Закат в моих ладонях

Глава 1: Дочь капитана

Поздняя осень 1812 года. Графство Дорсетшир, деревня Литтл-Хейвен.

Туман висел над деревней густой пеленой и превращал знакомые очертания в смутные тени. Каменные домики жались друг к другу вдоль узкой дороги, крыши покрывал слой сырости, а дым из труб медленно поднимался и тут же растворялся в холодном воздухе. Литтл-Хейвен всегда жил тихо, но в этот вечер тишина стояла особенно тяжёлая: ветер с моря нёс соль и предвестие зимы, а жители запирали ставни пораньше и не выходили без нужды. В самом конце деревни, у подножия холма, стоял маленький коттедж с покосившейся дверью и единственным окном, затянутым промасленной бумагой вместо стекла. Внутри, в тесной комнате, пахло сыростью, травами и слабым дымом от очага. Вайолет Эванс сидела на низкой табуретке у постели отца и осторожно меняла компресс на его лбу. Ей исполнилось девятнадцать в прошлом месяце, но лицо её уже носило следы постоянной усталости: бледная кожа, и тёмные круги под серо-зелёными глазами.

Отец, капитан Джон Эванс, лежал под тонким одеялом и тяжело дышал. Когда-то он был крепким, широкоплечим моряком, но теперь выглядел гораздо старше своих пятидесяти шести лет: левая нога ампутирована выше колена после Трафальгара, лицо покрыто морщинами, а седые волосы слиплись от пота. Лихорадка мучила его уже третью неделю подряд, и местный доктор Мэлоун только разводил руками, бормоча что-то о необходимости дорогих лекарств – но откуда взять деньги в их нищем хозяйстве? Вайолет отжала тряпку в миске с холодной водой, положила обратно на лоб отца и тихо вздохнула. Она встала, подошла к крохотному столу у окна и снова взяла в руки шитьё – старый сюртук мистера Грина из таверны, который нужно было заштопать к завтрашнему утру, чтобы заработать хоть пару шиллингов на хлеб.

В этот момент отец внезапно зашевелился под одеялом: его тело дернулось в судороге, и он начал бормотать в бреду. Его голос звучал хрипло и прерывисто.

– Море… опять это проклятое море… – прошептал он, не открывая глаз, но брови мужчины болезненно сдвинулись, образуя глубокую, мучительную гримасу на лице. – Француженка… эта чертова француженка…

Вайолет замерла с занесенной иглой в руках, её сердце сжалось от знакомой боли. Она повернулась к постели, отложила шитьё и подошла ближе, взяв его горячую, дрожащую ладонь в свою холодную руку.

– Тише, папа, все хорошо, – мягко произнесла она. – Это лишь сон, плохой сон. Тебе нужно отдыхать, набираться сил. Я здесь, с тобой.

В ответ на её слова мужчина лишь закатил глаза. Он не видел и не узнавал её в этот момент лихорадки.

– Проклятый шторм… Он сметёт всех, всех до единого… Видишь? На юте… там, на корме… – Его голос сорвался на шёпот. – Платье… алое платье полощется на ветру. Проклятая французская актриса… Она не с той стороны палубы! Никогда не стойте с той стороны! Ветер… волны… они унесут её, унесут всех нас!

Он внезапно закашлялся, судорожно вздымая грудь. Вайолет, стиснув зубы от страха и отчаяния, поддерживала его за плечи, пока кашель не утих, и он не обмяк обратно на подушку, тяжело дыша. Она слышала эти слова не впервые – в лихорадке отец часто возвращался к одному и тому же кошмару, связанному с морем, с потерей ноги, с той тёмной полосой в их жизни, что началась после Трафальгара и привела их сюда, в эту жалкую лачугу на краю деревни, в нищету и забвение. Это было как рана, которая никогда не заживала, только кровоточила сильнее в моменты слабости.

– Тише, папа, – повторила она. – Все давно прошло. Ты дома, в Англии, в безопасности. Нет больше штормов, нет больше той женщины. Это всего лишь воспоминания, они не вернутся.

