Абонент недоступен

Глава третья

Глеб

Контора Глеба Савина помещалась в полуподвале старого дома в Мельниковом переулке, между ателье по ремонту одежды и магазином, который назывался «Всё для кальяна». Вывески не было. На двери висела ламинированная бумажка: «Савин и партнёры. Компьютерная экспертиза. Звонить». Звонок не работал.

Вера постучала. Ей открыл высокий худой человек лет сорока пяти с длинным, немного лошадиным лицом и очень светлыми глазами, которые на этом лице казались чужими, будто их одолжили у кого-то другого. Он был в сером свитере с растянутыми рукавами. Он чуть заметно прихрамывал на левую ногу.

— Вы Вера? От Лёши?

— От Тани. Лёша — Танин муж.

— Значит, от Тани. Заходите.

Внутри пахло канифолью, пылью и кофе. Вдоль стен стояли стеллажи с коробками, проводами, разобранными телефонами, жёсткими дисками в антистатических пакетах. На столе громоздились три монитора, паяльная станция и кружка с надписью «Лучшему папе в мире», в которой засохла кофейная гуща. Под столом спал рыжий кот.

— Партнёры — это кот? — спросила Вера.

— Партнёры — это для солидности, — сказал Глеб. — Кот — это кот. Его зовут Байт. Он ничего не делает, но берёт много. Как настоящий партнёр. Садитесь. Кофе будете? Он плохой.

— Буду.

Кофе действительно был плохой. Вера пила его маленькими глотками и рассказывала. Таня по телефону сказала: «Он бывший мент, из этого отдела, который хакеров ловит. Уволился, говорят, со скандалом, но голова у него золотая. Лёшке телефон после развода разблокировал, с которого бывшая всю переписку удалила». Вера не знала, что рассказывать бывшему менту про шум моря в трубке. Поэтому рассказала всё по порядку, как переводила бы деловое письмо: факты, даты, время. Рейс. Двенадцать лет. Номер, за который она платит. Звонок. Сорок семь секунд. Салон связи. Второй звонок. Мелодия.

Про мелодию она сказала коротко, не глядя ему в лицо:

— Колыбельная. Её пел муж. Её никто больше не знал.

Глеб слушал, не перебивая. Не записывал. Не кивал сочувственно. Просто сидел, вытянув больную ногу, и смотрел на неё своими одолженными светлыми глазами, и на его лице ничего не отражалось. Когда она закончила, он помолчал.

— Телефон с собой?

Она протянула. Он взял его аккуратно, двумя пальцами, как берут что-то хрупкое и чужое.

— Можно, я посмотрю? Я ничего не буду читать. Мне нужны только системные журналы.

— Смотрите.

Он подключил телефон проводом к одному из компьютеров, застучал по клавиатуре. На мониторе побежали строчки. Вера смотрела на кота. Кот спал, подёргивая лапой, — ему что-то снилось.

* * *

— Ну, смотрите, — сказал Глеб через двадцать минут. Он развернул к ней монитор. — Это ваш телефон. Он честный, в нём ничего не установлено, никаких левых программ, никаких шпионских штук. Я проверил. Звонки настоящие — оба. Они пришли из сети оператора как обычные входящие голосовые вызовы. Вот время, вот длительность, вот номер, который вам показали.

— Номер мужа.

— Номер мужа. Который в сети не регистрировался двенадцать лет, — я вам верю, я сейчас позвоню знакомым, проверю, но верю. Значит, звонили не с его сим-карты.

— А с чего?

Глеб потёр переносицу.

— Знаете, что такое подмена номера?

— Девушка в салоне говорила. Мошенники.

— Мошенники, да. Но не только. Это вообще несложно. Звонок через интернет — вы же знаете, есть такие сервисы: звонишь с компьютера на обычный телефон. Когда такой звонок попадает в обычную телефонную сеть, он проходит через шлюз. И шлюзу можно сказать: «Покажи абоненту вот такой номер». Любой. Банк, полицию, маму. Какой хочешь. Наши операторы сейчас с этим борются, кое-что фильтруют, но если звонок идёт из-за границы через правильную цепочку — проходит. Особенно ночью, особенно если номер не мобильный банк, а обычный частный номер, который никто не защищает.

