Житие Досточтимой рабы Божией Марии Раджи с острова Хиос, из Третьего ордена Св. Доминика

Переводчик Анастасия Владиславовна Егорова

Корректор Анастасия Владиславовна Егорова

© Лев Аллаций, 2026

© Анастасия Владиславовна Егорова, перевод, 2026

ISBN 978-5-0070-3344-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Нет сомнения, что другие, пожелавшие бы рассказать о жизни досточтимого отца, с великой уверенностью присовокупили бы сюда и отца Леонардо, архиепископа Ланчано, и Винченцо, епископа Альбы, а также её отца Джованни Баттисту, который был пажом принца Карло, первенца Филиппа Второго; и не только их одних, но добавили бы ещё Томазо Марино, герцога Террановы, маркиза Калабрезе, великого магистра, от чьих щедрых щедрот виден в Миласте — гордый дворец Марино, и чья внучка происходила от князя Ашеди из дома Марино, и от Джованни, брата его, — маркиза Кастельнуово-ди-Скривия близ Тортоны; и по материнской линии перечислили бы Джустиниани, Винченцо — прелата великого достоинства при римском дворе, его брата, его дядю Винченцо — генерала ордена, а затем кардинала, и кардинала Бенедетто — двоюродного брата, и Орацио, также кардинала, и прочих сановников, — все они столько же в делах мирских, сколько и в управлениях церковных столь знамениты и почтенны, что им скорее стоит завидовать, нежели подражать им.

И это понятно: ибо подобные достоинства и саны предков — это драгоценные каменья и яснейшие светочи в нисхождении к потомкам; оттого восходят они высоко над землей и над человеческой обыденностью, и отнюдь не терпят быть ниже равных себе. Если же столь великая сила несёт с собой добродетель, что, переливаясь через край собственной сферы, распространяется и на славных потомков, и на всех прочих, связанных родством, — то можем ли мы вообразить, что она действует в тех, в кого она не перетекла, как в собственные средоточия, а лишь была введена извне?

По этой причине, досточтимый отец, не слишком заботясь о том, чтобы пересказывать славу предков, я прибегаю под покров Ваших собственных добродетелей, ибо если бы все прочие были ничем, то одни лишь эти способны затмить любой, даже самый острый взор и сделать немой всякую человеческую, даже самую красноречивую речь

С детских лет она совлеклась с себя мирских удобств и услад века сего; всецело посвятив себя Богу, после жизни наинепорочнейшей вместе с двумя братьями — Томазо, который в Ордене св. Доминика был генеральным комиссарием, а также визитатором в Германии, Фландрии, Сицилии и Неаполитанском королевстве, где славно отошёл от жизни сей; и Доменико, который, после того как был викарием того же Ордена во времена генерала фра1 Томазо Турко, был призван на архиепископство в Авиньон, где ныне, пекшись о спасении народов, достохвально подвизается; — и шестью сёстрами: Марией Джачинда, Прачеда, Коломба, Марией Кандида, Марией и Урсулой Марией — приняла религию Доминиканскую, где о всех их явственно запечатлены в душах монашествующих столь знаменательные воспоминания и столькие деяния.

Но об этом, признаюсь, оставляя заботу другим, возвращаюсь к Вашему Высокопреподобию, которое от своего Ордена было призвано к общественным делам Христианской Религии. Свидетельство тому — Священная Конгрегация Индекса, которой на протяжении стольких лет в чести секретаря Вы посвятили свои силы всему, что только можно пожелать для совершенного исполнения подобного дела. Затем, при всеобщем одобрении призванный к Генеральному Магистрату семьи Доминиканской, Вы не оставляете трудов, не пренебрегаете усердием в продвижении служения Католической Религии — ибо это есть единственная и исключительная забота Ваших помыслов.

Но уже медлительность моя навлекает на меня упрёк от Вашей скромности. И подобает повиноваться. Я изложу лишь причины, побуждающие меня издать под покровительством Вашего Высокопреподобия настоящий Труд, в котором, как сумел, я пересказал часть удивительных деяний Досточтимой рабы Божией сестры Марии Раджи.