Но безопасность была понятием относительным, почти иллюзорным в их мире. Безопасность – это когда в доме есть еда на столе, лекарства в шкафу и нет постоянного страха, что следующая зима станет последней для ослабевшего отца. Этой безопасности у них не было уже много лет, с тех пор, как пенсия капитана ушла на оплату долгов, а Вайолет осталась единственной кормилицей, перебиваясь шитьём и случайными подработками в таверне.

Она провела с ним ещё час, утирая пот, поправляя одеяло и напевая старую морскую песню, которую он любил в лучшие времена, пока жар не спал немного и бред не отступил, сменившись тяжёлым, хрипящим сном. Вернувшись к очагу, Вайолет с отчаянием поглядела на жалкое, угасающее пламя – дрова кончались, а новые купить было не на что. Нужны были деньги, хоть какие-то, и хоть капля надежды в этой серой, туманной реальности. Надежда, или скорее её подобие, пришла неожиданно с холодным ветерком, ворвавшимся в дверь вместе с соседкой, миссис Грин из таверны. Женщина, плотная, румяная и шумная, как всегда, принесла с собой запах пива, свежей выпечки и мокрой шерсти от плаща. От этого аромата у Вайолет свело желудок – она не ела толком с утра.

– Дитя моё, да у вас тут не дом, а настоящий ледник! – воскликнула миссис Грин, оглядывая убогое жилище со смесью жалости, любопытства и привычной болтливости. Она стряхнула капли дождя с подола и шагнула ближе к очагу. – Как там капитан? Все так же мучается? Бедняга, дай Бог ему здоровья.

– Спит, – коротко ответила Вайолет, не желая вдаваться в подробности своих бед. Она не любила жалости, но знала, что без помощи соседей они бы не выжили. – Лихорадка не отпускает, но доктор сказал, что если бы были лекарства получше…

Миссис Грин сочувственно кивнула, и её круглое лицо сморщилось в гримасе понимания.

– Ох, девочка, знаю, знаю. Эти доктора только о плате и помышляют. Но слушай, у меня новость по всей деревне гудит, как шмель в бутылке! – Она понизила голос до шёпота. – В Роузхолл наконец прибыл новый хозяин – маркиз Гидеон Эшфорд. Тот самый, незаконнорожденный сын от той француженки. Представляешь? Старый маркиз умер год назад, законный наследник погиб на войне, и теперь титул достался этому бастарду. Аристократия в Лондоне кипит от ярости, а леди Констанс, мачеха его, чуть в обморок не упала, как узнала об этом! Боится, что он поместье разорит!

Вайолет почувствовала, как внутри всё напряглось от этих слов. Она слышала сплетни по деревне уже несколько дней: о скандальном наследстве, о французской любовнице старого маркиза, о том, как этот Гидеон вырос где-то за границей и теперь вернулся требовать своё. Для жителей Литтл-Хейвена это было как гром среди ясного неба – усадьба на холме всегда была далёким, недосягаемым миром, но от решений её хозяев зависела вся деревня.

– Ну и что с того? – ровно произнесла Вайолет, стараясь, чтобы в голосе не прозвучало раздражения, но в этих двух словах сквозило всё презрение, на которое она была способна в своей усталости. – Нам-то какая разница? Мы и старого маркиза почти не видели, разве что его карету на дороге. От этого нового нам теплее не станет, миссис Грин. Он, наверное, такой же, как все они – равнодушный к нашим бедам, занятый своими интригами и балами.

– Да уж, теплее не станет, это точно, – согласилась миссис Грин. – Поговаривают, он совсем не похож на прежних Эшфордов. А что, если он принесёт нам перемены? Может, аренду снизит или работу даст? В таверне уже шепчутся, что он с французами общался, может, и милосерднее окажется.

– Если окажется милосердным, то сие будет благом, – отвечала ей Вайолет, вновь берясь за иглу. – Нам бы дров добыть на зиму, лекарства для папы, да еды, чтобы не голодать. А эти господа… пусть их интриги их и жрут.