— То есть кто-то звонит с компьютера и ставит номер мужа.

— Скорее всего, да.

— И ставит в трубку запись моря.

— Скорее всего.

— И запись колыбельной, которую знали три человека.

Глеб не ответил. Он смотрел на неё, и впервые за весь разговор в его лице что-то дрогнуло — не сочувствие, а интерес. Так смотрит охотничья собака, которая услышала в кустах шорох.

— Вот это мне и не нравится, — сказал он. — Мошенник ничего не просил. Мошенник позвонил в три часа ночи и сорок секунд дал вам послушать шум. Это не мошенник. Мошенникам нужны деньги. Этому нужно что-то другое.

— Что?

— Не знаю. Может, напугать. Может, свести с ума. Может, позвать. — Он пожал плечами. — Вы кому-нибудь пели эту колыбельную? Подругам, маме, на поминках, в соцсетях — где угодно?

— Нет.

— Записывали? Голосовые сообщения, видео?

— Нет. Никогда. Это было… — Она запнулась. — Это было наше.

— А он? Муж мог её кому-то спеть? Записать?

Вера открыла рот и закрыла.

— Не знаю, — сказала она наконец. — Он мог. Он всё мог. Он пел, когда работал. Он пел в машине, в душе, в лифте. Он мог кому угодно её спеть.

— Значит, круг не три человека, — спокойно сказал Глеб. — Значит, круг — все, кто был рядом с ним в Малайзии. Это уже легче.

* * *

Он записывал на жёлтый листок, мелким почерком, похожим на ряд муравьёв. Вера продиктовала даты, время, название рейса. Когда она сказала время — «три девятнадцать, оба раза», — он поднял голову.

— Оба раза ровно три девятнадцать?

— Оба раза.

— По Москве.

— По Москве.

Он развернулся к компьютеру, открыл какую-то карту часовых поясов, потом — поисковик. Набрал. Прочитал. Помолчал. Потом медленно повернулся обратно, и Вера увидела, что его светлые глаза стали ещё светлее — так бывает, когда человек бледнеет.

— Вы знаете, сколько в это время в Куала-Лумпуре?

— Плюс пять. — Она посчитала. — Восемь девятнадцать утра.

— Восемь девятнадцать утра, — повторил он. — Вера, вы читали отчёты о вашем рейсе? Технические?

— Я… — Она покачала головой. — Я не могла. Я пробовала, в первый год. Там всё про спутники, про какие-то дуги. Я не понимала, а когда начинала понимать — у меня начиналась паника. Я перестала.

Глеб молча повернул к ней монитор.

Это была страница из какого-то аналитического отчёта, по-английски. Таблица с временем и непонятными аббревиатурами. Последняя строка была выделена жёлтым — то ли автором отчёта, то ли поисковиком.

08:19:29 — Aircraft-initiated log-on request (partial). Final transmission.

— Последний сигнал самолёта, — тихо сказал Глеб. — Спутник принял от него последний сигнал в восемь девятнадцать по Куала-Лумпуру. Это не ответ на запрос станции, это самолёт сам попытался заново подключиться к сети. На середине связь оборвалась. По этому сигналу посчитали так называемую седьмую дугу — линию в океане, где он, скорее всего, упал. Все поиски за двенадцать лет — это поиски вдоль этой линии.

Вера смотрела на жёлтую строчку.

— Вам звонят в момент последнего сигнала, — сказал Глеб. — Минута в минуту.

Кот под столом проснулся, потянулся, зевнул, показав розовую пасть, и ушёл в угол, к батарее.

* * *

Они долго молчали. Потом Глеб встал, похромал к чайнику, налил себе ещё плохого кофе, вернулся.

— Так, — сказал он. — Давайте я скажу, что я думаю, а вы скажете, что вы думаете, и мы посмотрим, совпадает или нет. Я думаю, что это человек. Живой. Конкретный. Который знает ваш номер, номер вашего мужа, точное время последнего сигнала, и у которого есть запись мелодии, которую ваш муж кому-то напел. Этот человек выбрал очень странный способ что-то вам сказать. Может, он сумасшедший. Может, он хочет вам навредить. А может, он не может сказать прямо. Боится. Или ему запретили.

