Пирожок. Книга 1. Мост через реку Вобля

ПРОЛОГ

Спрингер не помнил, когда впервые умер. Честно говоря, он вообще мало что помнил. Он помнил только, что умирал не один раз. Смерть оказалась для него не финалом, а чем-то вроде вредной привычки, как грызть ногти, только грызут тебя.

Черви копошились в его тканях, а он ждал. Зачем — не помнил, а помнил только человеческое имя.

— Сё-ма, — прохрипел он.

Черви засуетились быстрее. Имя это им не нравилось, прямо раздражало — как трезвон будильника в понедельник. Они бы и его сожрали с удовольствием, да только имя сидело глубже, чем их зубы могли достать.

Сверху, из шахты, донёсся скрежет.

Клетка.

— Давай, давай, — приглушённый голос. — Заталкивай.

— Не лезет, падла. Дёргается.

— Ну так оглуши.

Звук удара. Короткий вскрик. Тишина.

Клетка доползла до низа. Дверца открылась сама собой — старая пружина ещё помнила, зачем она здесь. Из клетки, кувыркаясь, вывалился парень. Плюхнулся в воду.

Он, надо отдать ему должное, приходил в себя недолго. Парень вообще оказался из тех, кто сперва действует, а потом уже думает.

Он поднялся, отплёвываясь. И увидел.

Две чёрные дыры вместо глаз. Рот, раскрывающийся не по-людски —зубы в несколько рядов, будто набраны про запас. Гнилое, дырявое тело. На спине отростки — дёргаются, воздух втягивают, принюхиваются.

Парень заорал во всю глотку.

Руки затряслись, он полез в подсумок, пальцы не слушались. Тварь двинулась к нему. Вода расступалась перед ним, словно пренебрегала.

Парень выдернул из подсумка рулон. Серую туалетную бумагу. В его руках она ожила.

С визгом, похожим на звук реактивного снаряда, бумага рванулась вперёд. Лента разматывалась в воздухе — слой за слоем, слой за слоем, — обвивая Тварь, как стальной трос. Бумага твердела на глазах, превращаясь в неразрывный кокон.

Парень выбросил руку вперёд.

Бумага слепяще вспыхнула. Огонь охватил кокон целиком, дым повалил к потолку, искры брызнули во все стороны. На секунду стало светло как днём — и в этом свете парень увидел стены. Они были покрыты рисунками. Два мальчика с удочками. Солнце. Река.

Он не успел удивиться.

Дым рассеялся.

Тварь стояла. Целая. Даже не обожжена. Клочья горелой бумаги падали с его плеч. Две чёрные дыры смотрели на парня.

— Нет, — прошептал парень. — Нет, нет, нет...

Он полез в подсумок за вторым рулоном, но руки ходили ходуном. Бумага выпала в воду. Сразу размокла.

Тварь сделала последний шаг.

Движение.

Лапа разорвала грудь.

Тварь раскрыла рот. Челюсть разошлась по-змеиному, широко, зубы в несколько рядов блеснули в свете умирающих искр. Черви в дёснах зашевелились быстрее, вывалились наружу, заизвивались.

Хруст.

Черви внутри его тела засуетились, передавая пищу глубже, в самые недра.

Тварь замерла.

Черви затихли.

— Э-э-э-т-т-о-о-о н-н-е о-о-н-н, — прохрипел Спрингер.

Блевотный звук вывалился из глотки.

Разочарование? Да нет, какое там разочарование. Он не помнил, что это такое. И его черви не помнили. Они просто делали свою работу.

Тварь отползла обратно в воду.

— Сё-ма-а-а, — протянул он.

Сверху, из шахты, снова голоса:

— Это не тот?

— А я тебе говорю — нету больше Зайцевых. Может, хватит уже?

— Ему не объяснишь.

Голоса стихли. Заскрежетал ворот — клетка поехала вверх.

Спрингер остался один.