Что же касается того, что она родилась в месте, откуда видны столь многие и столь многочисленные ветви семьи Вашего Высокопреподобия. Исповедовала Орден, в котором она ныне занимает первую должность. Вскоре прибыв в сам Рим, она была допущена к служению, где на протяжении стольких лет, получив всё необходимое для жизни, имела немалые удобства, чтобы приблизиться к пути совершенства; там она удостоилась Венца и Стигмат Иисуса Христа, где постоянно переносила боли Страстей — неразлучных спутниц ее, пока жила; где своими благими наставлениями и воспитанием породила, как сказано выше, столь многих сыновей и дочерей для Доминиканского Ордена; и где трое других её братьев, умерших по разным случаям, благодаря её молитвам возвратились к жизни. Кто благоразумно рассмотрит эти вещи, тот, конечно, обвинил бы меня в жестокой и явной несправедливости, если бы я, умолчав о должном, присвоил бы себе какой-либо способ изложения.

Посему пусть не будет неблагодарным этот маленький труд, который, будучи посвящён Вам, и из-за столь многих Ваших забот, которые до сих пор занимают Вас, — когда они дадут Вам время перевести дух, то я смогу посвятить себя тому, чтобы показать Вам то, что Вы в другое время собственными глазами видели.

Да дарует Бог Вашему Высокопреподобию облегчение в том бремени, которое Вы несёте.

Автор заявляет, что то, что он здесь излагает о досточтимой Марии Раджи, будучи основанным на человеческом, а не на божественном авторитете, желает быть покорнейшим последователем папских декретов.

Хиос, что есть истинный Scio, остров в Архипелаге2, по своему положению превосходнейший и плодоноснейший: ибо производит земля его сады и услады, в высшей степени приятные; по природной кротости нравов и приветливости жителей — любезнейший. Родив во многие века мужей, сияющих древностью рода и святостью жизни славнейших, а также и в последующие времена всегда будучи матерью преизобильной, увенчался он славою рождения Слуги Божией Марии Раджи, которую называют также «Марией с Хиоса». Житие досточтимой Марии получает имя только от родины: Мария с Хиоса. Родилась она в столице острова, откуда и получила прозвание, от родителей благородных, богатых и богобоязненных — Лучано Раджи, генуэзца, и Бьянки Раджи Скьяффы — в лето Господне 1551. И как принадлежащая к латинскому обряду, приняла крещение по обычаю той Церкви.

Первое указание на её величие ещё до того, как она родилась, было то, что мать её в субботу перед Вербным воскресеньем, направляясь к церкви отцов-доминиканцев, будучи уже беременной ею на девятом месяце, увидела: с открытого неба сошёл луч и окутал её всю; она, хотя и была испугана этим светом, однако не оставила молитвы, и на следующий день, придя к Причастию на том же месте, случилось с нею то же самое. Возрастая в страхе Божием и едва начав познавать Бога, она посвятила Богу и служению Его всю себя и волю свою.

Избегая детских игр и разговоров, она часто удалялась в свою комнату, исследуя свои поступки, сожалея там, где ей казалось, что она ошиблась, оплакивая то, что не была так усердна, как должно, каясь и молитвенно утешая себя, стараясь в будущем стать более угодной своему Создателю в делах, вплоть до того, что достигла двенадцати лет своего возраста.

Вот исправленный и полный перевод этого фрагмента с учётом уточнённого текста:

Когда она уже была взрослой, некий знатный генуэзец Джованни Мария Мацца, хорошо проанализировавший качества и добродетели этой девушки, попросил её у родителей в жёны. Те, поскольку предложение им не было неприятно, с помощью просьб и угроз добились того, что девушка, хотя и неохотно, уступила и вступила в брак.

В браке она дала знак своей плодовитости, и так в последующем, умножаясь в потомстве, родила четырёх детей; двое последних — Бернардо и Джованна — прожили недолго; двое первых — Базилио и Никколо — став монахами ордена св. Доминика, с немалой для себя похвалой исполняли различные должности в этом Ордене.

