- -
- 100%
- +
- Викуль, да у тебя их двое, - растерянно сообщает Агата Сергеевна, знакомый гинеколог. Только ей я смогла доверить свой секрет, как оказалось, двойной.
- Это шутка? – оборачиваюсь, облокотившись о спинку стула, и провожаю врача долгим взглядом от двери до ее рабочего места. Терпеливо жду, пока она сядет за стол и разложит бумаги.
- Нет, и мне совсем не до смеха. У тебя двойня, - протягивает мне результаты анализов с завышенным ХГЧ и заключение УЗИ. - Значит, двойная нагрузка на твой организм, а особенно на сердце, с которым у тебя и так проблемы…
- Я в порядке, - перебиваю ее, нервно теребя пальцами карту. – Меня обследовали вдоль и поперек. Серьезных противопоказаний для вынашивания ребенка не выявили.
- Одного, но не двух. Многоплодная беременность сама по себе считается осложнением, - серьезно и насторожено объясняет мне очевидное, но я и так понимаю, что она права. Однако решение свое не изменю. - Что же у вас, Богдановых, все так сложно, - сокрушается, окинув меня сочувственным взглядом.
- Врачебные дети, - неловко пожимаю плечами. - Известный фактор. Болезни, реакция на лекарства, инфекции – все не как у обычных людей.
- Да, все так, - устало потирает переносицу. - Посмотрим, что скажет кардиолог. Тебе нужно встать к нему на учет сегодня же. На протяжении всей беременности он должен вести тебя и наблюдать за состоянием здоровья. Если вдруг что-то пойдет не так…
- Конечно, я все понимаю, - поднимаю руки в знак капитуляции. – Я согласна. Это в наших интересах, - аккуратно укладываю ладонь на живот, не до конца осознавая, что я больше не одна. Две маленькие жизни зависят от меня, и я сделаю все, чтобы сохранить их. В конце концов, спасать детей – мое призвание. Работая педиатром, я постоянно помогаю чужим, а теперь… буду своим.
Легко улыбаюсь, на миг отпустив все переживания, и мечтательно вожу кончиками пальцев вокруг пупка, пока Агата набирает номер кардиолога. В полной тишине слышу щелчок соединения и строгий мужской голос, приглушенный телефоном.
Сердце совершает кульбит в груди, волнительные воспоминания лезут в голову, а интуиция трубит в горн. Нет, это не может быть он…
- Гордей Витальевич, свободны? Можете зайти ко мне? – чеканит гинеколог в трубку, а потом обращается ко мне: - Тебе повезло, Вика, в нашей клинике по средам и субботам Одинцов принимает. Сегодня он как раз на месте.
Фамилия раздается как удар гонга, резко бьет по барабанным перепонкам. Хочется заткнуть уши руками, закричать что есть мочи. Вместо этого погружаюсь в состояние ступора и апатии. Внутри – катастрофа вселенского масштаба, снаружи – хрупкая броня, которую я латаю по кусочкам, не позволяя эмоциям пробраться сквозь брешь.
- Нет, я… - шумно сглатываю внезапно образовавшийся в горле ком. – Можно мне другого врача?
- Глупости. Ты чего? – отмахивается Агата. – Он лучший в своем деле. Знаешь, каких усилий мне стоило уговорить его хотя бы на несколько дежурств! После смерти жены Одинцов вообще отошел от дел и сосредоточился на новорожденной дочери. Мы уже думали, что такой ценный кадр потерян для медицинской сферы. Но нет, он вернулся.
- Знаю, - шепчу, потупив взгляд.
- Вы знакомы? Ах да, логично, вы же оба медики. Наверное, пересекались… Что не поделили?
Упрямо молчу, закусив губу изнутри. Не признаюсь же я, что мы с Гордеем не поделили… наших будущих детей. Он пока не знает о моей беременности, ведь не планировал вновь становиться отцом. Это случайность, которой рада только я. Одинцов предан памяти своей жены – и никак не может ее отпустить. У него есть маленькая дочка от нее, а у меня теперь… две частички его каменного сердца.
Дверь поскрипывает за спиной, открываясь. По кабинету разносятся тяжелые, уверенные шаги. Останавливаются позади меня, и я оглядываюсь, схлестнувшись взглядом с Гордеем.
