Любовь от гробовой доски
- -
- 100%
- +
Он и сам не любил, когда трогали его вещи, скорее из уважения к границам. У него всё было на своих местах, и эти места были выверены годами. Ручка — в правом верхнем ящике. Кофе — в левом. Пальто — на крючке за дверью. Аделаида Викторовна теперь тоже была на своем месте — в углу, на пледе, у окна. Место было выбрано не случайно: оттуда видны дверь, стол и Квон. Собака выбрала его сама в первый же день, и Квон не стал спорить.
С Аделаидой Викторовной и не нужно было спорить. Она понимала правила с первого раза. Не заходила в спальню, пока он не вставал. Ждала у двери, когда он собирался. В машине садилась на заднее сиденье в гамак — это новое приобретение, о котором Квон до сих пор думал с легким недоумением. Гамак для собак. В его «Мерседесе». Скажи ему кто-нибудь год назад, что в его машине будет раскатывать собака, да еще и с такой экипировкой, Квон всерьез задумался бы о психическом здоровье говорящего.
Сейчас он задумывался уже о собственном психическом здоровье. Потому что в прихожей стояла большая упаковка влажных салфеток для вытирания лап. И в машине лежала такая же. На работе, в подсобке тоже. Аделаида Викторовна, возвращаясь с прогулки, терпеливо ждала, пока Квон протрет ей лапы, и даже подавала их по очереди — переднюю левую, переднюю правую, потом задние. Этому ее никто не учил.
— Ты умеешь, — сказал Квон однажды. — Ты вообще много чего умеешь.
Аделаида Викторовна посмотрела на него с выражением: «Ты только сейчас понял?» и ушла на свое место.
Игрушек у нее теперь было не три, а двенадцать. Потому что Кира, которая обожала собак, каждый раз приносила что-то новое. Резиновую кукурузу, которая пищала, канат с узлами, мяч на веревочке. Плюшевого лося с длинными ногами Аделаида Викторовна игнорировала с королевским достоинством. Резиновое кольцо для жевания, которое она, кажется, одобрила: лежала и жевала его медленно, задумчиво, как старушка, перебирающая четки.
Квон игрушки не покупал, он вообще не считал это необходимым. Но и выбрасывать то, что приносила Кира, не стал. Аделаида Викторовна сама решала, что ей интересно. Большая часть подарков так и лежала в корзине нетронутой. Но три-четыре игрушки она все-таки признала. И это, кажется, делало Киру счастливой.
— Смотрите, Виктор Олегович, она енота любит! — восклицала Кира, заходя по утрам за кофе. — Я же говорила, у нее тонкий вкус. Енот это классика.
Аделаида Викторовна смотрела на нее из-под кресла тем взглядом, которым смотрят на юродивых: «Творишь дичь — ну и твори. Я разрешаю. Мне не трудно, а тебе в радость».
Кира таскала ей вкусняшки. Сушеное говяжье легкое в пакетиках с милыми надписями. Бычий корень — Квон, прочитав состав, мысленно перекрестился, но Аделаида Викторовна корень одобрила и жевала его по вечерам, положив на лапы, с видом человека, который читает вечернюю газету. Сушеные куриные сердечки. Палочки из оленины, пахнувшие так, что Квон на всякий случай проветривал кабинет.
— Вы не балуйте ее, — сказал Квон однажды, когда Кира достала очередной пакетик.
— Это не баловство, это уважение, — серьезно ответила Кира. — Аделаида Викторовна — дама почтенная. Ей полагается вкусное.
Собака взяла из ее рук сушеное легкое аккуратно, почти не касаясь зубами, отошла на свое место, улеглась и принялась жевать. Квону показалось, или она действительно делала это с видом: «Я оказываю вам огромное одолжение, соглашаясь это есть»?
Кира смотрела на нее с таким умилением, что Квону становилось неловко. Не за себя — за Киру. Взрослая женщина, профессионал, организатор свадеб, умеющая держать зал, а тут раскисла перед собакой.