Случилось в то время, когда великий Турок3 под разными предлогами, выказывая гнев против жителей острова, послал военный флот, который, делая вид, что намеревается предпринять другие действия, — тем временем, жители города, по небрежности, без единого пушечного выстрела, без малейшего пролития крови и без

всякого труда высадил свою пехоту и завладел островом. То, что последовало потом, я оставляю для другого случая.

Мария вместе с мужем и сыновьями перебралась в Константинополь и, пользуясь покровительством одного богатого и благочестивого турка — мусульманина, чтобы избавиться от притеснений, беспрепятственно занималась своими благочестивыми упражнениями, посещая церкви, общаясь с другими христианками. Избрав себе духовником доминиканца, отца Доменика, каждое воскресенье, исповедавшись, причащалась и так пребывала в течение двух лет.

Узнав затем, что Великий Турок хочет, чтобы её сыновья стали мусульманами, и получив об этом достоверное известие, — нельзя сказать, как она была потрясена и опечалена. Она плакала, вздыхала, стонала и прибегла к последнему средству — молитве, и не оказалось недостатка в помощи.

Осознавая весь ущерб и вред желания Великого Турка, и благодаря послам Франции и Венеции было сделано так, что она получила возможность отправиться из Константинополя. Тогда она села на хорошо оснащенную лодку, направляющуюся на остров Кандия4.

В лодку села Мария вместе с мужем, сыновьями и немногими своими пожитками, которые в столь трудное время смогла собрать, оставив остальное на произвол судьбы.

Не успела она оправиться от душевной боли, вызванной отъездом, как тот турок, в доме которого она пребывала, заметив побег, — положившись на свое высокое положение и на милость Великого Господина5, — послал строгие приказы городским привратникам, а также вооружённых людей, чтобы те обыскивали всех, дабы воспрепятствовать выходу и запереть внутри всех, кого они не знали. Не меньшим было и усердие, с которым он приказал произвести обыск на кораблях, стоявших в порту, но в особенности на тех, которые были готовы сняться с якоря.

Усерднейшими были те, кто проводил обыск, и ещё более — те, кто знал беглецов в лицо; так что в конце концов после различных поисков они приблизились к тому кораблю, где Мария со своими укрылась в одном месте, и, полная слёз и горечи, с сильнейшими молитвами вверяла Богу своё дело.

Обыскали разбойники всё, обшарили с тревожным усердием каждую, даже самую малую щель, устремили взоры в каждую дыру, взломали сундуки и иные нужные места, где, как можно было предположить, они могли бы укрыться; и, опасаясь, как бы они не спрятались под какой-нибудь паутиной, не оставили ни единого местечка, которое не перерыли бы.

Увлекаемые порывом, преследователи столкнулись и наткнулись на тех, кого искали, и чуть было не упали, «О, Господь мой, как Ты сохраняешь слуг Твоих!» — но так и не увидели и не узнали их. Так что затем, удостоверившись, что их там нет, они направились к другим кораблям с не меньшей поспешностью. Между тем как они с равным усердием вели тот самый обыск, корабль, на котором была Мария, уже на всех парусах, весьма быстро, направился к острову Кандия.

Затем, перебравшись на другой корабль, который отплывал в Сицилию, — не без некоторого беспокойства от бури и опасности утонуть, от которых благодаря молитвам рабы Божией они были избавлены, — они прибыли в Мессину, и там избрали себе местопребывание.

Немного спустя её муж, отправившись в Неаполь, попал в руки турок, которыми и был уведен в плен. Мария была несказанно опечалена этим событием, но после различных молений и молитв, совершенных ею самой и организованных другими за упокой души мужа, предав свою волю Божественной воле, она решила облечься в одеяние Третьего ордена св. Доминика, к которому с детства была весьма благочестива, и так пребывать в чистоте жизни и воздержании во все остальные дни своей жизни.

Но здесь диавол захотел показать свою силу, воздвигнув против неё различные гонения, дабы отвратить её от намерения; много раз являясь ей в образе безобразнейших животных, которых она, наставляемая Ангелом-хранителем, посредством молитвы и креста заставляла их исчезать.

