Любовь от гробовой доски
- -
- 100%
- +
Кира влетела в кабинет, увидела пакет, открыла.
— Это не сэндвичи, — сказала она.
— Я заметил, — сказал Квон.
— Это бургеры.
— Да.
— Виктор Олегович, вы ездили за бургерами в семь утра?
— Светлана Петровна заказала.
— Светлана Петровна — женщина в возрасте, она не ест бургеры в семь утра.
— Она заказала для внуков.
— У Светланы Петровны нет внуков.
Квон поднял голову. Посмотрел на Киру, та смотрела на него. В ее глазах — усталость, недоверие и что-то еще. Что-то, от чего Квону захотелось снова опустить глаза в бумаги, но он не стал.
— Ешьте, — сказал он. — У вас через час выезд.
Кира съела оба бургера. Медленнее, чем сэндвичи. Квон заметил, что теперь она жует, а не просто глотает, пьет кофе, а не всасывает его ураганом. Иногда поглядывает на Квона, но ничего не говорит.
Аделаида Викторовна смотрела на всё это из угла. Квон поймал ее взгляд. В глазах собаки читалось удовлетворение. Как будто она давно ждала, когда он начнет подкармливать Киру, и теперь, когда это наконец случилось, считала свою миссию выполненной.
— Не смотри на меня так, — сказал Квон собаке.
— Что? — обернулась Кира.
— Я не вам.
Кира посмотрела на Аделаиду, потом на Квона, потом снова на Аделаиду.
— Вы с ней разговариваете, — сказала она. — Вы официально начали разговаривать с собакой.
— Я всегда с ней разговаривал.
— Нет, вы говорили ей «сидеть», «лежать», «нельзя». А сейчас вы сказали: «Не смотри на меня так». Это уже диалог. Это общение.
— Ешьте бургер, — сказал Квон.
Кира засмеялась, устало, но искренне. Доела бургер, допила кофе, чмокнула Аделаиду в нос — та перенесла это с королевским достоинством — и ушла.
Квон остался в кабинете, смотрел в окно. Светало поздно, декабрьское утро было серым и мрачным. На стекле — разводы от дождя.
— Ты довольна? — спросил он у Аделаиды.
Собака лежала на пледе, положив голову на лапы. Хвост стукнул по полу.
— Я не понял вопроса, — сказал Квон.
Хвост стукнул еще раз.
Квон махнул рукой, открыл ежедневник. Сегодня было два выезда, потом встреча с поставщиком, потом — звонок Павлу Сергеевичу. Обычный день.
Кира появлялась в кабинете каждое утро, но времени на разговоры почти не было. Она залетала, пила кофе, ела то, что Квон оставлял на столе, — сэндвичи, бургеры, иногда круассаны, если Квон заезжал в нормальную пекарню, перекидывалась парой фраз с Аделаидой и исчезала.
Квон замечал, как она меняется. Лицо заострилось, под глазами залегли тени, которые не проходили даже после выходных, но ведь выходных у Киры и не было. Она стала еще более нервной, быстрой, речь ускорилась до такой степени, что иногда слова сливались в сплошной поток.
— Вы выглядите как узник Освенцима, — сказал Квон однажды, когда Кира доедала третий бургер за утро. — Вы едите нормально вообще?
— А вы видели, чем там на корпоративах кормят? — спросила Кира с набитым ртом. — Бутерброды с икрой и селедкой на одной тарелке. Салаты, которые простояли шесть часов. Я не рискую, у меня желудок слабый.
— Кофе литрами — не рискуете, а нормальной едой — рискуете?
— Кофе — это другое. Кофе — это жизнь.
— Кофе — это язва.
— Виктор Олегович, вы сегодня ворчливый. Это из-за праздников? Вы не любите Новый год?
— Я не люблю, когда люди убивают себя работой.
Кира замерла с бургером у рта, посмотрела на Квона.
— Вы за меня волнуетесь? — спросила она.