Миссис Грин открыла рот, чтобы возразить, но в этот момент в дверь тихо постучали. Прежде чем Вайолет успела отозваться, дверь приоткрылась, впустив очередную порцию ледяного воздуха. На пороге стоял Томас Харпер, двадцати четырехлетний молодой парень и друг детства милой Вайолет. В руках он держал аккуратную вязанку сухих, расколотых дров и подвешенного за задние лапы тощего, но уже ободранного кролика.

– Добрый вечер, Вай, – произнёс он, кивнув. Томас мгновенно оглядел комнату, отметив бледность лица девушки, спящего капитана и присутствие миссис Грин. На скулах парня проступил лёгкий румянец, вызванный не одним лишь морозом. – Я тебе дров принёс.

Миссис Грин тут же оживилась, её глаза загорелись живым любопытством.

– Томас, милый мой мальчик! – воскликнула она, с лёгким хлопком сложив ладони. – В такую стужу по лесам скитаться – сила и удаль в тебе истинные! Заходи же, заходи, не мёрзни на пороге. Мы как раз о новом маркизе Эшфорде беседуем. Слышал о нём что-то?

Томас переступил порог, бережно поставил дрова у очага, а кролика положил на краешек стола.

– Вся деревня о том толкует, – ответил он спокойно, тщательно избегая взгляда на Вайолет. – Управляющий Мэлори с утра в деревенской конюшне был. Изъяснил, что новый хозяин повелел набрать слуг и работников из местных жителей. Платить обещают исправно – как монетой, так и натурой: мукой, салом, мясом.

Миссис Грин ахнула и прижала руку к груди.

– Слышишь, Вайолет? Я же говорила – перемены грядут! Теперь заживём!

Вайолет ощутила, как у неё внутри всё сжалось в холодный ком. Она взглянула на спящего отца, а затем – на Томаса.

– Рано ещё радоваться, миссис Грин, – тихо промолвила она. – Пока это только слова.

Миссис Грин фыркнула, но краешек её рта дрогнул в улыбке.

– Ну и упрямая же ты, дитя моё. Ладно, не стану я вам, молодым мешать, – произнесла она с лукавым видом, подмигнула Томасу и направилась к выходу. На столе она оставила завёрнутый в чистую тряпицу ещё тёплый хлеб – немой знак милосердия, принимать которое Вайолет находила унизительным, но была вынуждена. Попрощавшись и пожелав капитану скорого выздоровления, миссис Грин вышла, притворив дверь так, что сквозь щель вновь просочилась тонкая, колючая струя зимнего воздуха.

Томас молча стоял, не сводя глаз с Вайолет. Та, не в силах выдержать его пристальный взгляд, махнула головой в сторону занавески, что отделяла её крошечную комнатку.

– Пройдём, – тихо сказала она.

Он последовал за ней. В маленькой каморке, где стояла лишь узкая кровать и простой сундук, было чуть темнее. Вайолет села на край матраса, и Томас опустился рядом: его вес заставил дерево кровати тихо скрипнуть. Он без лишних слов взял её руки в свои шершавые ладони.

– Снова холодные, – подметил он. – Вай, ты ела сегодня?

– Ела, не волнуйся, – сказала девушка, опустив глаза и крепче сжав его пальцы.

– Я же вижу по глазам, что врёшь, – ответил он без упрёка. В его словах была усталая нежность. – Прошу, не экономь на себе. Я принесу завтра ещё мяса и хлеба.

Он сделал паузу, выдохнул, словно собираясь с духом, и продолжил:

– Мэлори, который заведует конюшней, сказал, что меня могут взять работать в поместье. Обещал отдельный домик возле конюшен и стабильную плату раз в месяц. И тогда… – он поднял на неё взгляд, и зелёные глаза загорелись решимостью, – тогда я смогу закрыть все ваши долги и помочь твоему отцу.