— А что думаю я, вы не знаете.

— Не знаю, — согласился Глеб. — Скажите.

Вера посмотрела на свои руки. На безымянном пальце правой руки до сих пор было кольцо — простое, белое золото, без камня. Двенадцать лет назад она не сняла его, потому что «пропал без вести» — это не вдова. А потом не сняла, потому что привыкла.

— Я думаю, что вы правы, — сказала она. — Я знаю, что вы правы. Мой муж был инженер. Если бы он был здесь, он сказал бы то же самое. Шлюз, подмена, запись. Чудес не бывает. Я переводчик, я всю жизнь имею дело с тем, что одно можно сказать другими словами. Я понимаю.

— Но?

— Но свекровь позавчера сказала, что он ей приснился. Стоит в воде и зовёт, а она не слышит, потому что шумит вода. — Вера подняла глаза. — Она сказала это за полдня до второго звонка. Я ей ничего не рассказывала.

Глеб ничего не ответил. Он смотрел на неё долго, и она не могла понять, что в этом взгляде, — жалость, или скука, или что-то третье.

— Я не верю в сны, — сказал он наконец. — И в звонки с того света тоже не верю. Я двенадцать лет ловил людей, которые звонят старушкам голосом их внуков. Я знаю, как это делается, до последнего винтика. Но я вам вот что скажу. Если кто-то двенадцать лет спустя знает, в какую минуту замолчал самолёт, и звонит вам в эту минуту, — значит, этот кто-то очень хорошо знает, что случилось с этим самолётом. Лучше, чем все, кто его искал. Мне это интересно.

— Сколько это будет стоить?

Он назвал сумму. Она была большая — почти два её месячных заработка. Вера кивнула.

— Хорошо.

— Это за первую неделю, — сказал Глеб. — Дальше посмотрим. Если окажется, что это пьяный сосед с программой из интернета, я верну половину.

— А если не сосед?

— Тогда половину не верну, — сказал он без улыбки. — Тогда это будет дорого.

* * *

Он поставил ей на телефон приложение для записи разговоров, «нормальное, не китайское». Объяснил, что если звонок повторится, надо не сбрасывать как можно дольше: чем длиннее вызов, тем больше следов он оставит у оператора. Сказал, что попросит знакомых в «одной хорошей организации» поднять служебную информацию по двум входящим вызовам — через какой шлюз зашли, из какой страны.

— Это законно? — спросила Вера.

— Почти, — сказал Глеб.

У двери она обернулась.

— Можно спросить? Почему вы ушли? Из этого вашего отдела?

Он посмотрел на неё своими одолженными глазами и, кажется, впервые за весь разговор чуть-чуть улыбнулся — уголком рта, криво.

— Потому что однажды мне велели не найти одного человека. А я нашёл. — Он открыл ей дверь. — Идите, Вера. Спите сегодня. Если он позвонит — пишите. Записывайте. И не разговаривайте с ним.

— Почему?

— Потому что вы будете разговаривать с мужем, — сказал Глеб. — А это не муж.

Глава четвёртая

Семьи

Группа называлась «OP318 Families». Двести девяносто три участника. Вера вступила в неё в апреле четырнадцатого, когда её создали, и вышла в декабре шестнадцатого, когда больше не могла.

Первые месяцы в группе писали все и всё время. На китайском, на малайском, на английском, на ломаном русском — Вера тогда переводила для двух других русских семей и для украинской пары, у которой на борту летела дочь. Писали о пресс-конференциях, о встречах с министрами, о том, что сказал какой-то эксперт по CNN, о найденных в море масляных пятнах, которые потом оказывались не теми пятнами, о сигналах гидролокаторов, которые потом оказывались не теми сигналами. Писали молитвы. Писали стихи. Писали ночью: «Не могу спать. Кто-нибудь не спит?» И всегда кто-нибудь не спал.