— Я за себя волнуюсь, — сказал Квон. — Мне соседка живая нужна. Не хватало еще, чтобы вы в своем офисе от истощения рухнули. Приедет скорая, начнутся разбирательства, вопросы. Мне это не нужно.
— Понятно, — Кира кивнула, но в глазах блеснуло что-то. — Чисто прагматический подход.
— Именно.
— А бургеры вы купили, чтобы я не рухнула и не создавала проблем?
— Светлана Петровна...
— Виктор Олегович, — перебила Кира, — у Светланы Петровны все еще нет внуков.
Квон промолчал. Кира доела бургер, вытерла руки салфеткой. Посмотрела на Аделаиду.
— Аделаида Викторовна, вы стали играть! — сказала она вдруг. — Я заметила. Вы сегодня с утра мяч жмякали.
Квон перевел взгляд на собаку. Аделаида Викторовна лежала на пледе, рядом с ней валялся резиновый мяч с пищалкой. Квон вспомнил: утром, пока он одевался, слышал из гостиной характерный звук. Не громкий и не яростный, скорее задумчивый. Пиу. Пауза. Пиу. Как будто собака проверяла, работает ли игрушка, или просто вспоминала, как это делается.
— Вы вышли из траура, — сказала Кира, подходя к собаке. — Это прекрасно. Вы теперь будете играть, гулять, радоваться жизни. Аделаида Викторовна Кладбище, вы — новая женщина!
Собака посмотрела на нее, потом перевела взгляд на мяч. Понюхала и отвернулась.
— Она стесняется, — сказала Кира. — Ей нужно время. Но процесс пошел.
Квон смотрел на собаку. Действительно, в последние дни Аделаида Викторовна стала другой. Не то чтобы веселой, она никогда не была веселой, скорее дамой с характером, но более живой. На прогулках в парке, куда Квон вывозил ее по вечерам, если успевал до темноты, она не просто ходила за ним следом, а иногда убегала вперед, обнюхивала кусты, возвращалась. А вчера — Квон не поверил своим глазам — принесла палку.
Он кинул палку не специально. Просто поднял с дорожки и отбросил в сторону, чтобы не мешалась. Аделаида Викторовна посмотрела на палку, потом на него, потом побежала. Принесла, положила у ног, села и выжидающе посмотрела.
Квон стоял, смотрел на палку. Собака ждала.
— Ты хочешь, чтобы я кинул? — спросил он.
Аделаида Викторовна мотнула хвостом.
Он кинул, она снова принесла. Так повторялось пять раз. Собака не носилась с палкой, не виляла хвостом, не прыгала. Она просто выполняла действие: принести, положить, сесть, ждать. Как будто говорила: «Я это делаю не потому, что мне весело, а потому что так надо. Для здоровья. Доктор прописал».
Квон тогда тихо засмеялся.
Сейчас, в кабинете, глядя, как Кира уговаривает Аделаиду поиграть с мячом, он чувствовал что-то похожее. Неловкое и непривычное тепло в груди.
— Она будет играть, когда сама захочет, — сказал Квон. — Не давите.
— Я не давлю, я стимулирую, — Кира взяла мяч, сжала. Пищалка издала короткий звук. Аделаида Викторовна повела ухом, но не обернулась. — Видите? Ей интересно.
— Ей интересно, чтобы вы ушли и дали ей поспать.
— Виктор Олегович, вы не романтик. Аделаида Викторовна только-только начинает оттаивать, а вы ее обратно в лед загоняете.
— Она не оттаивает, она просто привыкла.
— Она приносит палку! — Кира повернулась к нему. — Вы сами сказали: она приносит палку на прогулке. Это признак доверия, это игра. Собака играет, только когда чувствует себя в безопасности. Аделаида Викторовна чувствует себя в безопасности рядом с вами. И со мной, кстати. Поэтому она и разрешает себя гладить, и берет угощения, и спит у ваших ног. И поэтому начала играть.
— Она не играет, она выполняет команду.