– Ох, Томми, – Вайолет покачала головой, и её длинные волосы колыхнулись у щек. – Не беспокойся так за меня. Я справлюсь сама. Ты и так уже многое сделал для нас. И я очень ценю это.

– Ты же знаешь, зачем я всё это делаю, Вай. Ты единственная, что у меня есть. Что со мной стало бы, если бы тебя не было?

– Не говори глупостей, – она попыталась отвести взгляд, но он не отпускал её рук. – Из-за меня у тебя теперь лишние заботы.

– Это не важно, Вай! – Его голос сорвался на полуслове. Он обнял её за плечи, притянув к себе в жестком, неловком, но искреннем порыве. – Смотри, что я достал для тебя. Хотел дать раньше, но не хотел показывать при миссис Грин.

Осторожно высвободившись, он достал из-за пазухи небольшой бежевый сверток из мягкой кожи и развернул его. На его ладони лежала тонкая серебряная цепочка с кулоном – голубым камнем, чистым и прозрачным, словно осколок летнего неба. Камень был оправлен в изящное серебро, узор напоминал то ли крылья, то ли завитки ветра. Даже в полутьме комнаты камень ловил свет из соседней комнаты и отбрасывал на стену дрожащие бледные блики.

Вайолет замерла. Её глаза расширились, губы чуть приоткрылись от немого изумления.

– Где ты это взял? – выдохнула она наконец, и в её голосе прозвучал испуг. – Боже, Томми! Это же очень дорого!

– Накопил, – коротко сказал он, не отрывая взгляда от её усталого лица. – Прошу, прими. И дай мне надеть его.

Девушка заколебалась, её пальцы теребили край юбки. Но, повинуясь тихому, но властному желанию в его глазах, она медленно повернулась к нему спиной, откинула густые каштановые волосы на одно плечо, обнажив тонкую бледную шею. Томас на мгновение замер. Его дыхание стало чуть слышным, неровным. Он поднял цепочку, и холодное серебро на миг коснулось её кожи, заставив вздрогнуть. Он сосредоточенно закрепил застёжку, и его пальцы случайно коснулись позвонков у её затылка. Затем он поправил кулон, чтобы он лёг ровно в ложбинку между ключицами.

Томас откинулся назад, чтобы взглянуть. Голубой камень лежал на потёртой ткани её платья, как яркая, невозможная капля лета посреди осенней нищеты.

– Красиво, – глухо произнёс Томас. – Очень красиво.

Вайолет медленно повернулась к нему. На её ресницах блестели слёзы, но она не дала им упасть. Она наклонилась и поцеловала его в щеку, рядом с уголком твёрдых губ. Томас резко покраснел. Румянец залил его веснушчатые скулы и шею под воротником рубахи. Он отвёл взгляд, смущённо откашлявшись, чтобы скрыть охватившее его волнение.

– Останешься? – тихо спросила Вайолет, уже отходя от него и вставая, пытаясь вернуться к обыденности. – Приготовлю того кролика.

– Нет, – он поднялся следом. – Не утруждай себя. Мне уже пора домой. А ты ложись спать. И не переживай обо мне. Слышишь?

Она видела усталость в его осанке, в том, как тяжело он стоял на ногах после целого дня в лесу. И не стала настаивать.

– Хорошо, – кивнула она. – Тогда спасибо тебе. За всё.

– Не за что, – пробормотал он. Томас ещё раз взглянул на неё, на голубую искорку у неё на груди, затем тихо вышел, заперев за собой дверь.

Дверь закрылась. В комнате снова стало тихо, если не считать тяжёлого, прерывистого дыхания отца да потрескивания угасающей лучины в очаге. Вайолет неподвижно стояла, сжав в руках грубую ткань сюртука, уставившись в пустоту перед собой. Её пальцы другой руки нащупали у груди гладкий, прохладный камень. Из окна, затянутого мутной дымкой промасленной бумаги, не было видно ни огней усадьбы на холме, ни звезд на небе. Только всепоглощающий, равнодушный туман, который медленно заполнял двор, подбирался к стенам дома и, казалось, проникал в саму душу, неся с собой тихий, неотвратимый холод предстоящей долгой зимы.