Потом писали реже. Потом — только в годовщины. В двадцать первом какая-то женщина из Куантана написала, что её муж умер от инфаркта, так и не дождавшись, и сорок человек поставили под её сообщением одинаковый смайлик — сложенные ладони. Вера тогда не видела этого: она уже вышла. Она прочитала об этом много позже, когда однажды ночью зашла в группу через чужой аккаунт посмотреть, жива ли она ещё.

Группа была жива. Тихо, как живёт старый дом, в котором остались одни старики.

Теперь, в половине первого ночи, на кухне, с остывшим чаем, Вера снова нажала «вступить». Через минуту пришло автоматическое приветствие от администратора — Вера помнила его, это был малайзиец по имени Хайруль, у которого на борту летел брат, — и следом личное сообщение от него же:

«Вера! Это правда вы? Двенадцать лет! Как вы?»

Она не знала, что ответить, и ответила: «Нормально. Спасибо, Хайруль. Я просто хотела быть здесь, когда закончили поиск». Это было почти правдой.

Последние сообщения в группе были за прошлую неделю. Новость об окончании экспедиции. Под ней — сто с лишним комментариев: гнев, слёзы, требования к правительству, ссылки на петиции. Кто-то писал, что надо собирать деньги на свою экспедицию. Кто-то отвечал, что за двенадцать лет все поняли, что никакие деньги не помогут. Кто-то просто ставил сложенные ладони.

Вера долго сидела над пустым полем для сообщения.

Глеб сказал: не разговаривайте с ним. Глеб сказал: это человек, живой, конкретный. Глеб сказал: мне это интересно. Глеб ничего не сказал про то, что ей делать в группе с двумястами девяноста тремя участниками. Она решила сама.

Она написала по-английски, коротко и нейтрально, так, чтобы человек, не понимающий, о чём речь, прошёл мимо:

«Вопрос ко всем. После 8 марта кому-нибудь приходили странные звонки? Ночью, с номера вашего близкого? Если да, напишите мне в личные сообщения. Пожалуйста».

Перевела на китайский. Перевела на малайский — через переводчик, с ошибками, но понятно. Нажала «отправить». Положила телефон экраном вниз. Пошла мыть чашку.

* * *

Первое личное сообщение пришло через сорок минут. По-китайски.

«Здравствуйте. Меня зовут Ли Мэй. Мой сын Чэнь Юй летел на этом рейсе. Ему было двадцать четыре года. Вы спрашиваете про звонки. Мне звонили. Два раза. С номера сына. Я никому не говорила, потому что мне не поверят. Можно я вам позвоню? Я не могу писать, у меня дрожат руки».

Вера посмотрела на часы. Без двадцати два. В Пекине — без двадцати семь утра.

Она написала: «Звоните».

Голос у Ли Мэй был высокий, мягкий, очень правильный — голос учительницы, которая всю жизнь учила детей и привыкла, что каждое слово должно быть слышно на последней парте. Она говорила на чистом путунхуа, с лёгким пекинским «эр» на концах слов, и Вера, которая переводила с китайского пятнадцать лет и до сих пор иногда спотыкалась на южных диалектах, понимала её без малейшего усилия.

— Вы говорите по-китайски, — удивилась Ли Мэй.

— Я переводчик.

— Как хорошо. — В голосе её было облегчение, как будто ей разрешили снять тяжёлый рюкзак. — Как хорошо, что не надо через телефон переводить. Я так устала от машин, которые переводят.

Ли Мэй рассказала. Первый звонок был в ночь на девятое марта — у неё было восемь девятнадцать утра, она уже встала, поливала цветы. Телефон зазвонил, на экране было написано «Сяо Юй» — так она записала сына, «маленький Юй», хотя он был выше её на две головы. Она уронила лейку. Она взяла трубку. Там был шум. Как море. Она кричала в трубку его имя, а там было только море.

— Сколько это длилось? — спросила Вера.

— Не знаю. Минуту. Может, меньше. Потом тишина. Я перезвонила — «абонент вне сети». Я двенадцать лет плачу за его номер. Каждый месяц. Мне говорили: зачем, Ли Мэй, зачем? А я плачу.