— Команду «принеси палку» вы ей не давали. Вы палку выбросили. Она сама принесла.
Квон промолчал.
— Вы для нее не просто хозяин, — сказала Кира тише. — Вы для нее свой, она выбрала вас и теперь она учится быть счастливой. Как и вы.
— Что значит «как и я»? — спросил Квон.
Кира посмотрела на него. Улыбнулась мягко и устало.
— Ничего, — сказала она. — Я побежала. Спасибо за бургеры. Завтра забегу, хорошо? Если выживу.
— Выживете, — сказал Квон.
— Уверены?
— Уверен. Вы слишком много шумите, чтобы просто умереть.
Кира засмеялась, махнула рукой и вышла.
Квон остался в кабинете. Аделаида Викторовна лежала на пледе, положив голову на лапы. Рядом — резиновый мяч. Она смотрела на него.
— Ну, — сказал Квон. — Иди.
Собака не двинулась.
— Ты же хочешь.
Аделаида Викторовна посмотрела на мяч. Потом на Квона. Встала, подошла к мячу, взяла в пасть. Принесла, положила к ногам. Села.
Квон нагнулся, взял мяч и сжал. Пищалка пискнула.
Собака смотрела на него., в глазах — спокойствие и легкое, едва заметное ожидание.
Квон кинул мяч в угол кабинета. Аделаида Викторовна посмотрела, как он отскочил от стены и покатился по полу. Не торопясь встала, подошла, взяла, принесла, и положила на то же место.
— Еще? — спросил Квон.
Собака села.
Он кинул еще раз. Потом еще. Потом еще. Аделаида Викторовна приносила, клала, садилась, ждала. Без азарта, без веселья, с чувством выполненного долга. Но хвост при этом чуть подрагивал. Не стучал, как обычно, а именно едва заметно подрагивал.
Квон кинул мяч в шестой раз и поймал себя на том, что улыбается. Собака принесла мяч, положила, села.
— Хватит, — сказал Квон. — А то ты меня задрессируешь.
Аделаида Викторовна взяла мяч, отошла на плед, улеглась. Положила мяч между лап. Прикрыла глаза.
Квон смотрел на ее черную морду, на блестящие усы и резиновый мяч, который она обнимала лапами. В кабинете было тихо, только за окном шумела улица. Скоро Новый год. В этом году, кажется, Квон будет встречать его не один.
Он взял телефон, открыл заметки. Написал: «Мячи резиновые с пищалкой — 2 шт. Игрушка-канат. Палка?»
Посмотрел на последний пункт. Удалил. Палки в лесу бесплатные. А для Аделаиды Викторовны Кладбище, которая только начала учиться быть счастливой, это не главное. Главное — чтобы было кому кидать.
Квон убрал телефон, взял ежедневник. На завтра — два выезда, встреча с поставщиком. И утром, как всегда, прибежит Кира. Будет пить кофе, есть бургеры, разговаривать с собакой. А Квон будет сидеть за столом, делать вид, что работает, и слушать. Потому что это уже стало частью его жизни. Неожиданной, шумной, иногда бесячей — но очень важной частью.
— Аделаида Викторовна, — сказал он.
Собака открыла один глаз.
— С наступающим.
Она закрыла глаз обратно. Хвост стукнул по пледу.
Квон улыбнулся и вернулся к работе.
Глава 12
Второе января Квон встретил с легким чувством неловкости.
Не от коньяка — коллекционный «Камю» он пил умеренно, смакуя, растягивая удовольствие на весь вечер. И не от еды — морепродукты были свежими, мясо прожарено идеально, сыры выдержаны. Неловкость была другого рода: он, Виктор Олегович Квон, человек, который пятнадцать лет не придавал значения календарным вехам, встретил Новый год не один.
С собакой. Которая, кстати, получила подарки.
