопожатие оказалось неожиданно сухим и крепким. – Я старший офицер Луиджи Траволо. Как долетели?

– Спасибо. Всё хорошо. Я говорю по-английски, – тумблер в мозгу важняка, наконец, перещёлкнулся, глупая улыбка отключилась. – Очень приятно, Аркадий Калашников, старший следователь по особо важным делам Следственного комитета России.

– Я никогда не видел настоящих русских, – Траволо, напротив, улыбнулся ещё шире. Белоснежные ровные зубы всегда были предметом зависти Калашникова. Своими он похвастаться не мог, хотя и следил за ними неустанно. Казалось, у Луиджи зубов значительно больше, чем у обычного человека. Ложное ощущение избыточности рождала именно широта улыбки, её искренность и обаяние. – Добро пожаловать в Венецию! Пойдёмте, нас ждёт небольшая морская прогулка.

Через десять минут, после того как расслабленный таможенник не глядя шлёпнул печать в паспорт важняка, Аркадий сидел в полицейском катере Lamborghini, ловил глазами солнечных зайчиков и сокрушался, что не сообразил вместе с зубной щёткой купить солнечные очки.

– О, мой дорогой Аркадий, сейчас я, как человек, который родился и вырос в Венеции, проведу лучшую экскурсию в твоей жизни! – Заявил Луиджи, вставая у руля.

Мотор взревел, катер чуть привстал над водой и рванул с места под сто. Аркадия впечатало в сиденье. Траволо заложил пижонский вираж, едва не задев причаленные рядом водные такси, лихо вывел катер по неширокому каналу в море, направил машину носом к солнцу и выжал полный газ. Лёгкая лодка гоночным болидом неслась к маячившему впереди городу на воде. «Какого чёрта он негр? – Думал Калашников, побелевшими пальцами вцепившись в подлокотники кресла. – Имя вроде итальянское и фамилия тоже… Да ещё разоделся, как попугай. С таким понтярщиком много мы тут нарасследуем…»

Катер тем временем сбросил скорость и на малых оборотах зашёл в створ городского канала. Впереди возвышался Ponte dei Tre Archi. Арки моста – одна высокая посередине и две малых по бокам – делили водную гладь на три части. В лучшие времена лодки могли пройти под всеми тремя. Теперь же каменное сооружение вместе со всем городом заметно опустилось в воду и судоходной оставалась только центральная арка. Даже издалека было заметно, что белые архитектурные элементы, обрамляющие парапеты и края арок покрыты чёрным налётом. Но реальную картину разрушения Аркадий оценил, лишь подплыв ближе. Роскошные медальоны из каррарского мрамора чуть менее, чем полностью покрылись плесенью, отделочный кирпич служил питательной средой для мхов, зелёные водоросли разрушали опоры мостов из истрийского камня.

– Ногу поймали здесь, в канале Канареджо, – Луиджи стал серьёзен, – там, чуть дальше он соединён с Гранд Каналом. Представь себе картину, Аркадий. Чудесный мартовский денёк, на часах одиннадцать. Тысячи туристов выползли из отелей, гуляют по набережной, сидят за столиками, пьют кофе, курят сигаретку, каждый готов сделать впечатляющее фото. И вот прилив неспешно несёт женскую ногу к палаццо Саворньян. Кстати, вот он справа, семнадцатый век, барокко. Теперь, благодаря туристам, мы имеем в сети стопятьсот сделанных с разных ракурсов снимков отчленённой ноги на фоне палаццо. И даже можем проследить её путь от залива в город. Я встану здесь, зайдём, выпьем по бокальчику омбра, я угощаю.

Луиджи аккуратно причалил к дебаркадеру, заглушил мотор, с обезьяньей ловкостью выбрался из лодки и через минуту уже стоял наверху, с любопытством наблюдая, как Аркадий, коряво балансируя портфелем, карабкается следом. В двух шагах от воды располагалась кафешка на четыре столика. Траволо что-то сказал парню у стойки и показал рукой на Аркадия. Официант пристально посмотрел на гостя и, видимо, пошутил в ответ. Оба итальянца захохотали. Луиджи вернулся к столику, плюхнулся в кресло напротив Калашникова, вытянув длинные ноги на мостовую. Следующие полчаса, пока детективы беседовали, выпивали прохладное белое вино и заедали цветками цукини с рикоттой, бесконечная вереница туристов старательно перешагивала, перепрыгивала и обходила эти ноги, что, впрочем, совсем не смущало Траволо.