Он удивленно смотрит на меня сверху вниз, прищурив платиновые глаза. Выглаженный белоснежный халат расстегнут, показывая безупречную контрастно-черную рубашку.
Красивый, как демон, и холодный, как айсберг. Идеальный мужчина, который никогда не был по-настоящему моим.
- Здравствуй, Виктория, - вежливо обращается ко мне. Улыбается скупо и мягко, как в те дни, когда я посещала его дочку как участковый педиатр. Проводит невидимую черту между нами.
- Добрый день, Гордей Витальевич, - поддерживаю деловой тон.
- Возьмете пациентку на консультацию? – вклинивается Агата, о существовании которой я в панике забыла. Все вокруг перестало существовать, кроме нас двоих.
- Да, разумеется, - напряженно произносит он, не сводя с меня наполненного опасной ртутью взора. - Что случилось?
- Беременность, - выпаливаю на одном рваном выдохе.
Гордей преображается как по щелчку пальцев. Мрачнеет, ожесточается. Хмурит брови, сжимает губы, играет желваками на скулах. В его глазах мелькает тень страха – и сменяется тихой яростью.
Вот и призналась… Не совсем так, как планировала, но судьба сама расставила силки, и мы теперь с Одинцовым в ловушке.
- Я вас оставлю, - спохватившись, Агата направляется к выходу. – Мне надо своих ЭКО-шек после подсадки проведать. Можете пообщаться в кабинете.
Дверь хлопает, а Гордей, не обронив ни слова, занимает кресло врача. Подхватывает мои документы, внимательно изучает их, вчитывается, добирается до УЗИ и... становится темнее грозовой тучи. В полной тишине слышится лишь наше тяжелое дыхание, как шум ветра в пасмурную погоду.
- Двойня? Плохо… - бездушно выдает, будто речь о какой-то опухоли, которую надо срочно удалить. - Вика, от меня? – кратко спрашивает с хрипотцой, ни на секунду не отрываясь от моей истории.
- Гордей Витальевич, разве это важно? – стараюсь говорить непринужденно, будто меня совсем не задевает его вопрос. - Вы здесь как специалист, а я в роли вашей пациентки. Мы поменялись местами, и теперь мне нужна ваша помощь. Что скажете, доктор, какие будут рекомендации?
- В нашей ситуации только одна… - поднимает на меня стальной взгляд ледяных серых глаз, чтобы добить жестким приговором: - Аборт...
Глава 1
Четыре месяца назад…
Виктория
- Мамочка, вы на часы смотрели? Кто вас в такое время примет? Рабочий день закончился, все врачи разошлись, - доносится недовольное ворчание коллеги-педиатра за дверью. – Ждите дежурного. А если не срочно, лучше идите домой.
- Срочно, - умоляюще звучит в ответ. - Температура высокая, насморк.
- Тем более к дежурному. Вообще-то сегодня день здорового ребенка, - укоризненно напоминает доктор. – Хотите других заразить?
- Так ведь сейчас нет никого, вы же сами сказали, - голос матери становится громче и настойчивее. - Пожалуйста, посмотрите дочку.
Словно в подтверждение, раздается жалобный детский крик, заставляя сердце в груди встрепенуться. Не могу оставаться равнодушной. Я устроилась в поликлинику сразу же после мединститута – и не успела привыкнуть к мучениям малышей. Душа рвется на части каждый раз, когда я вижу слезы на невинных личиках. Маленькие ангелы не должны страдать, именно поэтому я выбрала педиатрию. Чтобы помогать им.
Отец твердит, что я должна научиться абстрагироваться и воспринимать пациента с точки зрения врача, а не слабой женщины. В противном случае мне лучше «биологию в медучилище преподавать», как он обмолвился однажды. Понимаю, что папа прав и дает советы с высоты своего многолетнего опыта в медицине, но… пока еще женское начало во мне сильнее. Надеюсь, со временем огрубею, как вся моя семья. В любом случае, практику не брошу. Я чувствую, что это мое призвание.
Накидываю медицинский халат, который успела спустить с плеч, и на ходу застегиваю пуговицы.
- Я приму, Маш, - выглядываю в коридор.
С доброй улыбкой приглашаю мамочку войти в кабинет. Краем глаза наблюдаю, как трепетно и бережно она несет на руках семимесячную малышку. Прижимает к себе и целует, несмотря на то что, та вопит ей на ухо. Материнская любовь – это особое чувство, выше всех остальных.