Глава 2: Возвращение бастарда

Поздняя осень 1812 года. Графство Дорсетшир, поместье Роузхолл.

Чёрная и неуклюжая карета въехала в ворота Роузхолла ближе к вечеру. Колёса с тяжёлым скрипом врезались в мокрый гравий, лошади фыркали от усталости, а фонари на козлах бросали дрожащие пятна света на голые ветки буков. Гидеон Эшфорд сидел в глухой тишине салона, откинувшись на спинку сиденья, и смотрел в непроглядную черноту за окном. Плечо ныло – старая, недобросовестно затянувшаяся рана от испанской мушкетной пули назойливо напоминала о себе. Эта боль была привычным, почти родным грузом, физическим отголоском всего, что он пережил и что привело его сюда.

Когда карета наконец остановилась у парадного входа, дверь изнутри была уже распахнута настежь. Два лакея в ливреях стояли по обе стороны от массивной дубовой двери, держа высокие факелы. Огненный свет плясал на их неподвижных лицах, но не мог скрыть напряжения в скулах и мельчайшей дрожи в руках. Гидеон медленно вышел, преодолевая скованность в теле, и оперся на простую, дорожную трость из тёмного дерева – он частенько пользовался ею, находя, что это придаёт ему более солидный и взрослый вид, да и просто ему так нравилось. Одет он был в поношенный тёмно-синий сюртук, а высокие сапоги по щиколотку были покрыты засохшей грязью дорог трёх графств. Мелкий, колючий дождь успел пропитать его собранные у шеи тёмные волосы, и несколько прядей выбились, прилипнув к вискам и высокому, крутому лбу. Ему было двадцать пять лет, но в эти минуты он казался старше. Рост выше среднего, телосложение скорее худощавое, чем крепкое, резкие черты лица. Глубокий, бледный шрам, пересекавший левую бровь и терявшийся в волосах у виска, казался самой выразительной частью этого лица. А глаза – холодные, прозрачно-серые, – смотрели безразлично и оценивающе.

Наверху широкой лестницы из светлого камня, под сенью семейного герба, высеченного на тимпане, его уже ждали. Леди Констанс Эшфорд, вдова покойного маркиза, занимала центральную позицию. Женщина сорока восьми лет, затянутая в строгое чёрное бархатное платье с воротником, доходившим до самых мочек ушей. Всегда строгая и скверная – именно такой она и оставалась в его памяти. Этот образ отпечатался в сознании мальчишки, того самого «незаконнорожденного щенка», которого когда-то впервые привезли в Роузхолл. Рядом с ней стояла её дочь, леди Элизабет, – хрупкая двадцатиоднолетняя девушка волшебной красоты с золотистыми локонами и большими голубыми полными любопытства глазами. А чуть в стороне, в небрежной, нарочито расслабленной позе, облокотившись о мраморную колонну, стоял лорд Персиваль Эшфорд. Дальний кузен, тридцати двух лет, следующий в линии наследования после Гидеона. Высокий, широкоплечий, с классическими чертами лица, которые могли бы нравиться женщинам, не будь они обезображены постоянной усмешкой – выражением глубочайшего убеждения в собственном превосходстве.

Остановившись на одной ступени ниже леди Констанс, Гидеон выпрямился во весь рост, что сделало его чуть выше неё, и снова встретил её ледяной взгляд. Молчание длилось несколько тяжёлых секунд, прежде чем Леди Констанс заговорила первой. Её хорошо поставленный и ровный голос, разрезал воздух, и в каждом её слова слышалось явное недовольство.

– Добро пожаловать домой, Гидеон, – произнесла она. – Мы ожидали вашего прибытия уже несколько дней. Ваш отец, – она сделала едва уловимую паузу, – упокой Господь его душу, оставил после себя изрядное количество вопросов, требующих… незамедлительного разрешения.