Вследствие чего демоны, обратившись в ярость и видя, что его ухищрения оказываются тщетными, за три дня до того, как ей предстояло принять облачение, с такой жестокостью бичевали её различными орудиями, что, всего изранив, сделали её неподвижной; и много дней спустя на этом нежном тельце знаки от побоев были видны каждому. И хотя тогда же друзья и родственники настоятельно спрашивали её, по каким причинам она так жестоко изувечена, она, относя все к Небесному Жениху, не захотела тогда открывать этого.

И этого демонам показалось мало; они добавили к этому подстрекательства со стороны родственников и домашних, которые говорили, что это не подобает её положению, что ее нежность не терпит такой строгости аскетического подвига.

Что это — явное самоубийство. Бог хочет людей живых, а не мёртвых. Кто дольше живёт, больше служит Богу и больше заслуживает. Лучше не начинать, чем оставить начатое, как в конце концов ей всё равно пришлось бы сделать. Всё то благо, которого можно было ожидать от этого Ордена, она может достичь и в миру, и с большими удобствами. Благоразумие того, кто ведает совестью, часто бывает неблагоразумным. В делах Божиих, как и во всех прочих, необходимы умеренность и осмотрительность. Не всё то, что блестит, есть золото. Пусть подождёт ещё — тогда она яснее узнает волю Божию. Немного значит — месяцем раньше или месяцем позже. И этим она не лишит себя свободы исполнить это в своё удовольствие. Есть много других путей, и гораздо более разумных, чтобы приблизиться к Богу, — и тому подобные другие вещи.

Но раба Божия, несмотря на это, укреплённая в своём намерении, и более стойкая, чем наковальня под ударами молотов, пребывала в своём решении, укрепляясь в нём. И она испытала и познала на опыте немощь человеческой природы и трудности пути Господня.

Однако это не так уж много значит там, где действуют Божественные благодати, которыми Бог никогда не скупится, — Он даёт меру полную и переполненную, облегчая всякую тяжесть, благодаря чему иго Его становится сладким. Нет иной истинной жизни, кроме той, что подчиняется Божественному величию, которое есть правило и мера всего, что человеку надлежит делать по Его благоволению. А чтобы преуспевать в этом усердно, необходимо однажды начать; и чем раньше начинаешь, тем более умножаются успехи и, соответственно, заслуги. Тот, кто замыкается в монастырях и предписывает себе определённое правило жизни, — словно укрепленными стенами преграждает вход противнику. Любовь к Богу и к ближнему не терпит умеренности. Обретает истинную свободу тот, кто, подчиняя свою волю воле Христа, не делает и не пытается сделать ничего иного, кроме того, что предписано Им.

Цепи и узы в подобном служении знаменуют могущество и власть; бедность — есть чистое богатство, ибо нет разницы между ничего не иметь и ничего не желать, — богатство, которое полностью упраздняет самоё себя и всякое иное желание, когда даже странные приключения и богатства, и превратности судьбы обращаются в удовольствия и удовлетворения вопреки нашей воле. Как напротив, кораблик нашей жизни в миру, управляемый душевными волнениями, разбивается о скалы смущением ума и тела, и чрезмерность удобств, угождая нашим слабостям, приводит к тому, что они, не будучи в состоянии соответствовать, поневоле подчиняются и увлекаются к смерти.

О счастливый мир, если бы ты пожелал немного внимать своим истинным благам и полностью обдумал бы крушения человеческих способностей, ты, несомненно, пожалел бы о них, а не стал бы их домогаться, желая их.