Собираюсь закрыть дверь, но моя коллега протискивается следом. Садится на стул в углу, роется в сумке, поглядывая на меня. Следит и контролирует? Возможно… Я еще не влилась в коллектив и порой ощущаю себя здесь белой вороной.
- Расскажите, что беспокоит? – ласково уточняю у нервной, расстроенной мамы.
Пока она дрожащим голосом перечисляет симптомы, я осматриваю ребенка. Малышка отвечает мне тем же – внимательно изучает меня, округлив глазки, затихает, забывая плакать, а под конец пытается выхватить у меня стетоскоп. Хихикает, когда я прикладываю воронку металлической головки к ее груди, зажимается от щекотки.
- Не волнуйтесь, ничего страшного, - резюмирую, отстранившись от крохи. – Это не вирус. У вас первый зубик прорезается, десна припухшая. Такая реакция вполне возможна. Следите за температурой, но не спешите сбивать. Субфебрильная – считается нормальной. На случай, если поднимется выше тридцати восьми градусов, я выпишу вам жаропонижающее. Также объясню, как облегчить состояние дочки. Завтра с утра на всякий случай обратитесь к стоматологу – я проведу.
- Спасибо огромное, успокоили! Хорошо, что остались настоящие врачи! – вздыхает девушка, настороженно покосившись на мою коллегу, которая даже внимания на них с ребенком не обращает – листает ленту новостей в телефоне, ждет, когда я освобожусь.
- Это моя работа, - мягко отвечаю и прощаюсь с пациентами.
Казалось бы, я почти ничего не сделала и совсем не устала, зато мама довольна, а ребенок притих. И вот уже мое настроение улучшается, достигая необъяснимой эйфории. Окрыленная, лечу к шкафу, чтобы переодеться.
- Очередная тревожная мамка, - цокает Мария за спиной.
- Она же молодая совсем, и ребенок первый. Разумеется, переживает и перестраховывается, - невозмутимо пожимаю плечами, снимая с вешалки плащ. – Лучше так, чем если бы она ставила диагнозы дочке по интернету и занималась бы самолечением.
- Надо было отправить к дежурному. Тебе никто сверхурочные не заплатит, - занудно бурчит коллега, поднимаясь с места и разминая спину. - Ты и так почти на час задержалась сегодня, - кивает на настенные часы. – Бесплатно.
- Деньги не главное, - выдыхаю, не оборачиваясь.
- Ну, в твоем случае – да, - тянет многозначительно, и я хмурюсь, захлопнув дверцу шкафа. – С твоими родителями вообще не здесь работать надо. Лучше бы отец тебя под свое крыло взял, чем отправил в нашу захудалую детскую поликлинику. Вообще не понимаю, как ты здесь оказалась, Богданова.
На собственную фамилию реагирую, как бык на красную тряпку.
Дочь известной династии врачей, я всегда в центре внимания. Мне завидуют, передо мной лебезят, меня… не воспринимают всерьез. Последнее злит больше всего. Я словно придаток своей семьи, аппендикс, который можно удалить без особого вреда для организма.
- Может, мне и на работу с папой за руку ходить? – резко выпаливаю, вспыхнув и развернувшись к болтливой сотруднице. – А детей он сам вместо меня лечить будет?
- Тише, не кипятись, - примирительно выставляет ладони перед собой. – Я не хотела тебя обидеть. Поехали домой, а? Подбросишь меня? Ты же за рулем, а я тут недалеко живу, тебе по пути. Конец лета выдался дождливым, опять ливень начался. Нет, я, конечно, могу пойти на остановку, - переминается с ноги на ногу. Осознаю, что она все это время сидела со мной не для того, чтобы помочь, а просто хотела сэкономить на такси. Да и бог с ней – мне не жалко.
- Я тебя подвезу, а сама - на свой участок. У меня сегодня еще вызов, - подхватываю медицинский саквояж, перебираю содержимое, проверяю, все ли взяла. Немного нервничаю.
- Что-то серьезное?
- Не думаю. Судя по описанию, колики.
- Тц, еще одна тревожная мамка, - устало цокает педиатр, будто это ее вызвали, а не меня. - Тебе сегодня на них везет.
- Хм, нет. Звонил мужчина, вежливый и приятный по голосу, - говорю без задней мысли и ловлю на себе препарирующий взгляд, от которого становится не по себе. – Что-то не так?