Пакет сушеной оленины — премиум, без добавок, в прозрачной упаковке с золотыми буквами. И тряпичная собака. Квон рылся на сайте зоомагазина три вечера, выбирая игрушку, которая не развалится через пять минут и не отравит животное красителями. Сайт обещал: «Прочная, экологически безопасная, порадует вашего питомца». Аделаида Викторовна, получив подарок, взяла тряпичную собаку в пасть, отнесла на лежанку, положила между лап. Посмотрела на Квона. Не порадовалась — во всяком случае, внешне. Но игрушку не бросила, не порвала и не отвернулась. Просто лежала с ней, как с подушкой, и иногда поглядывала на Квона. Где-то очень глубоко в душе она, наверное, порадовалась. Квон в этом себя убедил.
Себе он подарил коньяк, фильм и ужин. Норвежский арт-хаус оказался тягучим, как патока, с кадрами фьордов и молчаливыми людьми в свитерах. Квон досмотрел до конца, выключил телевизор и лег спать. Аделаида Викторовна всю ночь проспала на своей лежанке, обняв тряпичную собаку.
Утром второго он проснулся рано, около восьми. Вывел Аделаиду, потом покормил ее, сам выпил кофе. Потом вспомнил, что в офисе остались документы, которые он хотел просмотреть дома, в тишине. Контрагент прислал договор с ошибками, нужно было проверить цифры, а в понедельник — отправить правки. Можно было подождать до третьего, но Квон не любил откладывать.
Он оделся, взял ключи. Аделаида Викторовна встала, пошла за ним.
— Со мной, — сказал Квон.
В машине она устроилась на заднем сиденье, положила голову на лапы. Город был пуст — праздники, все спят и дороги свободны. Квон доехал за пятнадцать минут, припарковался на своем месте, вышел из машины и выпустил собаку. Аделаида Викторовна спрыгнула на асфальт, отряхнулась. Квон открыл дверь ключом, пропустил собаку вперед.
В тамбуре пахло холодом и запустением. Квон закрыл дверь, прошел в приемную. Аделаида Викторовна шла впереди, цокая когтями по кафелю. У двери в кабинет она остановилась, подняла голову и повела ушами. Потом повернулась и пошла в другую сторону — в общий коридор, который вел к демонстрационному залу и подсобкам.
— Аделаида, — сказал Квон. — Туда не надо.
Собака не послушалась. Она шла по коридору, не оглядываясь, с уверенностью, которая появлялась у нее только тогда, когда она чуяла что-то необычное.
Квон пошел следом.
Коридор был длинным, с высокими потолками. Слева — двери в подсобки и служебные помещения. Справа — глухая стена. В конце — дверь в демонстрационный зал. Лампы дневного света не горели, только слабый свет из окон в торце коридора, зашторенных наполовину.
Аделаида Викторовна прошла половину коридора и остановилась. Села. Посмотрела на Квона.
Квон подошел ближе и увидел тело.
Человек лежал на полу лицом вниз, поперек коридора. Темная куртка, джинсы, кроссовки. Руки вытянуты вдоль тела, голова повернута набок, к стене. Волосы русые, короткие.
Квон узнал куртку и кроссовки. Узнал фигуру — тонкую, острую, которая обычно двигалась так быстро, что глаза не успевали следить.
— Лебедева, — сказал Квон.
Голос прозвучал глухо в пустом коридоре.
Тело не шевельнулось.
Аделаида Викторовна подошла к Кире, ткнула носом в ухо. Та не отреагировала. Собака ткнула еще раз, сильнее. Потом осторожно, одним движением, потрогала ее лапой. Кира не шелохнулась.
Аделаида Викторовна отступила на шаг, села. Посмотрела на Квона. В ее глазах не было паники — собаки не паникуют. Было ожидание.
Квон стоял и смотрел на тело.
И не двигался.
Мысли пришли не сразу. Сначала была пустота — белый шум в голове, как при резком перепаде давления. Потом мысли начали появляться одна за другой, четкие, деловые, как пункты в ежедневнике.
На складе есть роскошный дубовый гроб. Поставщик отдал бесплатно, как извинение за доставленные неудобства. Там брак — царапина на крышке, с внутренней стороны, снаружи не видно. Если не присматриваться. Для такого случая сойдет.