Вода сомкнулась над ним. Черви копошились в его плоти. Он смотрел в темноту и чувствовал.

Где-то там, наверху, среди живых, ходил Сёма.

Пока ещё не зная, кто он.

Не зная, что его ждут.

Но однажды он придёт. Сам.

И тогда ожидание закончится.

Глава 1 Зайчик, который смог

Знаете, иногда мне кажется, что я не один.

Ну, в смысле, не так, когда голоса в голове тебе приказывают. Просто ощущение… что есть кто-то похожий на тебя, но ты его пока ещё не встретил.

Раньше я думал — это характер такой, дёрганый. Потом начал понимать: это не я дёрганый. Это мир вокруг меня постоянно делает что-то не то, а я просто пытаюсь не сойти с ума.

Меня зовут Семён. Семён Зайцев.

Я будущий оператор машинного доения. Второкурсник. Курьер доставки. И тот день, когда я вылетел на красный прямо под колёса её старого «Мерседеса», был самым обычным днём. Если не считать того, что это был день моего рождения.

Жара.

Пот заливал глаза.

Я даже не понял, что произошло.

Удар!

Нет, вру. Я вру. Я всё понял. Ещё за секунду до того, как пластик встретился с металлом, я увидел её лицо. Или не лицо — пятно. Рыжее, резкое пятно. Я просто не успел отвернуться.

Потом она вышла из машины. Не выбежала, а вышла. Так плавно, так будто не меня сбила, а на красный ковёр наступила. Платье красное, обтягивает её. А я лежу на асфальте, искры из глаз. Она смотрит сверху вниз, и у неё на пальце колечко-змейка.

— Товарищ, вы в порядке?

Я не товарищ. Я Семён. И я не в порядке!

Но она наклонилась. Ближе. Платье скрипнуло. А я смотрел на её губы. Глупо. Тупо. Я лежу, у меня, может быть, сотрясение, а я смотрю на её губы и думаю: как так вообще бывает, чтобы у человека были такие губы?

Я запаниковал.

Вскочил и побежал. Карман зацепился за осколок фары, ткань — тррр! — и порвалась. Я бежал, будто за мной гнались черти. А они и не думали гнаться.

Я забился в подворотню. Сердце — как бешеное. А зачем я побежал? Сам не знаю. И если уже побежал, то зачем остановился?

И тут я услышал шаги. Спокойные, неторопливые. И голос:

— Бегство — это так мило…

Она катила мой электровелосипед. Искорёженный, жалкий, как я сам. Подошла, сунула пальцы в карман моих джинсов — я аж дёрнулся, потому что ткань тонкая, и я чувствовал её ногти прямо на бедре. Она оставила там бумажку.

— Я Лика Лисова. Может, знаете?

Уши, наверное, покраснели до кончиков. Я стоял и, кажется, забыл, как дышать.

— Я… Семён. Я курьер.

Она улыбнулась.

Чуть-чуть.

И ушла.

А я остался. Застыл в оцепенении и смотрел на асфальт, где только что стояли её туфли. Потом присел. Провёл рукой. Понюхал пальцы.

Кисловатый запах. Как у коровы перед первой дойкой.

Слушайте, я знаю, как это выглядит со стороны. Сидит на корточках в подворотне, нюхает пальцы. Если б я сам на себя со стороны посмотрел — подумал бы то же самое… Больной!

Но я не извращенец. Серьёзно! Я оператор машинного доения, мать его. У нас в техникуме, когда животное проверяешь, то сначала руками, а потом носом. Это рефлекс. Профессионализм.

Вот я и понюхал. Чисто для диагностики.

А вы говорите — извращенец… Не верите? Ну и идите к чёрту.

В общем, я разорвал бумажку с её номером. В клочья. Разбросал по ветру. Сел на велик и уехал.

Глупо как-то вышло.

Она же всё видела.

Ветер трепал мои уши. Облака накустились. А в голове — рыжий образ.