И подобно тому как не является искусным и умелым кормчим, ни сильным и могучим военачальником тот, кто плавает по этому морю в тихую погоду и пробует себя на ристалище с противником робким и ничтожным, но тем является, кто во время бури, с обломанными снастями и такелажем, мудро укрывается в безопасной гавани, или кто, сражаясь, побеждает благодаря великой доблести славного и именитого рыцаря, — так и в воинстве нашей жизни награды и венцы даются не иначе как в невзгодах, трудностях и прочих несчастьях; и тот, кто в подобных бедствиях, сходясь на равных с могучим врагом, не гнётся, но, как высший, подчиняет его себе и одолевает

Укрепившись подобными размышлениями и возлагая свои надежды на Бога, в возрасте девятнадцати лет, не без согласия духовника, которому, подчиняя всё, она была подкреплена различными наставлениями, — с величайшим смирением и благоговением приняла из рук приора монастыря св. Доминика облачение и принесла свои обеты.

И вот, когда она достигла своей цели, нельзя сказать, насколько она, с одной стороны, стремилась с помощью смирения, послушания, бедности и доброго примера служить Богу, преуспевать на пути совершенства и благодетельствовать ближнему; насколько же, с другой стороны, демон старался потревожить её в благих намерениях и всячески отвратить её от дел Божиих. То, после долгого истязания самой себя, утомлённая и оставленная, она покоила свои больные кости на какой-нибудь доске, — демон жестоко терзал её; то, когда она уединялась для молитвы и созерцания, он бросал в неё камни необычайной величины, повергая её наземь; то, когда она, стоя на коленях, с сердечной любовью приносила себя в жертву Богу, он бросал её на землю и волочил по ней. Но она, невозмутимая, утешенная и укреплённая помощью Божией, сопротивлялась, нисколько не оставляла молитвы, но с ещё бо́льшим мужеством и пылом продолжала свои благочестивые занятия. И потому, получая помощь от Господа и с каждым днём обретая всё бо́льшую уверенность, она насмехалась над ним и издевалась, делала все его козни и смятения совершенно тщетными, и, что важнее всего, дерзновенно приказывала ему.

Так она приказала ему, чтобы он перестал искушать того священника, её духовника; и затем, увидев его у угла алтаря, пока тот служил Мессу, а она наблюдала, как демон смущает его своими обычными наваждениями и терзает, — вознегодовав сильно и Не тратя слов на подобную тварь, указала на него рукой и пригрозила демону, требуя чтобы он тотчас бежал и чтобы ни тогда, ни когда-либо впредь, ни у алтаря, ни в другом месте, ни ночью не беспокоил его.

Такова была уверенность, которую эта раба Божия своими добродетельными делами стяжала пред Богом. И дабы ещё полнее привлечь её к небесным благам, Он дал ей увидеть посреди церкви св. Доминика древо удивительной красоты, которое превышало крыши церкви необычайной высотой и было отягощено ветвями бесчисленного множества святых, все расположенные в таком порядке, что на одном месте пребывали Девы, на другом — Исповедники, на третьем — Мученики, и так же в остальном, а на вершине его — подобие Пресвятой Троицы, у подножия Которой стояла Преблагословенная Дева.

Нельзя передать, какое воспламенение в сердце вызвала у неё это видение в любви к Богу; и не было ни одного мгновения, пока она жила, чтобы она не вспоминала его или не представляла его в душе своей.

Немного спустя Он призвал её в более святой Град и к большему совершенству; и вот, по прошествии четырнадцати лет после того, как она приняла облачение в Мессине, она уразумела в молитве, что по тайным судам Божиим надлежит ей оставить тот город, который она почитала как второе отечество, и отправиться в Рим.

Она тотчас повиновалась и взяла с собой Никколо, одного из сыновей, который в тот час находился в Риме; и сев на корабль, они избежали в пути благодаря молитвам опасностей: опасности утонуть из-за бурь и попасть в рабство в руки корсаров. Ибо, настигнутые турецкой галерой, многие из христиан были схвачены.

Мария, прибегнув к обычному средству — к молитве, — сделала так, что схваченные христиане невидимой силой были перенесены на корабль, откуда были похищены. А корсары, более пытались искать их, обратились в бегство. И таким образом, спасшись, они наконец прибыли в Рим, оставив сестру Марию в Мессине, где молва о её величайшей святости, которую все проповедовали, но особенно многие магистры Ордена Св. Доминика, постоянно с нею общавшиеся, а также её духовник в течение восьми лет — Антонио Марцио с Хиоса, который был затем епископом Санторини.