Могила есть. На Ваганьковском, двойная, глубиной три двадцать. Законный владелец — старушка, похороны через два дня. Снизу можно успеть.
Скидку. Надо дать скидку. По-соседски. Не себе в убыток, но чувствительно. Кира — человек хороший, заслужила.
Квон представил, как Кира выглядит в гробу. Дуб, шелковая обивка, белая подушка. На лице — спокойствие впервые за несколько месяцев. Без этой вечной беготни, без кофеина в крови и трясущихся рук. Хороший гроб, хороший покойник.
Жалко, конечно.
Но работа есть работа.
Аделаида Викторовна снова ткнула Киру носом, на этот раз в щеку, та не пошевелилась. Собака повернула голову к Квону, и в ее взгляде появилось что-то новое. Нет, не паника, нетерпение.
Как будто она говорила: «Ты чего стоишь? Делай что-нибудь».
Квон моргнул. Мысли о гробе разлетелись.
Он шагнул вперед, нагнулся и положил пальцы на шею Киры, нащупывая сонную артерию. Кожа была холодной — в коридоре градусов двенадцать, не больше. Пальцы дрогнули. Квон нажал сильнее.
Толчок.
Слабый, редкий, но ровный.
Пульс есть.
Квон выдохнул. Расслабились плечи, которые он даже не заметил, как напряг.
— Живая, — сказал он собаке.
Аделаида Викторовна вильнула хвостом.
Квон аккуратно перевернул Киру на спину. Голова мотнулась, как у тряпичной куклы. Лицо белое, губы синие, под глазами — круги, каких Квон не видел даже у покойников. Дышит чуть слышно, грудная клетка поднимается едва заметно.
Квон достал телефон и набрал 112. Объяснил ситуацию: женщина без сознания в коридоре, пульс слабый, дыхание поверхностное, назвал адрес.
Пока ждал скорую, сел на пол рядом с Кирой, прислонился спиной к стене. Аделаида Викторовна легла рядом, положила голову ему на колено.
— Она жива, — сказал Квон. — Просто устала.
Собака вздохнула.
Скорая приехала через двенадцать минут — для второго января быстро. Двое в синих куртках, мужчина и женщина. Фельдшер — женщина — опустилась на колено, проверила пульс, зрачки, давление.
— Истощение, — сказала она, не оборачиваясь. — Сильное. Глюкоза на нуле, давление семьдесят на сорок. Давно так?
— Не знаю, — сказал Квон. — Она моя соседка по офису. Я нашел ее такой сегодня.
Фельдшер посмотрела на него. Взгляд был быстрым, оценивающим.
— Родственники есть?
— Не знаю.
— В больницу повезем. Вы с нами?
Квон замялся. Посмотрел на Аделаиду — собака сидела у его ног и ждала.
— Я на своей машине, — сказал Квон. — За вами.
Фельдшер кивнула. Киру погрузили на носилки, вынесли на улицу. Квон закрыл офис, посадил Аделаиду в «Мерседес», поехал следом.
В приемном покое областной больницы было душно и пахло хлоркой. Квон оставил Аделаиду в машине — с собаками нельзя, даже с такими воспитанными, и зашел внутрь. Киру уже увезли куда-то вглубь, Квона попросили подождать.
Он сел на пластиковый стул в коридоре, сложил руки на коленях. Сидел ровно, не сутулясь, как на переговорах. Вокруг суетились медсестры, шумно катились каталки, кто-то плакал в конце коридора. Квон смотрел на всё это без эмоций и ждал.
Через сорок минут вышел врач — мужчина лет пятидесяти, в очках, с усталым лицом.
— Родственник? — спросил он, глядя в карту.
— Сосед, — сказал Квон. — Нашел ее без сознания.
— Хорошо. — Врач открыл карту. — Истощение организма, обезвоживание, гипогликемия, дефицит массы тела, нарушения сна. Женщина себя просто угробила. Еще неделя-другая в таком темпе и мы бы ее не вытащили.