Я видел её однажды в рекомендациях. Наследница старой советской фамилии. Владелица модной галереи. И я сразу понял, что она из другой лиги, что даже если я и приближусь, то это никакое не приятное знакомство с приглашением на свидание, а что мне просто придётся оплачивать ей новую фару.

В рассрочку.

Я доехал до базы, расписался в журнале и побрёл в общагу. Лапшу по-пекински клиент сегодня не получит. Съем сам.

Ноги прошли пятьсот шагов, которые я делаю каждый день. Трещины в асфальте я знаю по именам. Вон та, похожая на Гранд-Каньон, — моя любимица. В тот день она казалась глубже, будто разверзлась специально для меня, чтобы я провалился и не мучился.

Я толкнул дверь общаги.

Глава 2 Тётя Лида и её алоэ

Лето выдалось душным. Обычно в общаге яблоку негде было упасть и даже стены потели от количества тел. Но июль — мёртвый сезон. Почти все разъехались. Коридоры пустовали, дверь в душ не скрипела от очереди, и даже запах бэпэшек стал каким-то... необидным.

Оставались только такие, как я. Те, кому некуда ехать.

Вахтёрша тётя Лида смотрела сериал. Её алоэ на подоконнике разрослось так, что закрывало уже пол-экрана, и казалось, что герои турецкой мелодрамы пробираются сквозь джунгли, чтобы поцеловаться.

Когда я её встретил впервые, мне казалось, что она злая. Теперь я видел просто усталую женщину, у которой никого нет, кроме этого тупого алоэ, которое всё равно не понимает, каково это — любить турецкого султана.

— Пропуск, — бросила она сквозь меня.

Я похлопал по карманам. Пусто. Бл… Блин! Видно, выронил, когда карман порвался об фару.

— Теть Лид, я… потерял. Вы ж меня знаете. Я Семён Зайцев. Я тут живу. Уже второй год. Я тот, который никогда не шумит.

Она оторвалась от экрана. Посмотрела на меня. Я, наверное, выглядел как пакетик с отбросами.

— Знаю, Зайцев. — Она облизала губы, и кукурузная крошка прилипла к нижней губе. — Но правила. Правила, Зайцев, не для того придуманы, чтобы их нарушать.

Я порылся в рюкзаке. Лапша по-пекински и шоколадка. «Вдохновение».

Лапшу было жалко.

Я протолкнул в окошко шоколадку.

Она вздохнула, как будто совершала благодеяние, и махнула рукой.

Я проскользнул внутрь.

Общага всегда одинаковая. Въевшийся аромат супа, сырость и «отчаяние». Как объяснить… Не то чтобы у людей кончились силы и они перестали мыть полы. Не то чтобы лень. А просто уже незачем.

На лестнице, этажом выше, хлопнула дверь. Быстро, будто кто-то отпрыгнул от перил, заслышав мои шаги. Будто я был кем-то, кого нужно бояться. Или кого нужно избегать.

Я замер. Прислушался.

Тишина.

Наверное, показалось.

Комната. Двенадцать метров, ширма вместо стены. И эта ширма такая уставшая, что на ней можно разглядеть узоры жизнедеятельности тех, кто жил тут до нас.

Стас, мой сосед, ещё торчал тут. Говорил, что через неделю укатит к брату в Геленджик. «Кабриолет возьмём, — хвастался он, — тёлок там… сам понимаешь. Песок, море, я в шортах. Задерусь, но оторвусь». Что бы это ни значило.

Я слушал и кивал. Потому что что мне оставалось? Сказать: «Стас, я никогда не был в Геленджике. Я никогда не был в кабриолете. Я никогда не отрывался»? И, если уж начистоту, я даже никого не драл?

А когда он уедет, я, наверное, останусь в этом корпусе один. На всё лето. Двенадцать метров тишины и трещина на потолке, которая с каждым днём становится длиннее.

А нет. Вдвоём! Ещё же есть тётя Лида.