- Отцы еще хуже, - поучительно поднимает указательный палец Мария. - Становятся вообще отбитыми, когда дело кровиночки касается, так что ты там с ним помягче. Как психиатр с сумасшедшим.
- Скажешь еще, - смеюсь, выпуская ее из кабинета и закрывая дверь на ключ.
Сделав небольшой крюк на машине, чтобы доставить коллегу по адресу, я отправляюсь на вызов. На территорию элитного жилищного комплекса меня впускают без проблем, стоит лишь назвать охране свою специальность и цель визита. Оказывается, педиатра очень ждут и велели не задерживать.
Затаив дыхание, захожу в нужный подъезд и поднимаюсь по ступенькам, крепко сжимая кожаную ручку саквояжа. Угрожающие слова Марии больше не кажутся мне смешными. Особенно когда слуха касается тонкий детский писк, а следом грубый мужской баритон:
- Это ребенок, черт бы вас побрал. Да, они плачут. И иногда даже кричат, если у них что-то болит, - рявкает с нотками обреченности. - У моей дочери как раз болит, и я не знаю, что…
- Успокойте ее, она уже больше часа непрерывно орет, у меня мигрень, - перебивает его женщина в возрасте. Наверное, одна из тех пенсионерок, которым мешает любой шум.
- Беруши в помощь, - жестко огрызается бедный отец, видимо, устав препираться с ней.
Младенец тем временем заходится в истошном вопле, и я ускоряю шаг. Кажется, я по адресу…
- Лучше я вызову полицию и опеку, пусть они с вами разбираются, - неожиданно заявляет соседка, явно перегибая палку.
- Стоп-стоп! – опешив, повторяет мужчина.
На секунду и я останавливаюсь на лестничном пролете, будто подчинившись его командному тону. Прислушиваюсь к переговорам, которые заведомо обречены на провал.
- Вы мне не понравились с первого дня, как сюда заехали. Ни минуты покоя! И вообще, вы подозрительный какой-то: живете в бардаке, одеты как бомж, еще и грязный…
- Да на меня дочка срыгнула, - обреченно защищается так называемый бомж.
- Может, вы ее вообще украли? Кстати, где мать?
Вспыхиваю от негодования. Это уж слишком! Как бы громко ни вели себя соседи, это не повод терроризировать их, тем более, манипулируя ребенком. Поэтому я быстрее поднимаюсь по лестнице. Пора вмешаться.
- Мать дома? – настаивает токсичная бабулька.
Ответа не слышу. Мужчина почему-то молчит, словно внезапно впал в ступор. Заметив меня, отмирает и выгибает бровь, проходится по мне пустым взглядом, успевая покачивать скандалящего младенца, который умещается у него на одном локте. Отец и правда выглядит ужасно – похож на робота, выполняющего заложенную программу.
- А вот наша мама, - нагло кивает на меня, заставляя растеряться и на миг лишиться дара речи. - Сейчас она малышку успокоит. Да, дорогая?
Глава 2
Худосочная женщина с любопытством оборачивается, проходится по мне внимательным, раскладывающим на атомы взглядом, чуть прищурив глаза и машинально оттянув пальцем уголок правого. Медленно оценивает мою фигуру – и поднимается к лицу. Я смело и нагло изучаю ее в ответ, ухмыльнувшись одним уголком губ. Мысленно отмечаю, что она вовсе не бабка, коей показалась мне по тону и поведению. На вид ей лет пятьдесят с небольшим, одета в длинный шелковый халат в японском стиле, кольца на безымянном пальце нет и, судя по маниакальному желанию лезть в чужую семью, детей – тоже, по крайней мере, они с ней точно не живут. Дама приятной наружности, но постаревшая и очерствелая внутри. Диагноз – затянувшаяся тоска.
– Мать, значит? – упирает она руки в бока, пока я аккуратно делаю шаг ближе к отцу с ребенком, словно подсознательно оберегаю пищащую кроху. – Какая фифа, – выплевывает завистливо. – Ясно, кто в вашей семье при деньгах и за чей счет квартиру в нашем элитном районе снимаете. Альфонс, получается? – ехидно обращается к мужчине, а он никак не реагирует.