Квон кивнул.
— В сознание придет через пару часов, нужна госпитализация. Мест в палатах нет, но устроим в коридоре...
— У вас главврач Петр Алексеевич? — перебил Квон.
Врач поднял брови.
— Да. А вы...
— Квон Виктор Олегович. Скажите Петру Алексеевичу, что я хотел бы с ним поговорить. Если он помнит похороны своей тещи в прошлом году.
Врач посмотрел на него внимательнее. Кивнул, ушел.
Вернулся через пять минут. С ним был главврач — высокий, седой, в дорогом костюме под халатом.
— Виктор Олегович, — Петр Алексеевич протянул руку. — Не ожидал вас здесь увидеть.
— Ситуация, — сказал Квон, пожимая руку. — Мою соседку привезли, истощение. Говорят, мест нет.
Главврач посмотрел на врача в очках, потом на Квона.
— Найдем место. Одноместная палата, седьмое отделение. Оформим.
— Спасибо, Петр Алексеевич.
— Вы нам тогда очень помогли, — сказал главврач тихо, чтобы не слышали посторонние. — Я помню. Сделаем.
Квон кивнул. Главврач ушел, на ходу отдавая распоряжения. Врач в очках посмотрел на Квона уже с смесью уважения и любопытства.
— Заполните документы, — сказал он, протягивая бумаги. — Паспорт больной есть?
— У нее с собой обычно.
Квон прошел к каталке, на которой оставили вещи Киры. Куртка, кроссовки, телефон, ключи. Паспорт — во внутреннем кармане. Квон достал его, перелистнул. Лебедева Кира Ильинична, двадцать девять лет, Москва.
Заполнил документы, оформил госпитализацию. Врач ушел, а Квон остался в коридоре.
Посидел минуту. Потом встал, вышел на улицу. Аделаида Викторовна сидела на заднем сиденье, смотрела на него через стекло. Квон открыл дверь, погладил ее по голове.
— Живая, — сказал он. — В больнице приведут в порядок.
Собака лизнула его в руку.
Квон сел за руль и поехал домой. По дороге заехал в супермаркет — единственный работающий в районе, с дремлющей охраной на входе и уставшими кассирами. Купил апельсины, потом подумал, добавил мандарины. Потом груши. Потом виноград — крупный, красный, который стоил как полкило говядины.
У кассы он стоял с тележкой, нагруженной фруктами, и чувствовал себя идиотом. Зачем он это делает? Кире сейчас нужны не мандарины, а капельницы и покой. Но Квон знал: в больницу без гостинца не ходят. Даже если ты не родственник. Даже если ты просто сосед, который нашел человека в коридоре без сознания.
Дома он завел Аделаиду в квартиру, поставил миску с водой, насыпал корм. Собака смотрела на него, но к еде не притрагивалась.
— Я скоро, — сказал Квон. — Посиди.
Аделаида Викторовна устроилась на лежанке, положила голову на лапы. Рядом валялась тряпичная собака — подарок к Новому году. Квон на секунду задержал взгляд на игрушке, потом взял ключи, пакет с фруктами и вышел.
В больнице его пропустили без вопросов — Петр Алексеевич дал указания. Седьмое отделение, одноместная палата, третий этаж.
Квон поднялся по лестнице, прошел по коридору, нашел палату. Дверь была приоткрыта. Он постучал и зашел.
Кира лежала на кровати, подключенная к капельнице. Лицо все еще бледное, но уже не мертвенно-белое, как в коридоре. Глаза открыты. Смотрит в потолок.
— Вы пришли, — сказала Кира сипло, не поворачивая головы.
— Пришел, — сказал Квон. Поставил пакет с фруктами на тумбочку.
— Что это?
— Фрукты.
— Я вижу, что фрукты. Зачем?
— Есть будете.
— Я сейчас ничего не могу есть. Мне капельницы ставят.