Гидеон медленно кивнул.

– Я прибыл, как только обстоятельства это позволили, – ответил он спокойно. В его низком голосе, окрашенном лёгким, но отчётливым французским акцентом, не дрогнула ни одна нота. – Дороги в Дорсетшире оставляют желать лучшего. Погода – тем более.

Персиваль оттолкнулся от колонны и сделал несколько неспешных шагов вниз, остановившись на две ступени выше Гидеона. Его улыбка растянулась, становясь почти приветливой, и оттого ещё более ядовитой.

– Как трогательно, – заметил он. – Бастард, возвращающийся в родовое гнездо. Надеюсь, ты озаботился доказательствами? Свидетельством, скреплённым печатью? Или, на худой конец, трогательное письмецо от твоего папаши, где он, умирая, признаёт тебя своим кровным отпрыском? Для ясности, понимаешь ли.

– Персиваль! – раздался звонкий, взволнованный голос. Леди Элизабет сделала шаг вперёд, её щёки вспыхнули ярким румянцем, а голубые глаза сверкнули не детским гневом. – Как ты смеешь! Ты говоришь о нашем отце! О маркизе! Твои слова… они недостойны джентльмена!

Персиваль обернулся к ней, изобразив на лице преувеличенное удивление.

– Милая кузина, я лишь выражаю законное любопытство, которое разделяет, не сомневайся, весь свет. После всех потерь, – он многозначительно взглянул на траурный камеей на груди леди Констанс, – мы должны быть особенно бдительны к тем, кто претендует на место твоего отца.

Гидеон, казалось, вообще не обратил внимания на эту перепалку. Он перевёл на Персиваля свой взгляд: ни тени гнева, ни намёка на удивление – только холодное, изучающее внимание.

– Я привёз все необходимые документы, – произнёс он чётко. – И семейные адвокаты уже приступили к их рассмотрению в Лондоне. Если твой интерес столь… настойчив, Персиваль, ничто не препятствует тебе лично отправиться туда и удовлетворить его. Двери конторы мистера Лэнгфорда, смею полагать, для тебя открыты.

Персиваль тихо рассмеялся. Звук был резким, сухим, лишённым всякой искренней весёлости.

– О, будь уверен, я это непременно сделаю. Не сомневайся ни на секунду. А пока… – он сделал широкий, гостеприимный жест рукой, обводя пространство вокруг, – добро пожаловать в Роузхолл, дорогой кузен. Надеюсь, ты не питаешь иллюзий относительно… тёплого семейного приёма.

Леди Констанс, не меняя выражения лица, слегка подняла руку в чёрной перчатке, жестом останавливая кузена.

– Довольно, Персиваль, – сказала она с строгостью в голосе. – Излишняя экспрессия неуместна. – Она снова обратилась к Гидеону, и её тон стал формально-деловым. – Лорд Гидеон, ваши апартаменты подготовлены. Ужин будет подан в малой столовой через полчаса, если вы пожелаете присоединиться.

Гидеон выдержал ещё одну короткую паузу, его взгляд скользнул по лицу леди Констанс, по любопытствующей Элизабет, по самодовольной физиономии Персиваля. Этот дом, этот холм, эти люди – всё это было ему глубоко чуждо. И это чувство было взаимным.

– Благодарю вас, леди Констанс, – произнёс он наконец, слегка склонив голову в вежливом, но отстранённом полупоклоне. – Я проследую в свои комнаты. Ужинать не стану, устал. Спокойной ночи.

Не дожидаясь ответа, он повернулся к лакею, который тут же сделал шаг вперёд.

– Джонс, – раздался ровный, не повышающийся голос леди Констанс. – Проводите лорда Гидеона в его апартаменты. И проследите, чтобы его ничто не беспокоило.

– Да, миледи, – лакей склонился, затем обратился к Гидеону: – Милорд, пожалуйста, за мной.