Вблизи выглядит еще более мрачным и обреченным, чем на первый взгляд. Осунувшийся, серый, с глубокими темными мешками под глазами, будто круглые сутки не спит. Пока я отвлекаю его надоедливую соседку, он молча разворачивается и неспешно уходит вглубь коридора, фокусируясь исключительно на дочке. Скрывается за дверью одной из комнат, бросив нас.
– Вы слишком много себе позволяете, – проследив за странным отцом, больше похожим на призрак, я воинственно поворачиваюсь к женщине. – Кстати, у вас есть разрешение на содержание домашних животных? – многозначительно киваю на волоски белой шерсти, контрастирующие с черно-фиолетовым узором на ее груди. – Насколько я знаю, у нас это не приветствуется. Стоит ли мне обратиться в управляющую компанию? – блефую с невозмутимым видом. Я понятия не имею, какие здесь правила и кому жаловаться в случае чего, да и не собираюсь, но ей об этом знать не следует.
– У меня нет кошки, – цедит сквозь зубы, и опрометчивая фраза выдает ее с потрохами. Осознав, какую глупость совершила, ретируется к двери. – Пойду отдохну, мигрень начинается, – касается пальцами лба, забывая о своей угрозе вызвать опеку.
– Одной проблемой меньше, – выдыхаю ей в спину. – Осталась главная, – всматриваюсь в пустоту темного коридора.
Переступаю порог, запираю квартиру изнутри, ставлю саквояж на единственный свободный островок комода среди разбросанных детских вещей, соплеотсосов, погремушек…
– Мда-а, – тяну с необъяснимой грустью, снимая плащ и цепляя его на крючок.
Перешагнув через неразобранную дорожную сумку, которую будто забыли в углу, я озираюсь по сторонам. Всюду веет безысходностью и отчаянием, даже ребенок не спасает гнетущую атмосферу. Воздух пропитан частицами боли и печали.
Поежившись, невольно кутаюсь в пиджак, хотя в помещении не холодно. Замечаю рамку у зеркала, беру ее в руки. На фотографии – красивая шатенка, улыбается широко, искренне и заразительно. На секунду я тоже приподнимаю уголки губ, но настроение летит в бездну, когда я вижу черную ленточку в углу…
Услышав шаги, быстро возвращаю рамку на место, опустив изображением вниз. Сцепив кисти в замок перед собой, вскидываю взгляд на дверной проем, где появляется хозяин дома. Он на ходу стягивает с себя футболку, грубо комкает ее в руках, быстро надвигается на меня, грозясь снести со своего пути, как бешеный поток плотину.
– Кхм-кхм, – скромно покашливаю, напоминая о себе.
Он чуть не спотыкается на ровном месте, резко останавливается и замирает как вкопанный. Смотрит на меня с легким шоком, будто забыл о моем существовании.
– Вы еще здесь? – вздергивает брови удивленно. – Благодарю за помощь, можете быть свободны, – вежливо посылает меня куда подальше. Но я не двигаюсь с места. – Наверное, денег хотите? Я заплачу, подождите. Сколько?
Шаг. Еще один. И он оказывается практически вплотную ко мне. Протягивает руку к своей ветровке, что висит на крючке рядом с моим легким плащом-тренчем. Хлопает ладонью по карману в поисках портмоне. В нос проникает его запах, дразнит рецепторы. Это смесь детского питания, эвкалипта с мятой, кислого молока и терпкого мужского пота.
– Ничего не нужно, – строго пресекаю его попытки скорее избавиться от меня и выставляю перед собой раскрытую ладонь, слегка касаясь пальцами голого торса, от которого исходит жар. В буквальном смысле. Кажется, я ошиблась по поводу колик. У них здесь настоящий лазарет. – Руки где можно помыть? – сурово спрашиваю.
Во мне включается врач, который требует скорее осмотреть малышку и помочь ей. Уверена, у нее тоже высокая температура. Потом желательно бы и отца лекарствами напичкать. Могу поспорить, он и не намерен лечиться, хотя должен – пусть не ради себя, но ради ребенка. Иначе от вируса не избавиться.
– Ванная там, – пожав широкими плечами, мужчина лениво взмахивает рукой в нужном направлении.
Стоит мне отстраниться и попятиться к двери, как он обходит меня и, слегка задев плечом, врывается в ванную передо мной. Небрежно кидает свою грязную футболку прямо на переполненную корзину.
– Проходите, – безразлично выдает, пропуская меня внутрь.