– Так вот, мой дорогой Аркадий, – продолжил Луиджи, как только официант принёс омбра и закуски, – тот, кто бросал куски тела в канал, наверняка знал, что отлив к утру всё унесёт в море. И мы бы никогда ничего не узнали, если бы не эта нога. Скорее всего, она зацепилась за рыбачьи снасти, какое-то время поболталась у выхода из канала и в один прекрасный день её внесло обратно приливом. Местный прокурор возбудил уголовное дело, назначил экспертизу, но, как тебе известно, ДНК владелицы в наших базах не обнаружилось, как и в ваших. Какое-то время поискали по каналам остальные части, не нашли и замяли дело. Подозреваемых нет, потерпевших нет, заявителей нет, следов нет. Да и то, чего только не вылавливают в наших каналах ежегодно. Один псих решает, что должен умереть именно в Венеции во время карнавала, другой спьяну свалился в воду и утонул, какая неожиданность… Ну и представь себе лица местных полицейских, когда им звонят из Рима и говорят, что вторую ногу нашли в России.

Луиджи достал сигарету, со вкусом закурил, сложил пухлые губы трубочкой и выпустил дым в сторону канала. Аркадий невольно проследил путь почти идеально получившихся колечек. Внимание важняка привлёк проплывающий мимо вапоретто (1), с которого раздавался истеричный женский смех. «Как-то всё здесь напоказ, – подумал важняк, – чересчур как-то всё. Женщина вот хохочет, как будто её защекотали насмерть…»

– Как ты считаешь, Аркадий, каким образом и, главное, для чего вторую ногу увезли в Петроград? Есть какие-то предположения?

– Пока нет. Мы когда в морг?

– А надо? – Луиджи хитро взглянул на Калашникова и залился смехом, увидев его вытянувшееся лицо. – Да я шучу, Аркадий! Не будь таким серьёзным! Неужели все русские такие мрачные? Криминалисты ждут нас в пять. Пожалуй, действительно пора. Хей, Франко!

Траволо махнул рукой, подзывая официанта. «Cosa?» – отозвался тот, не выходя из-за стойки. Луиджи прокричал что-то пулемётной очередью по-итальянски. Официант, не отрываясь от своего занятия, покрутил кистью руки над головой. Аркадий догадался, жест был отпускающий. Детективы встали и, не расплачиваясь, спустились в лодку.

Через пару десятков метров бот вырулил в Гранд канал. Окружающее напоминало Аркадию старую открытку, которую он когда-то видел у бабушки. «Боже, какая сумасшедшая, ни на что не похожая красота», – подумал Калашников.

– Нравится? – Как будто услышал его мысли Траволо.

– Очень красиво, – сдержано ответил Аркадий по-русски.

– Отшень красиииво, – состряпав скорбное лицо, передразнил его Луиджи, и рассмеялся, – Белиссимо! Дивино! Магико сплендидо! Вот как надо говорить! Ты в Венеции, и она тонет, лови момент, дорогой Аркадий, пока не утонула совсем. Впрочем, мы прибыли. Видел когда-нибудь настоящий полицейский разворот на воде?

Траволо выжал газ, круто повернул штурвал влево, потом сразу направо. Катер по диковинной траектории ювелирно вписался в ряд с такими же ботами, лодками попроще и гидроциклами у деревянных мостков. «Понторез!» – С завистью и восхищением подумал Калашников.

Здание, от которого отходили мостки, над входом имело невзрачную вывеску «QUESTURA». Несколько парней в форме весело болтали под ней, активно жестикулируя, но замерли в восхищении, глядя на пируэт у причала. Как только мотор затих, раздались аплодисменты. Один из парней двинулся навстречу высадившимся Аркадию и Луиджи. Поравнявшись с Траволо, обнял его в ответ на дружеское приветствие. Луиджи отдал полицейскому ключ от катера, они обменялись ещё парой слов, попрощались и разошлись. Полицейский спустился в лодку и двинулся по своим делам.

– Это мой одноклассник. Росли в одном районе, вместе учились в полицейской академии. А потом я уехал в Рим и стал большой шишкой, – пояснил Луиджи. – Пойдём, Аркадий. Катер нам сегодня больше не понадобится.

Далее узенькими улочками, проходными дворами-колодцами, мостами и переходами оказались у мрачной постройки, облицованной рустовкой (2). Унылая глухая стена, высотой с трёхэтажный дом, вся поросшая мхом, вьюном и местами покрытая чёрной плесенью, вызвала у Аркадия смешанные чувства. По мёртвому выщербленному камню в мягком свете предвечернего солнца струилась новая зелёная жизнь. Впрочем, ощущение нереальности происходящего исчезло, как только Луиджи открыл тяжёлую металлическую дверь и из тёмной прохлады пахнуло знакомым запахом смерти пополам с листерином.