— Вам бы семью, — сказал Квон. — Детей. Тогда бы не пришлось собак чужих задаривать.
Кира посмотрела на него с удивлением.
— Виктор Олегович, вы что, ревнуете?
— Я? — Квон поднял бровь.
— Ну, к собаке. Что я ее больше люблю.
— Лебедева, вы ее кормите говяжьим легким. Я ее кормлю премиум кормом, регулярно вожу к грумеру и вытираю лапы влажными салфетками. Думаю, что все-таки меня она любит больше.
Кира звонко рассмеялась.
— А вы считали, сколько на нее тратите? — спросила она.
— Не считал.
— Считали, — уверенно сказала Кира. — И теперь злитесь, что я дешево откупаюсь сушеными сердечками.
Аделаида Викторовна, дожевав легкое, подняла голову и перевела взгляд с Квона на Киру. В ее глазах читалось: «Люди, прекратите. Вы оба хороши, только дайте мне поспать».
Квон замолчал. Кира допила кофе, чмокнула Аделаиду в нос - та перенесла это с достоинством мученицы, и ушла.
Квон сидел, смотрел в окно. Аделаида вздохнула.
— Она хорошая, — сказал Квон собаке. — Просто дурная.
Собака не ответила. Но хвост ее один раз коротко стукнул по полу. Квон не знал, что это значит. Может быть, согласие. Может быть, несогласие. Может быть, «иди ты к кошкам, Виктор Олегович, я спать хочу».
В субботу утром Квон вез Аделаиду к грумеру. Это было единственное, в чем он себе отказать не мог. Сам он с мытьем собаки и стрижкой когтей в жизни бы не справился. Не столько потому, что не умел, сколько потому что не хотел. У него были другие навыки. Организовывать похороны, разговаривать с вдовами, договариваться с крематорием, решать вопросы, о которых лучше не спрашивать. А мыть собаку — это, извините, не его.
Грумерша, молодая девушка с фиолетовыми волосами, работавшая в салоне на соседней улице, Аделаиду Викторовну обожала. Во-первых, потому что ризеншнауцер — порода серьезная, требующая умелых рук. Во-вторых, потому что Аделаида Викторовна была идеальным клиентом: стояла смирно, не дергалась, терпела и воду, и фен, и расческу, и стрижку когтей, и чистку ушей, и вообще всё, что с ней делали. Смотрела только на Квона, который сидел в зоне ожидания за прозрачной стеной, листая новости в телефоне.
— Виктор Олегович, — сказала грумерша в первое посещение, вытирая руки полотенцем, — а где вы ее взяли? Такие собаки на дороге не валяются.
— На кладбище, — ответил Квон.
Девушка не стала уточнять, кивнула и с тех пор относилась к Аделаиде с особым почтением.
После грумера Аделаида Викторовна пахла шампунем с ароматом зеленого чая, шерсть блестела, усы были аккуратно подстрижены, брови оформлены. Квон смотрел на нее и думал: дама. Благородная дама, как есть.
Дома он открыл дверь, пропустил ее вперед. Аделаида прошла в гостиную, легла на лежанку, положив голову на лапы. Квон поставил чайник, достал из холодильника стейк. Принялся нарезать овощи. Работал он молча и быстро.
— Ты как? — спросил у собаки, когда сел ужинать.
Аделаида Викторовна подняла голову, посмотрела на него. Встала, подошла к столу, тихо села рядом, но не выпрашивала и не заглядывала к нему в тарелку.
Квон отрезал небольшой, без жира, кусочек стейка и положил перед ней.
— Ешь.
Аделаида Викторовна взяла мясо, отошла на лежанку и там съела. Вернулась и снова села рядом.
— Больше не дам, — сказал Квон. — Тебе нельзя жирное.