Достаю использованный памперс из раковины, спокойно выбрасываю его в урну, не обронив ни слова в укор, и включаю воду.
– Издержки отцовства, – выплевывает жестко мужчина, словно ему стыдно за бардак, но оправдываться передо мной не хочется.
– Ничего страшного, – мягко улыбаюсь, встречаясь с ним взглядами в отражении зеркала. Выдавливаю остатки жидкого мыла на ладонь, подношу руки под теплую струю.
– Мы недавно въехали, толком расположиться не успели, как Алиска заболела, – продолжает говорить он, опершись плечом о косяк двери. – Она плачет постоянно, спит плохо, с рук не слезает, – бубнит в унисон с жалобным мяуканьем, доносящимся из комнаты. – Ни на что не хватает ни сил, ни времени. Даже клининг не вызвать – нечего чужим людям делать рядом с ослабленным ребенком. Ей всего три недели, – тихо уточняет, погружаясь в собственные мысли. Возможно, вспоминает о той шатенке с фотографии.
– Все правильно, – разрываю болезненную тишину. – Знаете, резкая смена обстановки всегда негативно влияет на младенцев. Должен пройти адаптивный период, и тогда вам обоим станет легче, – приободряю его, но крик малышки становится громче и требовательнее.
– Пусть так... Дома было еще хуже, – кидает с горечью и возвращается к дочери.
Тяжело вздохнув, стряхиваю воду с рук, обрабатываю ладони антисептиком и, подхватив все необходимое для осмотра, направляюсь в детскую. Застаю мужчину у окна. Стоит ко мне спиной, сгорбившись, покачивает плачущую малышку. Уверенно приближаюсь к ним, останавливаюсь рядом.
– Давайте, я ее послушаю, – закинув стетоскоп на шею, протягиваю руки, а он косится на меня, как на полоумную маньячку, которая решила похитить его ребенка. – Разве не вы участкового педиатра вызывали?
Хмурится, сканируя меня с головы до ног, размышляет, будто собирается попросить диплом врача и паспорт. Начинается…
– Я думал, соседка… Тебе лет-то сколько, доктор? – скептически спрашивает, неожиданно переходя на «ты».
– Совершеннолетняя, не переживайте, – машинально огрызаюсь, потому что терпеть не могу такое снисходительное отношение. Я выгляжу младше своего возраста, но это не повод умалять мои квалификационные качества. – Профессионализм не измеряется годами и… полом, – выгибаю бровь, а мои протянутые руки так и зависают в воздухе, как у просящего нищего на паперти.
Недоверчивый отец не спешит отдавать мне дочку, однако укладывает ее на пеленальный столик, где мне будет удобнее ее осмотреть. Таким образом, идет на компромисс. По-прежнему сомневается, хотя подсознательно понимает, что выбора у него нет. Я нужна его малышке.
– Спорное утверждение, – бурчит, подпуская меня к ребенку, а сам нависает над нами, скрестив руки на груди, по-прежнему без футболки. Контролирует процесс вплоть до безобидного измерения температуры. – Скажи это тем пациентам, кого мне приходилось с того света вытягивать после таких вот молодых, подающих надежды врачей, которые сердечный приступ с невралгией путают.
– Стоп! Алиса Гордеевна Одинцова, – вспоминаю полное имя моей маленькой больной. – Значит, вы Гордей Одинцов? Врач-кардиолог? Почему-то сразу вас не вспомнила, – пожимаю плечами, раскрывая распашонку на крохе. Она прекращает плакать и смотрит на меня расфокусировано, хаотично взмахивая кулачками.
– Если ты обращалась ко мне, то у меня плохая память на лица, предупреждаю сразу. Могу разве что по диагнозу определить, – усмехается он, не скрывая типичной особенности врачей.
Каждый день перед глазами мелькает столько людей, что мы их толком не запоминаем. Но если сказать, с чем именно поступил, картинка сразу складывается в голове.
– Нет, я о вас от отца слышала.
Поднимаю указательный палец, жестом попросив Одинцова помолчать, и прикладываю к крохотной детской грудке головку стетоскопа, предварительно согретую в ладони. Прослушиваю легкие. Чистые.
Массирую и поглаживаю малышке животик, а она блаженно мурлычет и причмокивает. Оставив одну ладонь на тельце девочки, придерживая и оберегая ее, вторую – я протягиваю Гордею: