Любовь от гробовой доски

Глава 1

Особняк на Садовой стоял в неуютной старомосковской полосе, где элитная архитектура начала века со временем осела в коммерческую пыль. Двухэтажное здание из красного кирпича с облупившейся лепниной когда-то было богатым купеческим домом; советская власть превратила его в коммуналки, а девяностые распилили на две коммерческие половины. Левая дверь вела в «Ритуал». За правой же была бесконечная череда арендаторов, менявшихся с завидной регулярностью.

Квону Виктору Олеговичу было плевать на соседей до тех пор, пока они не мешали работать. За пятнадцать лет он пережил под боком туристическое агентство, обанкротившееся через полгода, стоматологию, где пациенты орали так, что венки на его витрине начинали выглядеть очень кстати, контору по продаже китайского ширпотреба, чьи менеджеры курили в тамбуре и сыпали пеплом на его идеально чистый порог, и ювелирный магазин, закрывшийся после того, как владельца посадили за контрабанду.

Квон пережил всех.

Он был как старый корень, медленно и неизбежно прорастающий сквозь бетон.

Утро двадцать третьего сентября началось как обычно. В семь сорок он открыл дверь ключом, снял с сигнализации, прошел через приемную с пластиковыми стульями и столиком, на котором лежали каталоги гробов — «Харон», «Ника», «Классика». В кабинете было чисто и прохладно, пахло бумагой, дезинфекцией и привычным, въевшмся в стены запахом: сухие цветы, лак, ткань и что-то еще. Тишина, наверное. У тишины тоже бывает запах.

Виктор снял пальто, повесил его на плечики за дверью и остался в темно-сером костюме и белой рубашке — ни намека на траурные перегибы и черную драму в образе. Просто мужчина, который выглядит так, будто собрался на совещание, а не в морг. Впрочем, и на совещание, и в морг он ходил одинаково собрано, спокойно и без лишних эмоций.

В зеркале на дверце шкафа мелькнуло его крупное лицо с тяжелой челюстью, высокими скулами, черными волосами, зачесанными назад, и глазами, которые должны были быть карими, но на деле были почти черными, глубоко посаженными, с доставшимся от отца восточным разрезом. Квон Виктор Олегович был наполовину корейцем, но в Москве его обычно принимали просто за очень серьезного мужчину неясного происхождения, с которым лучше не спорить.

Он не был красавцем в глянцевом смысле. Слишком крупный, тяжелый и собранный. Но женщины на похоронах иногда смотрели на него дольше, чем на своих усопших, а мужчины начинали говорить тише. Квона это не трогало, он был похоронщиком и профессионалом, а не экспонатом.

В восемь ровно он включил кофемашину и достал папку с заказами на сегодня. Два выезда. В десять — обычный: пенсионерка, кремация, родственников мало, все тихо. В четырнадцать — сложный: внезапная смерть, молодой мужчина, ДТП, состояние плохое, нужен закрытый гроб, но жена настаивает на прощании. Квон мысленно прокрутил варианты: сделать акцент на закрытой крышке, объяснить все тактично. Работать с такими он умел: спокойный голос, немногословность и уверенный взгляд, действующий как якорь для скорбящих.

К восьми двадцати он перелистнул страницу ежедневника, где аккуратным почерком были записаны контакты водителей, крематория и кладбищенской администрации. Ниже стояла пометка: «Позвонить Павлу Сергеевичу. Вопрос по 12-му участку».

Квон поставил кружку с кофе на стол. В левой половине здания всегда было тихо: здесь работали только он, его помощница Светлана Петровна, приходившая к девяти, и водители, которые в это время обычно были в гараже. Правая половина последние три месяца пустовала, и это его устраивало. После ювелиров, устроивших скандал из-за парковки и в итоге съехавших ночью, Квон особенно ценил отсутствие соседей.

В восемь тридцать он услышал грохот.

Сначала он подумал, что где-то обвалилась штукатурка. Старое здание, всякое бывало. Но звук оказался металлическим, с вибрацией, прошедшей через стену и заставившей звякнуть стекло в рамке с лицензией.

Квон поднял голову от бумаг и посмотрел на стену, за которой была правая половина особняка. Там что-то тяжелое рухнуло на пол. Потом раздался быстрый и очень громкий женский голос:

— Нет, нет, нет, это не сюда! Это не сюда, я сказала! Туда, в угол! Нет, черт тебя побери, не в этот угол, в дальний! У меня там сцена будет! Ты вообще картинку видишь?!

Квон медленно выдохнул.

Ну вот. Новые соседи.

Он вернулся к бумагам, решив, что разберется позже. В конце концов, шум во время переезда — явление временное. Перетерпит. Он и не такое переживал.

Через десять минут грохот повторился. Потом что-то заскрежетало по полу. Потом тот же голос рявкнул:

— Осторожно, там стекло! Стекло! Это зеркальный фон, если уроните, я с вас всю стоимость вычту!

Квон аккуратно отложил ручку, встал, вышел в приемную, прошел через тамбур к входной двери и выглянул на улицу.

У правого крыльца стоял грузовик с надписью «Эвент-логистика» и открытым кузовом, полным коробок, конструкций из металлических труб, свернутых баннеров и декоративных элементов в пленке. Двое грузчиков тащили в дверь огромное зеркало в раме под старину.

На крыльце стояла женщина.

Худая, даже очень худая — из тех людей, кто, кажется, состоит из постоянного движения. Джинсы сидели на ней мешком, держась на честном слове. Светлая футболка с принтом музыкального фестиваля. Поверх — расстегнутая клетчатая рубашка, яркий взрыв цвета. Светло-русые волосы подстрижены коротко, с нарочитой небрежностью торчат в разные стороны, будто она сушила их феном на максимальной мощности, попутно мотая головой.

Она что-то быстро говорила грузчикам, жестикулируя словно дирижировала оркестром, играющим в десять раз быстрее, чем нужно. Поворачивалась, замечала следующую коробку, мгновенно переключалась, снова размахивала руками. Потом увидела Квона.

— О, сосед! — Голос был громким, живым, с особой театральностью, которая въедается в профессии, где приходится постоянно держать зал. — Доброе утро! Простите за шум, мы быстренько, честное слово!

Квон посмотрел на нее без улыбки, с длинной паузой, от которой большинство людей начинало нервничать.

Женщина не занервничала. Она широко, с хитринкой, улыбнулась, и протянула руку.

— Лебедева Кира, ваша новая соседка. Свадьбы, юбилеи, корпоративы — всё веселое, что есть в вашей жизни, теперь от меня.

Квон взглянул на протянутую руку, потом медленно поднял взгляд к лицу.

Рука была тонкая, с длинными пальцами — такими удобно жестикулировать, крутить микрофон, открывать шампанское и, возможно, дергать струны. Лицо — живое, подвижное, с острым подбородком, чуть вздернутым носом и светло-карими, почти желтыми глазами, слишком веселыми.

Квон не спеша пожал руку, ладонь Киры почти потерялась в его.

— Квон, — сказал он ровно. — Похоронное бюро.

И увидел, как лицо Киры на миг замирает — на долю секунды, нужную чтоб информация успела сопоставиться с вывеской над входом и с тем фактом, что она только что радостно пожала руку человеку, чей бизнес — смерть. Но пауза была настолько короткой, что заметил бы ее только тот, кто привык читать людей по микрореакциям. А Квон привык.

— Ну, — Кира хмыкнула, не смутившись, а скорее как будто подзарядившись от неловкости момента, — у нас с вами, получается, полный спектр человеческих эмоций. От «горько» до... ну, вы поняли.

Квон не ответил — то ли не понял, то ли понял, но не счел нужным реагировать.

— Грузовик перекрывает подъезд, — сказал он вместо этого. — У меня в десять выезд.

— О! — Кира обернулась, словно только сейчас заметила проблему. — Сейчас. Ребята! — крикнула она грузчикам. — Быстрее давайте, в темпе! Соседу выезжать, мы ему мешаем, а мы же все здесь культурные люди!

Грузчики зашевелились быстрее. Кира снова повернулась к Квону, все еще улыбаясь, и он отметил про себя: улыбка у нее хоть и быстрая, но не дежурная. Она меняется, подстраивается живет своей жизнью. Профессиональная привычка держать контакт лицом, несмотря на то, что внутри.

— Вы надолго? — спросил Квон полуутвердительно, но все же требовался ответ.

— Надеюсь, надолго, — легко ответила Кира. — Аренда на год, если все пойдет по плану. А почему спрашиваете? Боитесь, что я вас шумом замучаю?

— Я не боюсь, — Квон говорил медленно, без нажима, но плотно, делая каждое слово весомым. — У меня работа, которой обязательны тишина и такт. Скорбящим родственникам не нужен шум из-за стены.

Кира моргнула, но смысл уловила сразу.

— Так я же не каждый день переезжаю, — она развела руками. — Сегодня погремим, завтра уже будет тишина. Ну, почти. Работа у меня тоже, сами понимаете, не самая тихая. Но днем я чаще на выезде. А вы, я так понимаю, вообще работаете без выходных?

Квон не ответил. Посмотрел на грузчиков, тащивших очередную коробку, и на Киру, стоявшую на крыльце — быструю, яркую, как конфетти на черном фоне.

— Ладно, — сказал наконец он. Развернулся и пошел обратно в свой офис.

Виктор успел сделать три шага, когда услышал за спиной:

— А у вас кофе есть? Я свой не нашла, а без кофе я человек-амёба.

Квон остановился, но не обернулся.

— Я заплачу! — добавила Кира с интонацией, которая, видимо, должна была обезоруживать.

— В приемной стоит кулер, — сказал Квон. — Кофе в ящике слева. Сахар и сливки — в контейнере.

И ушел в кабинет.

Через пять минут он услышал, как открылась дверь его офиса. Не входная, а внутренняя, из тамбура. Квон нахмурился. У него было четкое правило: приемная — для всех, кабинет — личное пространство. Дверь была приоткрыта, и в щель просунулась голова.

— Извините, я там нашла кофе, но ваш кулер — это какое-то древнее орудие пыток. Он не включается, я уже нажала все кнопки, — Кира говорила быстро, сбивчиво, как будто внутри у нее работал мотор, который не выключался никогда. — Можно у вас просто кипятка попросить? Я свой растворимый возьму, он у меня где-то в сумке, я помню...

Квон посмотрел на часы. Восемь сорок пять. До первого выезда — час пятнадцать.

— Заходите, — сказал он ровно.

Кира вошла в кабинет и на секунду замолчала, оглядываясь.

Кабинет был небольшим и сдержанным: темная мебель, никаких украшений, кроме одного сухого венка из дубовых листьев на стене, сделанного на заказ много лет назад. На столе — ежедневник, ручка, телефон. На полке — папки с подписями: «Похоронные принадлежности», «Крематорий», «Транспорт», «Особые случаи». Шторы задернуты не до конца, и полоса утреннего света ложилась на пол.

Кира у порога впервые притихла настолько заметно, что это бросалось в глаза.

— Кофемашина на тумбе, — Квон кивнул в угол, где стояли профессиональная кофемашина, чайник, кружки, заварка и сахарница. — Вода чайнике есть.

— Спасибо, — Кира уже двигалась к чайнику, на ходу вытаскивая из кармана джинсов маленькую пачку растворимого кофе. — Я вам должна, честное слово. Первый день, полный хаос. Организаторы — это люди, которые устраивают хаос другим, а не живут в нем постоянно.

Она говорила, пока наливала воду, включала чайник, вытрясала пакетик и искала ложку. Квон наблюдал за ней из-за стола, не двигаясь. Кира же двигалась слишком много для утра, слишком быстро и слишком шумно. Но не настолько, чтобы раздражать; просто непривычно. Как будто в тишину кабинета впустили яркую быструю птицу, которая не может усидеть на месте.

— А вы давно здесь? — спросила Кира, размешивая кофе. — В этом здании?

— Пятнадцать лет, — ответил Квон.

— Ого. — Кира присвистнула. — То есть вы тут старожил. А я сразу поняла, что место хорошее: центр, транспортная доступность, отдельный вход, своя парковка. Правда, агент сказал, что у вас тут кладбище буквально за углом, но меня это не смутило. Я вообще не суеверная.

Квон ничего не ответил. Он смотрел, как Кира быстро и жадно пьет кофе, обжигаясь, но не останавливаясь, как двигаются ее тонкие нервные пальцы вокруг кружки, как она морщится от горечи, но сахар не добавляет, просто пьет дальше.

— У вас сегодня что-то серьезное? — спросила Кира, кивая на ежедневник. — Или просто работа?

— Работа, — сказал Квон.

— А, ну да. — Кира хмыкнула. — У вас, наверное, всегда работа. В отличие от меня: у меня сезон начинается через две недели, а пока — подготовка, репетиции, встречи с клиентами. Я, знаете, не просто тамада. Я — полный цикл: сценарий, подрядчики, декорации, музыка, свет. Клиент приходит и говорит: «Хочу, чтобы было красиво», а я должна собрать это «красиво» в бюджет, который обычно вдвое меньше хотелок.

Она говорила легко и быстро, как будто они были старыми знакомыми. Квон не поддерживал разговор, но и не обрывал его. Просто сидел, сложив руки на столе, и слушал.

— Но ничего, — Кира допила кофе и поставила кружку. — Я привыкла. Деньги любят счет, а свадьбы — когда все горит, а ты вывозишь. У меня, знаете, есть правило: если за три минуты до выхода невесты ничего не пошло не так, значит, я что-то упустила.

Она открыто рассмеялась.

Квон даже не улыбнулся.

— Спасибо за кофе, — Кира кивнула в сторону чайника. — Я вам должна. Может, когда-нибудь организую что-нибудь. Скидку на свадьбу. Хотя вам, наверное, неактуально, — она снова хмыкнула собственной шутке. — Ладно, не буду отвлекать. Удачи с работой.

Вышла она так же быстро, как и вошла. Дверь за ней закрылась, вернулась тишина.

Квон несколько секунд сидел неподвижно. Потом медленно выдохнул и вернулся к бумагам.

Через полчаса он вышел на улицу — грузовик уже уехал, дверь в правую половину была закрыта. На крыльце валялся обрывок упаковочной пленки и один серебристый воздушный шарик, с надписью «Любовь...». Шарик слабо шевелился на ветру, зацепившись за перила.

Квон посмотрел на шарик, потом на вывеску своего бюро — черные буквы на сером фоне: «Ритуал». Потом на дверь соседки, где пока еще не было вывески, только кусок скотча с номером телефона, написанным маркером.

Он снял шарик с перил и аккуратно бросил в мусорный контейнер у входа. Сел в свой темно-синий «Мерседес», не катафалк, обычный седан, но в его салоне пахло так же, как в кабинете: чистотой, тишиной и сухими цветами.

Завел двигатель, выехал со двора, пропуская вперед белую «Газель» с логотипом цветочного магазина, свернувшую к правому крыльцу.

«Ну что ж, — подумал Квон, выруливая на Садовое кольцо. — Поживем — увидим».

В зеркале заднего вида мелькнула фигура в цветастой рубашке — Кира выскочила на крыльцо, замахала руками, что-то крикнула водителю «Газели». Быстрая и яркая.

Квон перевел взгляд на дорогу.

Впереди был рабочий день: два выезда, кремация, разговор с женой того молодого мужчины из ДТП, звонок Павлу Сергеевичу по поводу двенадцатого участка — и тишина. Много тишины.

А за тонкой стеной теперь обосновался человек, чья профессия и есть шум.

Квон не знал, хорошо это или плохо. Но чувствовал: тишина, к которой он привык за пятнадцать лет, уже не будет прежней.

Глава 2

Квон Виктор Олегович не любил мероприятия и праздники.

Это не было ни принципиальной позицией, ни мрачной философией, ни следствием детской травмы, где вместо Деда Мороза пришел пьяный отец. Просто праздники — это шум, суета, люди, которые ведут себя громче и глупее обычного, и необходимость делать вид, что тебе весело. Квон давно перестал делать вид. В его возрасте и с его профессией можно было не улыбаться, когда не хочется.

Похороны он, что логично, мероприятиями не считал. Похороны были работой. Четкой, понятной, ритуализированной. На похоронах не пели дурацких песен под караоке, не плясали, не заставляли участвовать в конкурсах с ложками и завязанными глазами. На похоронах люди молчали или говорили тихо. Иногда плакали. Но плач Квона не раздражал. В плаче была правда.

В плясках правды не было.

Лучший вечер для Квона выглядел так: темная квартира на двадцатом этаже, в башне за тем же двором, куда выходил задний фасад особняка на Садовой; за окном — огни города, которые он видел, но не слышал. На столе — ужин, который он приготовил сам, потому что доверял только своей руке. Никаких ресторанов, там обязательно можно было встретить знакомых, с которыми разговаривать после работы хотелось меньше всего. Бокал хорошего коньяка «Камю» или «Хеннесси». В подарок ему часто тащили алкоголь — от дешевой водки до коллекционных бутылок, которые обычный человек не купил бы себе никогда. Квон сортировал это без сантиментов: часть убирал в шкаф, часть раздаривал на Новый год тем немногим, кому вообще что-то дарил. Лучшее оставлял себе.

И телевизор. Не новости или сериалы, только документалка. Лучше всего — про животных. Пингвины, лемминги и киты. Ровный, без эмоций, голос диктора за кадром. Картинка красивая, и, главное, далекая. В этом было что-то успокаивающее: даже у зверей есть ритуалы, которые они выполняют без лишней суеты.

И никто не надевает костюм лабубу.

До того как в соседнем крыле особняка обосновалась Лебедева, Квон мог рассчитывать на такой вечер почти в любой день, если не случалось ночных выездов. Просто прийти домой, закрыть дверь, выдохнуть. Тишина, коньяк, пингвины.

Теперь тишина кончилась.

Вчера, например, он вернулся с работы около шести. День был обычный: два выезда, кремация, жена того парня, погибшего в ДТП, держалась, но руки у нее тряслись, и Квон молча поставил перед ней стакан воды. Не говорил «успокойтесь» и не обещал, что все будет хорошо, просто поставил воду. Женщина выпила, подписала бумаги. Квон позвонил в крематорий, подтвердил время. Всё.

По дороге он заехал в «Азбуку вкуса», взял рибай, спаржу и бутылку красного сухого — коньяка в тот вечер не хотелось. Дома переоделся в темно-серые домашние штаны и черную футболку с длинным рукавом — его домашняя форма почти не отличалась от рабочей ни цветом, ни стилем, только ткань была мягче. Включил на кухне подсветку и достал сковороду-гриль.

Мясо уже зашипело, когда снизу, со двора, донесся звук.

Сначала Квон подумал, что у кого-то заглох двигатель. Низкое, басовитое гудение, потом резкий срыв в визг. Потом музыка. Не просто музыка, а та, которую включают на детских утренниках или свадьбах, когда гости уже пьяные, а ведущий выжимает из зала последние силы. «Биба, биба, биба, ба-ба-ба».

Квон выключил конфорку и подошел к окну.

Стеклопакеты у него были хорошие, немецкие, тройные. Он специально ставил такие, чтобы не слышать город. Но сегодня опрометчиво оставил один на проветривании и теперь слышал, как во дворе творилось нечто, совсем уже потерявшее стыд.

Он отодвинул штору и посмотрел вниз.

Из его окна двор был виден как на ладони. Не настолько близко, чтобы различать выражения лиц, но достаточно, чтобы узнавать машины, силуэты и чужую манеру двигаться. Прямо между его темно-синим «Мерседесом» и белой «Газелью» с цветочным логотипом стоял микроавтобус с открытой дверью. На крыше были закреплены колонки, и из них на весь двор орало то самое «биба-биба». А вокруг микроавтобуса скакали четыре фигуры.

Квон прищурился.

Костюмы. Ярко-зеленые, лохматые, с длинными ушами или рогами, сверху было не сразу понять. Существа с огромными головами из поролона и пенопласта, в которых угадывалось что-то между мультяшным зверьем и коммерческим бредом. На одном был жилет с блестками, на другом — ядовито-розовый парик поверх поролоновой башки. Все четверо, не обращая внимания ни на прохожих, ни на машины, ни, кажется, на здравый смысл, мутузили друг друга.

Квон видел много странного за свою жизнь. Но аниматоров в костюмах, которые отвешивали друг другу подзатыльники и тычки ниже пояса в такт музыке, он, кажется, еще не наблюдал.

Один из зеленых, в блестящем жилете, резко развернулся и с размаху влепил своему коллеге пониже спины. Тот ответил тем же. Третий, выше остальных, попытался их разнять, но получил от обоих и по ушам, и по поролоновой заднице. Четвертый, самый мелкий, прыгал вокруг, периодически подскакивая к первым двум с таким энтузиазмом, что даже с двадцатого этажа было ясно: сцена уже совсем не детская.

Квон медленно выдохнул.

Первая мысль была: «Это происходит не на самом деле».

Вторая: «Где полиция, когда она действительно нужна».

Потом из здания выскочила Лебедева.

Квон узнал ее сразу — по фигуре, по движениям и по яркой клетчатой рубашке, которая в последние дни мелькала перед глазами с завидной регулярностью. Кира что-то кричала, размахивая руками. Даже отсюда было видно, что жестикулировала она в основном нецензурно.

Аниматоры замерли на миг. Потом тот, что в жилете, дернулся в сторону Киры — видимо, просто перенаправил агрессию. Кира шагнула вбок, легко уйдя с линии удара. Увернулась и от второй попытки, нырнула под руку, вынырнула с другой стороны, что-то резко сказала. Тот, который был выше всех, попытался схватить ее за шиворот. Кира развернулась, сделала два быстрых шага, оказалась у него за спиной и хлопнула по поролоновой голове. Не сильно, но, судя по всему, достаточно, чтобы сбить настрой.

«Как с собаками», — подумал Квон. — «Не давить в лоб, сбить импульс и переключить».

Он не собирался смотреть дальше, хотел вернуться к стейку, который стыл на сковороде, и к вину, которое уже не хотелось. Но не ушел. Стоял у окна, скрестив руки на груди, и смотрел, как Лебедева за несколько минут разбирает драку аниматоров в зеленых костюмах.

Это было любопытно.

Кира не орала на них, не угрожала и не читала нотации. Она просто возглавила это. Хлопнула в ладоши резко, видимо громко, точно в такт музыке, которая продолжала долбить из колонок. Потом быстро заговорила, отрывисто жестикулируя и отдавая команды. Один из аниматоров попытался возразить. Кира схватила его за локоть, наклонилась, сказала что-то прямо в поролоновый глаз и тот вдруг замер, а потом задергался, видимо от смеха.

Через три минуты все четверо уже стояли кружком и слушали ее. Через пять минут хлопали друг друга по плечам, обнимались, как старые друзья, и грузились обратно в микроавтобус.

Кира села за руль. Музыка сменилась на что-то бодрое, с басами. Микроавтобус развернулся, едва не снеся мусорные контейнеры, и выкатился со двора.

Квон остался у окна.

Стейк остыл. Вино выдохлось. Пингвины ждали на паузе.

Он вернулся на кухню, выключил вытяжку и посмотрел на сковороду. Мясо еще можно было спасти, если разогреть, но это было уже не то. Квон терпеть не мог разогретое мясо.

Он все-таки переложил стейк на тарелку и поставил в микроволновку на минимальную мощность — чисто технически, чтобы не выбрасывать. Достал из холодильника спаржу, отрезал жесткие концы, бросил в кипящую воду. Заварил свежий чай, вина уже не хотелось.

Сел ужинать в тишине, которая после получаса наблюдения за дворовым цирком казалась неестественно плотной.

Чай был горячим, а стейк — резиновым. Квон жевал медленно, глядя в стену, на которой висела черно-белая фотография: старая ритуальная процессия, где-то в Европе, начало века. Длинные пальто, цилиндры, траурные ленты. Никаких зеленых костюмов. Никакой музыки. Тишина, застывшая в серебряном отпечатке.

Он допил чай. Вымыл посуду и включил телевизор.

Пингвины как раз шли к воде. Мерно, спокойно, без лишних движений. Диктор рассказывал о климатических изменениях; голос у него был ровный, как ЭКГ покойника. Квон откинулся в кресле, прикрыл глаза.

В голове все еще мельтешили зеленые существа, подсрачники и Лебедева, грациозно и привычно уворачивающаяся от ударов.

«Интересно, — подумал Квон, уже засыпая под пингвинье бормотание, — куда они поехали».

И сразу одернул себя — знать этого он не хотел. Чем меньше он знает о делах Лебедевой Киры Ильиничны, тем спокойнее его жизнь. Ему не нужно знать, куда увозят четырех взрослых мужиков в зеленых поролоновых костюмах. Ему не нужно знать, какой сегодня праздник, какой будет завтра и почему во вторник в соседнем офисе орет музыка, а в четверг там репетирует хор, будто собранный из жертв караоке-баттла.

Ему нужно, чтобы было тихо, с пингвинами и с коньяком.

На следующее утро Квон приехал на работу раньше обычного. Светлана Петровна еще не пришла. В приемной пахло утренней прохладой и кофе, который он сварил себе сам. Вчера кто-то налил воду в кофемашину куда не надо, и ему пришлось немного повозиться, чтоб получить напиток.

Он сидел в кабинете, листал каталог новых гробов — производитель предлагал модели из массива дуба с ручной резьбой; цены кусались, но качество было приличное. Квон делал пометки на полях, когда услышал шаги. А точнее легкий и задорный топот человека, который всегда опаздывает, но каким-то образом все равно успевает.

Квон не поднял головы. Он и так знал, кто это.

Щелкнул замок, дверь в приемную открылась, внутренняя, из тамбура: Кира уже освоилась и знала, как открывать общую дверь.