Собака вздохнула. Улеглась у его ног, под столом. Квон допил вино, убрал со стола, вымыл посуду. Включил традиционную документалку про пингвинов. Аделаида лежала рядом, положив голову ему на ногу.
— Смотри, — сказал Квон, показывая на экран. — Пингвины.
Собака посмотрела на экран. Пингвины шли к воде.
— У них порядок, — сказал Квон. — Как у нас.
Аделаида Викторовна закрыла глаза. Квон оставил руку у нее на голове, чувствуя жесткую шерсть, тепло и ровное дыхание. В квартире было тихо. Только голос диктора рассказывал о миграции, да за окном мирно гудел город.
Глава 7
Звонок раздался в два пятнадцать.
Квон спал чутко — привычка, выработанная за пятнадцать лет. Телефон на тумбочке завибрировал один раз, и он взял его еще до второго гудка. На экране высветился номер, который он не хранил в контактах, но узнавал по первым цифрам.
— Слушаю.
— Через час привезут, — раздался ровный, без интонаций голос. — Место готово?
— Да.
— Будут двое. С нашей стороны.
Квон не стал уточнять, что значит «с нашей стороны». Это могли быть силовики, могли криминальные. В последние годы одно с другим переплелось так тесно, что он давно перестал различать. Услуга была одна и та же: принять тело, организовать тихое размещение без документов, свидетелей и вопросов.
— Участок тот же, — сказал Квон.
— Знаем.
Сброс.
Квон сел на кровати, потер лицо. В спальне было темно, только свет из коридора падал полосой на паркет. На лежанке в углу, куда он перенес ее на вторую ночь, потому что Аделаида Викторовна просидела под дверью час, пока он не сдался, спала собака. Свернулась клубком, положив голову на передние лапы. Одно ухо повернулось в его сторону.
— Работа, — сказал Квон тихо.
Аделаида Викторовна подняла голову и посмотрела на него. В полумраке ее глаза отсвечивали зеленым.
Квон оделся быстро: черные джинсы, свитер, плотная куртка - для ночных выездов костюм не нужен. На кухне залил кофе в термос, взял с полки ключи от «Прадо». Посмотрел на собаку. Аделаида Викторовна уже стояла в коридоре и ждала.
— Поехали, — сказал Квон.
Собака тряхнула головой и пошла за ним к лифту.
Квон открыл заднюю дверь машины, поправил плед. Аделаида Викторовна запрыгнула, улеглась справа, положив голову на край гамака. Квон закрыл дверь, сел за руль и завел двигатель.
Ночной город был пуст. Светофоры мигали желтым, фонари выхватывали из темноты мокрый асфальт — дождь прошел часа два назад. Квон ехал по Садовому кольцу, потом свернул на шоссе. В зеркале заднего вида он видел собаку: Аделаида Викторовна лежала с открытыми глазами и смотрела в окно на проплывающие огни.
Кладбище встретило привычной тишиной. Квон припарковался у служебного входа, заглушил двигатель. Вышел, открыл ворота своим ключом — старым и тяжелым, он носил его на отдельном кольце. Загнал «Прадо» внутрь, закрыл ворота.
На участке, который придерживался для таких случаев, уже была вырыта могила. Глубже обычного метра на три с лишним. Прием, который работал безотказно: копаешь один раз, на два места, сверху — законный жилец, снизу — тот, о ком не спрашивают. Особенно удобно зимой, когда копка отнимает сил и времени больше, чем приемлемо. А привозили таких клиентов обычно минут через двадцать после звонка.
Квон обошел участок, проверил. Могила была готова. Борисыч с напарником, должно быть, работали вечером, пока его не было. Сверху — доски, брезент, чтобы стенки не осыпались. Хорошо.
Он вернулся к машине. Аделаида Викторовна сидела на заднем сиденье и смотрела на него через стекло.
— Сиди, — сказал ей Квон, приоткрыв дверь. — Я скоро.