— Потом будете.
Кира повернула голову, посмотрела на Квона. Взгляд мутный, заторможенный, но уже осмысленный.
— Вы меня в больницу положили, — сказала она.
— Врачи положили. Я только документы оформил.
— Я очнулась, а надо мной врач стоит и говорит: «Ваш сосед всё устроил, лежите, отдыхайте». Я думала, у меня галлюцинации.
— Не галлюцинации.
— Почему вы здесь? — Кира говорила медленно, слова давались с трудом. — Вы же... вы же меня нашли. Вызвали скорую. Зачем вы еще и...
— Лебедева, — перебил Квон. — Вы лежали в коридоре лицом вниз. У вас пульс был едва живой и давление семьдесят на сорок. Врач сказал: еще неделя, и был бы труп.
Кира замолчала.
— Вы не ели, не спали, пили кофе литрами и работали как лошадь. Вы себя угробили. Теперь вы в больнице. Будете лечиться.
— У меня корпоративы, — тихо сказала Кира. — Контракты. Я не могу...
— Контракты подождут. Вы не можете ничего, потому что лежите с капельницей и едва разговариваете.
Кира отвернула голову к стене. Квон видел, как напряглась ее шея, как сжались пальцы на одеяле. Не плакала, сдерживалась.
— Я думал, вы умерли, — сказал Квон.
Тишина.
— Я приехал за документами. Иду по коридору, а вы лежите. Я сначала подумал что труп. Стоял, смотрел. У меня в голове было: гроб есть, могила есть, похороню по-соседски, со скидкой. Дубовый гроб, хороший. Брак — царапина на крышке с внутренней стороны, но снаружи не видно. Поставщик отдал бесплатно, как извинение.
Кира медленно повернулась и удивленно посмотрела на Квона.
— Вы мне гроб подбирали? — спросила она.
— Мысленно, — сказал Квон. — Потом пульс проверил. Живая оказались.
Кира смотрела на него пару секунд, потом губы дрогнули.
— Вы... — начала она, запнулась, но продолжила. — Вы мне гроб подбирали. Дубовый. Бесплатный.
— Брак, — уточнил Квон. — Снаружи не видно.
Кира хрипло засмеялась. Смех перешел в кашель, а после — в хрип.
— Не смейтесь, — сказал Квон. — Вам нельзя.
— Вы мне гроб подбирали, — повторила Кирилла, вытирая глаза. — Вы... Виктор Олегович, вы ненормальный.
— Я реалист, — сказал Квон. — У меня бизнес. Если человек умер — надо хоронить. По-соседски. Со скидкой.
— Я не умерла.
— Я заметил. Пока что.
Кира смотрела на него и улыбалась устало, но светло.
— Спасибо, — сказала она.
— Не за что.
— За то, что не похоронили. За то, что скорую вызвали. За фрукты. — Она кивнула на пакет. — Это вы купили?
— Да.
— Апельсины?
— Апельсины, мандарины, груши, виноград.
— Виноград? — Кира удивилась. — Какой?
— Красный, крупный.
— Дорогой.
— Не жалко.
Кира помолчала. Потом сказала:
— Аделаида Викторовна где?
— Дома. С собаками в больницу нельзя.
— Она переживает?
— Она ткнула вас носом в ухо и потрогала лапой. Когда вы не проснулись, посмотрела на меня. Я понял, что надо что-то делать.
— Она меня лапой трогала?
— Да.
— Хорошая собака.
— Хорошая.
Кира закрыла глаза. Дышала уже ровнее и спокойнее. Квон сидел на стуле у кровати, смотрел на капельницу, на тонкую прозрачную трубку, по которой в вену медленно капало лекарство.
— Виктор Олегович, — сказала Кира, не открывая глаз.
— Что?
— Вы останетесь? Ненадолго.
Квон посмотрел на часы. Двенадцать дня. Аделаида дома одна, ждет. Фрукты куплены, документы в офисе, за которыми он ехал, так и лежат в столе.