Вера закрыла глаза.

— А второй раз?

— Второй раз — позавчера. Опять в восемь девятнадцать. Я уже не спала, я ждала. Я села на пол в коридоре, потому что ноги не держали. И я слушала. И там… — Она замолчала.

— Что там было?

— Там кто-то пел, — сказала Ли Мэй. — Очень тихо. Очень далеко. Без слов. Мужской голос. Это не был мой сын. Мой сын не умел петь, совсем, у него не было слуха, я учительница музыки, я знаю. Это был чужой голос. И чужая песня. Не китайская. Я никогда её не слышала. — Пауза. — Вы знаете, что это за песня?

У Веры перехватило горло. Она сжала телефон.

— Знаю, — сказала она. — Её пел мой муж.

На том конце долго молчали. Потом Ли Мэй сказала очень тихо, почти шёпотом, как говорят в храме:

— Значит, они там вместе.

* * *

Второе сообщение пришло под утро, по-английски, от человека с фотографией бородатого мужчины на лодке и большой лохматой собаки.

«Здравствуйте, Вера. Меня зовут Дэниел Прайс. Я из Фримантла, Западная Австралия. Моя жена Сара была бортпроводницей на OP318. Я видел ваше сообщение. Да, мне звонили. С телефона Сары. В 08:19 по Куала-Лумпуру — у меня это 08:19 по Перту, у нас одинаковое время. Дважды. Шум, похожий на океан. Во второй раз — мужской голос, который что-то напевал. Я думал, что схожу с ума. Мне пятьдесят шесть, у меня было двенадцать лет на то, чтобы сойти с ума, и я решил, что этот момент наступил. Потом я увидел ваше сообщение. Кажется, я ещё не сошёл с ума. Или мы сходим вместе.

Хочу сказать ещё одну вещь, потому что она важная. С 2014 по 2017 год я работал на подводных поисках. Я гидрограф, двадцать лет в ВМС, после отставки работал по контракту. Я составлял батиметрические карты района поиска — карты морского дна. Я знаю, что такое 08:19. Я знаю это лучше, чем свой день рождения. Кто бы ни звонил, он тоже знает.

Можем поговорить, когда вам удобно. Простите за длинное письмо. Сара всегда говорила, что я пишу как отчёт.

Дэниел».

Вера перечитала письмо три раза. Потом переслала его Глебу вместе с кратким пересказом разговора с Ли Мэй. Было шесть утра. Она не ждала ответа.

Ответ пришёл через четыре минуты.

«Не спите?» — написал Глеб.

«А вы?»

«Я никогда не сплю. Это профессиональное. Сейчас приеду. У меня новости тоже».

* * *

Он пришёл в семь, с двумя стаканами кофе из сетевой кофейни — «потому что ваш, наверное, ещё хуже моего», — и с ноутбуком под мышкой. На кухне сразу стало тесно: Глеб был слишком длинный для её кухни, его колени упирались в ножку стола, и он сидел боком, вытянув больную ногу в коридор.

— Значит, трое, — сказал он. — Вы, китаянка, австралиец.

— Ли Мэй. И Дэниел.

— Ли Мэй и Дэниел. — Он записал на очередном жёлтом листке. — Сын — пассажир, двадцать четыре года. Жена — бортпроводница. Муж — пассажир, инженер. Всем звонят в восемь девятнадцать по Куала-Лумпуру. Всем — с номера близкого. Всем — море и колыбельная вашего мужа. Сколько всего было людей на борту?

— Двести двадцать шесть.

— А звонят троим. Пока что — троим, из тех, кто откликнулся. Может, звонят и другим, но другие молчат, или не видели вашего сообщения, или не платили за номера и номера давно отданы каким-нибудь таксистам. — Он поднял глаза. — Но если звонят только троим — это очень интересно. Почему эти трое?

— Не знаю.

— Ваш муж знал бортпроводницу? Или этого китайского мальчика?

— Нет. Не думаю. Он бы рассказал. — Она запнулась. — Он всегда всё рассказывал. Потом.