Собака не дернулась. Только уши подняла, слушая ночь.
Машина подъехала через двадцать минут. Черный микроавтобус без опознавательных знаков, фары выключены, двигатель работает тихо, на холостых. Квон стоял у ворот, открыл их, пропустил внутрь. Микроавтобус заехал, ворота закрылись.
Из салона вышли двое. Оба в темном, лица Квон не разглядывал, да и не нужно было. Один открыл заднюю дверь, второй достал носилки. Тело было в черном мешке, стандартная, можно сказать, упаковка. Молния застегнута до конца.
— Свежий? — спросил Квон.
— Вечерний, — ответил тот, что открывал дверь. — Чистый.
Квон кивнул. Повел их к участку. Шли быстро, без фонарей — он знал дорогу наизусть, гости шли за ним, ступая по гравию почти бесшумно. Аделаида Викторовна в машине не лаяла. Квон знал, что она все слышит, но собака не имела привычки подавать голос без команды.
У могилы он показал рукой:
— Сюда.
Носилки поставили у ямы. Один из мужчин откинул брезент, второй снял доски. В темноте могила казалась черным провалом без дна.
— Глубина? — уточнил тот, который был помоложе.
— Три двадцать, — ответил Квон. — Сверху завтра в одиннадцать законный.
Мужчины переглянулись, но ничего не сказали. Опустили тело. Аккуратно, почти без звука — Квон лично научил Борисыча класть на дно слой гравия с песком, чтобы все звучало тише.
Доски вернули на место. Брезент накинули сверху.
— Деньги, — сказал Квон.
Старший протянул конверт. Толстый, но Квон давно уже не не пересчитывал, в их деле в таких мелочах обманывать было не принято. Положил во внутренний карман куртки.
— Завтра в одиннадцать, — повторил он. — Все будет чисто.
Мужчины ушли так же бесшумно, как пришли. Микроавтобус выехал, ворота закрылись. Квон остался один на кладбище, посреди ночи, над могилой с двойным дном.
Он постоял минуту. Ветер тянул с востока, пахло сырой землей и листвой. Квон засунул руки в карманы и пошел к машине.
Аделаида Викторовна встретила его тихим стуком хвоста по сиденью.
— Всё, — сказал Квон, садясь за руль. — Едем домой.
Он завел двигатель, выехал с кладбища, закрыл ворота. Навигатор показывал маршрут до дома — двадцать минут по ночной Москве.
На въезде на МКАД Квон заметил, что топлива меньше четверти. Не критично, но с утра снова ехать — лучше заправиться сейчас. Он свернул на заправку у развязки, там всегда было чисто и работало круглосуточное кафе.
Заглушил двигатель у дальней колонки. В салоне Аделаида Викторовна лежала на заднем сиденье, положив голову на передние лапы, прикрыв глаза,
— Сейчас, — сказал Квон, открывая дверь. — Минуту подожди, заправимся и домой. Я тебе пока окно открою, чтоб не скучала.
Он вышел из машины, потянулся, разминая спину после часа за рулем. Ночь была прохладной, градусов восемь, небо чистое, звезды видны — для Москвы редкость. На заправке никого, только кассирша да дальнобойщик возился со своей фурой на стоянке.
Квон открыл крышку бензобака, вставил пистолет и нажал рычаг. Характерный запах ударил в нос -топливо полилось. Он стоял, смотрел на счетчик и слушал тишину.
Из темноты вышли двое.
Квон заметил их краем глаза — двигались со стороны мусорных баков, из-за здания заправки. Шли быстро, но не бежали. Молодые, в спортивных костюмах, лица скрыты капюшонами. Один ниже, коренастый, второй выше, тощий. Руки у обоих в карманах.
Квон оценил дистанцию. До машины — два шага. До кафе — метров пятнадцать. До дальнобойщика — сорок, и тот уже залез в кабину, не видит.
— Мужик, — сказал тощий, подходя ближе. Голос нарочито развязный, но с ноткой напряжения. — Дай сигарету.
Квон не курил. Да и не в сигарете было дело.
— Нет, — сказал Квон ровно.
Он не дернулся. Стоял боком к машине, правая рука на пистолете бензоколонки, левая — в кармане куртки. В кармане — ключи, телефон и кобура с травматом. Не смертельное, но действенное. Только вытащить не успеет — они слишком близко.
— Дай денег, — сказал коренастый и шагнул вперед, вставая между Квоном и водительской дверью.
«Гоп-стоп, — подумал Квон. — Классика».
Он мог бы бодаться. Сил хватило бы — вес, рост, руки помнили армейский рукопашный, да и тренировки он совсем не бросал. Но риск был. Двое, молодые, возможно с ножами. Квон терпеть не мог пустой риск. Потом позвонит куда следует — машину вернут за час, а этих, если надо, привезут в мешках. Клиентами.
— Ключи отдай, — тощий подошел к водительской двери и дернул ручку. — «Прадо». Хорошая тачка.
— Сейчас, — сказал Квон спокойно. — Руку убери.
Он уже мысленно перебирал варианты. Отойти, отдать ключи, увести их от машины. Потом позвонить. Аделаида Викторовна на заднем сиденье — если она не будет дергаться, ее могут даже не заметить в темноте.
Тощий дернул ручку сильнее.
— Ключи, я сказал!
И в этот момент Аделаида Викторовна открыла глаза.
Квон не видел этого — он смотрел на тощего. Но он услышал, как собака зарычала. Низко, протяжно, вибрацией, которая будто прошла через весь кузов.
Тощий дернулся, отшатнулся от двери.
— Чё за...
Он не договорил. Аделаида Викторовна не лаяла. Она молча, без единого звука, рванулась вперед, перемахнула через край гамака и оказалась в проеме окна. Квон успел шагнуть назад, освобождая пространство. Собака вылетела из машины, как черная пружина.
И вцепилась тощему в горло.
Не в руку, не в ногу — а прямехонько в горло. Прыжок, смык челюстей и тощий захрипел, схватился за шею, пытаясь оторвать собаку, но Аделаида Викторовна весила под сорок килограммов, и каждый грамм сейчас работал на удержание. Тощий упал на колени, потом на бок, путаясь слабеющими руками оторвать от себя собаку. Из-под клыков текла кровь. Собака не отпускала, держала, сомкнув челюсти, и рычала так, что у Квона мурашки побежали по спине.
Коренастый застыл на секунду — Квон прочитал на его лице ужас, смешанный с непониманием. Потом тот рванул к машине, вытаскивая из-за пояса нож.
Квон не дал ему времени.
Шагнул вперед, врезал ребром ладони по запястью с ножом и тот звякнул об асфальт. Коренастый попытался ударить свободной рукой, но Квон был тяжелее, выше и, главное, спокойнее. Он ушел от удара, перехватил руку нападающего, развернул его и впечатал в капот. Лицом вниз, руку за спину, коленом в поясницу.
— Лежать, — сказал Квон. Голосом, которым говорил с клиентами, когда те начинали истерику.
Коренастый дернулся. Квон надавил коленом сильнее.
— Еще раз дернешься — собаку спущу. Она сейчас занята, но я могу позвать.
Коренастый замер.
Квон оглянулся. Тощий лежал на боку, почти не двигался. Аделаида Викторовна все еще держала его за горло, но хватка уже чуть ослабла — она не рвала, просто удерживала. Крови было много. На асфальте, на куртке тощего и на морде собаки.
— Аделаида, — сказал Квон. Голос ровный, командирский. — Брось.
Собака не отпустила.
— Брось, — строже повторил Квон. — Ко мне.
Она разжала челюсти и сделала шаг, посмотрев на Квона. Морда в крови, глаза блестят в свете фонарей и, при этом, выглядела Аделаида абсолютно спокойной.