Не дожидаясь дальнейших комментариев, Гидеон повернулся, опёрся на трость и направился к арке, ведущей вглубь дома, оставляя за спиной то густое, немое напряжение, которое, он знал, разрядится бурным шёпотом едва только тяжёлая дубовая дверь за ним захлопнется. Его отвели в комнату в старой части дома – просторную, с высокими потолками, уставленную громоздкой мебелью. Широкие окна были скрыты тяжёлыми занавесями из бархата, цвет которого давно выцвел до неопределённого тёмно-зелёного. В камине, обрамлённом потемневшим от времени мрамором, уже плясали живые языки пламени, отбрасывая на стены беспокойные тени. Их трепещущий свет выхватывал из полумрака стол, где стояла нераспечатанная бутылка коньяка и бокал из тонкого хрусталя.

Гидеон медленно снял промокший дорожный сюртук, ощущая, как отсыревшая шерсть тяжело сползает с плеч, и бросил его на спинку глубокого кресла. К сухому платью не потянуло. Вместо этого он подошёл к окну, раздвинул пальцами тяжёлую ткань и прикоснулся лбом к холодному стеклу. За ним бушевала непроглядная ночь, и лишь косые струи дождя, мелькавшие в отсветах огня, хлестали по переплётам, чтобы тут же растёкшись вниз мутными ручьями. Где-то внизу, за чёрным провалом парка шумело море – тот самый низкий, вечный гул, который он помнил с детства и который теперь казался голосом самого этого места. Плечо ныло сильнее обычного, он стиснул челюсть, привычно заставив её отступить в фоновый гул. Обернувшись, он взял со стола массивный подсвечник с тремя свечами, и с этим островком света в руке он вышел обратно в коридор.

Лакей, молодой парень с бледным, словно не видевшим солнца лицом, всё ещё стоял неподалёку, переминаясь с ноги на ногу в тени высоких панелей.

– Куда изволите, милорд? – тихо спросил он, но в его голосе сквозило нескрываемое беспокойство.

Гидеон остановился, и повернул к нему. Пламя свечей дрогнуло, осветив его спокойное, непроницаемое лицо с резкими тенями в глазницах.

– В западное крыло. Оно всё ещё заброшено после пожара?

Лакей замялся, опустил взгляд на свои начищенные до блеска башмаки.

– Так точно, милорд. – Он проглотил комок в горле. – Полы прогнили, потолки местами обвалились… Вам не стоит туда ходить, особенно ночью. Мало ли что… И… простите, вы, кажется, забыли трость. Прикажете принести?

Гидеон медленно покачал головой, и его тень гигантским маятником качнулась по стене.

– Не требуется. Я и без неё прекрасно справляюсь.

Он пошёл дальше, не оборачиваясь, поглощённый кольцом своего света. Лакей остался стоять в коридоре, глядя, как свет удаляется, пока его не поглотила глубокая тьма на повороте. Западное крыло встретило Гидеона ледяным, влажным сквозняком, который пахнул не просто сыростью, а глубокой, вековой плесенью, смешанной с чем-то горьким и приторным – призраком дыма, намертво впитавшегося в камень и дерево. Его шаги отдавались пустым эхом. Половицы прогибались под ногами с жалобным, протяжным скрипом. Двери, приоткрытые в чёрные провалы комнат, скрипели на ржавых петлях.

Он прошёл через пустые комнаты, где когда-то жили гости. Обои свисали со стен огромными пузырящимися лохмотьями, обнажая почерневшую штукатурку. На полу лежал пушистый, нетронутый слой серой пыли, в котором отпечатывались лишь следы мелких лапок. В углах висела толстая и липкая паутина, украшенная пылью. В одной из зал на стене ещё держался остов огромного зеркала в золочёной раме, но стекло было прочерчено глубокой трещиной, и оно отражало не комнату, а лишь фрагмент тьмы и дрожащее пламя его свечей. В другой свисали с карнизов обрывки гобеленов – некогда на них были вышиты яркие сцены охоты, а теперь краски выцвели до грязно-серых и бурых тонов.