Прибыв в Рим уже поздно, она тотчас же отправилась в Сан-Сабину, и когда ей сказали, что святой Доминик, основатель Ордена, обитал в том монастыре, она тотчас, преисполнившись радости и слёз, поверглась на землю, обняла её, поцеловала и, удостоверившись, что некое место более всего было попираемо стопами того великого святого, не могла оторваться от него.

Наконец, препоручив себя и сыновей Богу, она встала совершенно утешенная и и в удовлетворении.

Недолго спустя прибыл другой её сын, фра Базилио, вместе с другими отцами, которые, сопровождая её, привели её в Минерву. После того как там были окончены молитвы, она отправилась отдыхать на ночь в дом синьора Джованни Баттисты Марини и синьоры Теодоры, его жены, — дом, который в делах милосердия никогда ни для кого не был скуп. На рассвете она отправилась в ту же церковь и с избранными молитвами просила Бога, чтобы Он позаботился о её нуждах; и поскольку сыновья её были опечалены тем, что некий человек из Мессины, с помощью которого они надеялись её устроить, подвёл их, она утешила их, сказав, что Бог, всегда имевший о ней попечение, позаботится и теперь о доме для её жительства

И так, получив отказ от одних и более стеснённая, чем прежде, она представила Богу свои нужды. Затем она снова вернулась в дом синьора Джованни Баттисты. Синьора Теодора, пристально взглянув на неё и усматривая на этом благородном лице неизъяснимую кротость и невыразимое смирение, — благосклонно спросила её, согласна ли она остаться в её доме, ибо она возьмёт её к себе в спутницы на всю оставшуюся жизнь. Мария ответила: «Да исполнится воля Божия». — «Если это угодно Вашей Светлости», — повторила Теодора.

Оставалась же она с того дня до самого конца своей жизни в течение пятнадцати лет в верхней комнате этого дома, обеспеченная всем необходимым. Но здесь открывается передо мной обширнейшее поле добродетелей сестры Марии — поле, на котором я, полагаю, потеряюсь и никогда более не найду пути, чтобы вернуться, ни выйти, ни добраться до конца. И поскольку было бы делом глупым верить, что можно рассказать их все и собрать их все в этом малом очерке жизни, я пойду соберу некоторые из них, — те, которые покажутся мне наиболее примечательными.

И однако страх сжимает мне душу, и смущает меня возвышенность их добродетелей, и не позволяет мне свободного выбора главной, поскольку все они главные и каждая в своём роде превосходнейшая.

И это справедливо, как когда кто-либо находится в месте, где видит кучу и собрание вещей редчайших и прекраснейших, и, желая их похвалить, будучи равно привлечён всеми, теряет порядок, чтобы воздать им должное, и не знает, как отдать предпочтение какой-либо из них, и не может начать свою речь. Итак, поскольку невозможно объять всё, не будет упущена и часть; и часть, подлежащая рассказу, не настолько умалит остальное, чтобы тот, кто рассуждал об этом, не усмотрел отсюда и бессилие моё в их изъяснении, и превосходство их добродетелей над всякой человеческой речью.

Итак, начнём, как можем, а не как хотели бы, с основания всякой добродетели, — разумею смирения, которое, чем более приникает долу, тем более возвышается и самою своею низостью равняется с высочайшими небесами. Это смирение возлюбленная Божия хранила в высочайшей степени, так что, почитая себя среди прочих творений низшей, презреннейшей и отверженнейшей, она горько плакала и непрестанно сокрушалась в себе о том, как могло быть, что, будучи созданием разумным, при столь многих наставлениях духовных отцов и исповедников, примерах добрых христиан, при благодати и помощи Божией, — она столь малодушна, низка и ничтожна, что не преуспевает ни в малейшей части пути Господня и не достигает почти что безопасной пристани, тогда как другие рабы и рабыни Божии, да и многие из мирян, при меньшей помощи, столь хорошо преуспевают.