— Сидеть, — сказал Квон.
Она послушно села.
Квон достал телефон из кармана куртки. Набрал номер, который знал наизусть.
— Слушай, — сказал он в трубку, когда ответили. — У меня тут ситуация на заправке. Двое пытались угнать машину. Одного собака покусала, серьезно. Второй у меня.
Пауза.
— Нет, труп пока не труп. Но если скорая не приедет быстро — станет. Я не вызывал.
Еще пауза.
— Адрес скину. И скажи своим, чтобы без лишних вопросов. Собака моя, защищала имущество. Все чисто.
Он сбросил, отправил геолокацию в мессенджере. Убрал телефон.
Коренастый на капоте не двигался. Тощий на асфальте тоже. Аделаида Викторовна сидела у ног Квона, тяжело дышала, не сводя глаз с тощего.
— Хорошая девочка, — сказал Квон тихо. Собака повела ухом, но не обернулась. — Хорошая.
Скорая приехала через семь минут. Следом серая «Нива» без опознавательных знаков. Квон к тому времени уже не держал коренастого, но тот лежал на капоте и даже не дергался — Квон доходчиво объяснил, что будет, если он встанет.
Врачи забрали тощего. Живой, но тяжелый — Аделаида Викторовна поработала качественно. Коренастого увезли в другой машине те, кто приехал на серой «Ниве». С ними был молодой следователь лет тридцати, в штатском. Посмотрел на Квона, на собаку, на лужу крови на асфальте.
— Виктор Олегович, — сказал он. — Вы?
— Я, — сказал Квон. — У меня машину угоняли.
— Вижу. — Следователь посмотрел на Аделаиду. Собака сидела у ног Квона, на морде уже подсыхала кровь, усы слиплись. — Это она?
— Она.
— Порода?
— Ризеншнауцер.
— Злая.
— Добрая, — сказал Квон. — Просто работала.
Следователь покивал, записал что-то в блокнот. Вопросов задал минимум. Камеры заправки он посмотрит сам, дальнобойщик подтвердит, что слышал шум, хотя почти ничего не видел. Квону нужно будет дать показания, но завтра, в удобное время.
— Собаку могу забрать? — спросил следователь, кивнув на Аделаиду.
— Нет, — сказал Квон. — Она ничего не нарушала.
Следователь будто хотел возразить, но передумал. Кивнул, сел в «Ниву» и уехал.
Квон остался на заправке один. Кассирша смотрела из окошка круглыми глазами. Он махнул ей рукой — всё нормально, работайте. Закончил заправку, закрыл крышку бензобака. Открыл заднюю дверь.
— Прыгай, — сказал он собаке.
Аделаида Викторовна сидела на асфальте и смотрела на него. Морда в крови, шерсть на груди мокрая и темная.
— Прыгай, — повторил Квон.
Собака встала, запрыгнула на заднее сиденье.
Квон сел за руль, завел двигатель. В салоне пахло железом и сыростью.
— Ты молодец, — сказал он, глядя в зеркало заднего вида. — Но теперь тебя придется мыть.
Аделаида Викторовна перевела взгляд на него. В глазах никакого сожаления, только спокойствие.
Дома Квон открыл дверь, пропустил собаку в прихожую. Аделаида Викторовна вошла и остановилась на коврике.
Квон снял куртку, повесил на место, потом сходил в ванную, набрал теплой воды в таз, взял шампунь для собак, который купил на всякий случай, приготовил несколько полотенец.
— Иди сюда, — сказал он.
Аделаида Викторовна прошла в ванную. Стояла смирно, пока Квон мочил губку, наносил шампунь. Кровь смывалась плохо, уже въелась в жесткую шерсть, смешалась со слюной и засохла коркой. Квон терпеливо мыл морду, потом грудь, потом шею. Собака не дергалась и не скулила, только поглядывала на него снизу вверх, иногда прикрывая глаза, когда вода попадала на уши.
— Ты сегодня, — сказал Квон, отжимая губку, — сделала все правильно. Но больше так не делай. Поняла?
Аделаида Викторовна слюняво лизнула его в подбородок один раз.
Квон отстранился и вытер лицо тыльной стороной ладони.
— Ладно, — сказал он. — Все равно молодец.
Он вымыл собаку, обернул полотенцами, высушил феном. Аделаида Викторовна стояла, терпела, изредка отряхиваясь и разбрызгивая воду по всей ванной. Квон не ругался.
Через час она лежала на своей лежанке в спальне — чистая, сухая, пахнущая шампунем. Квон сидел на кровати, пил коньяк из толстостенного стакана. Смотрел на собаку.
— Аделаида Викторовна, — сказал он.
Собака подняла голову.
— Ты теперь официально боевая единица. Будешь получать двойной паек.
Она положила голову обратно на лапы и вздохнула. Квону показалось, что она улыбнулась. Но собаки, как известно, не улыбаются.
Квон допил коньяк, поставил стакан на тумбочку. Выключил свет.
В темноте он слышал, как Аделаида Викторовна дышит. Ровно, спокойно. Иногда вздыхает во сне.
— Спасибо, — сказал Квон тихо. Так, чтобы собака не услышала. Или услышала.
Она не ответила. Но хвост коротко стукнул по лежанке один раз.
Квон закрыл глаза и уснул.
Глава 8
Квон проспал.
Он не помнил, когда в последний раз такое случалось. Возможно, года три назад, после ночного выезда в Подмосковье, когда пришлось ждать разрешения на перевозку до шести утра. Но тогда он хотя бы поставил будильник. На этот раз он даже этого не сделал.
Он открыл глаза, и первое, что увидел, — яркий солнечный свет, настырно лезущий в окна. Спальня была залита им, как прожектором. Квон прищурился, потянулся к тумбочке, нащупал телефон.
Девять сорок.
Он сел на кровати, потирая лицо. В голове было тяжело, как после коньяка, хотя коньяка он выпил всего один стакан. Просто организм решил взять свое за бессонную ночь. Два часа сна — не срок для мужчины под сорок, который провел полночи на ногах.
Аделаида Викторовна лежала на своей лежанке в углу спальни. Не спала и внимательно смотрела на него. Морда чистая, вымытая, усы блестят. Вчерашняя кровь осталась только в воспоминаниях.
— Проспали, — сказал Квон собаке.
Аделаида Викторовна мотнула один раз хвостом. Мол, сам виноват.
Квон встал, прошел на кухню, включил кофеварку. Пока вода грелась, быстро принял бодрящий душ, завершив процедуру прохладной водой. Голова прояснилась, но не до конца. Он все еще чувствовал себя так, будто основательно перебрал накануне, хотя не перебирал.
В девять пятьдесят он наливал кофе, когда телефон пиликнул. Светлана Петровна: «Виктор Олегович, поставщик будет в одиннадцать. Вы успеете?»
Квон посмотрел на время. Успеет, если выедет через десять минут и если не будет пробок. В одиннадцать ему нужно быть в кабинете с образцами обивки и новым каталогом.
Написал: «Буду».
Допивать кофе дома не стал, налил остатки в термос, быстро оделся — темно-серые брюки, белая рубашка, не стал брать куртку - еще тепло. Аделаида Викторовна уже стояла у двери и ждала.
— За мной, — сказал Квон.
Собака тряхнула головой и широко зевнула, одобряя.
В машине Квон постелил на заднем сиденье плед. Аделаида Викторовна запрыгнула, улеглась. Он выехал со двора, влился в поток. Пробок не было, уже не час пик, но и не достаточно свободно. До конторы ехать минут пятнадцать, если без заторов.
В зеркале заднего вида он видел, как собака лежит, положив голову на передние лапы и смотрит в окно с довольным видом.