Когда Стас был с той стороны, слышно было всё: как он дышит, как щёлкает зажигалкой, как скрипят пружины, когда он… ну, когда он не один. В тот день, к счастью, не скрипели.

В тот день Стас шуршал пакетами. Упаковывался.

— Ты когда уезжаешь? — спросил я в ширму.

— В пятницу. Утром. Билеты уже заказал.

Пауза.

— А ты чё, так и будешь тут деградировать?

— Да, — сказал я.

— В сентябре вернусь. Будешь на лампочке висеть.

Я не ответил. Что тут ответишь? «Спасибо, повесься сам»?

Я скинул кроссовки, сел на матрас, уткнулся лбом в колени. Поза эмбриона. Говорят, в такой позе легче переживать трудности, но мне в ней неудобно.

В ушах всё ещё стоял её голос.

«Бегство — это так мило…»

Какой я дурак. Я просто дурак.

Я лёг, уставившись в потолок, в трещину, что расходилась от угла словно молния. Она проходила рядом с плесневым пятном на побелке и упиралась в панельный шов.

Тело свело усталостью.

Из окна, сквозь грязный, желтушный от времени тюль, падал скупой свет уличного фонаря. И на этой занавеси, словно в театре теней, возникли два образа. Длинные, неподвижные. Они не двигались пять минут. Десять. Просто стояли. Будто знали, что я смотрю.

Я ворочался, искоса поглядывая на них. Потом сел. Смотрел уже сидя. Не выдержал. Подкрался к окну и дёрнул занавеску. Тюль затрещал, будто я его разбудил.

Двор внизу был пуст.

Но в самой глубине, там, где толстые клёны отделяли территорию общаги от дороги, я увидел двух человек. Они стояли под деревом и смотрели в мою сторону. Один из них — в белых кроссовках. Они светились в темноте. И мне показалось, всего на секунду — клянусь, он так сделал — он поднял голову и посмотрел прямо на моё окно. Прямо на меня. Прямо сквозь тюль и грязное стекло.

Я рывком присел на пол. Сделал вид, что меня нет. Будто я не человек, а тень. А тени не смотрят в окна.

Потом осторожно, через щель в тюле, глянул одним глазом.

Никого.

Деревья стояли пустые. Качели не скрипели. Даже фонарь погас, будто и ему стало страшно.

Я аккуратно поправил занавеску. Посмотрел на неё. Силуэты пропали.

Это ещё что было? Там действительно кто-то был? Или мне показалось?

Я снова лёг. Закрыл глаза.

Сон был на редкость ясным. Такие сны бывают только после удара головой о старые «Мерседесы».

Я посреди шоссе в Мохаве. Асфальт раскалён, и от него поднималась жара, искажая силуэты одиноких кактусов. Вокруг, на песке, извивались змеи, сливаясь с узором из теней.

Вдали парила голова лисы из неоновых трубок в три человеческих роста. Её янтарные глаза-лампы били, не мигая. Ослепляли.

Неоновая пасть с электрическим треском разинулась, предлагая шагнуть в глотку.

Вот она уже ближе. И я вижу, что внутри — ослепительная белизна. А на её фоне извивается мокрый язык, выпуклый, мышечный. Кончик языка томно двигается кругами, оставляя за собой тягучие, полупрозрачные следы-нити.

А она уже совсем рядом, эта безумная голова. Возвышается надо мной. Я карлик пред ней. И из её влажной, гигантской глотки донёсся голос. Он тёк по моим венам, как тёплая медовая жидкость, вызывая невольную эрекцию.

«Бегство — это так мило…»

Я хотел закричать, но змеи обвились вокруг горла. А язык приближался, чтобы слизнуть меня. Текучий, горячий.

Я вздрогнул и сел на матрасе, весь в липком, холодном поту. Часы на телефоне показывали полседьмого утра. Серая муть за окном.

Я зашёл в общий, вонючий туалет, сел на унитаз, закрыв лицо руками, пытаясь отдышаться. Кафель под ногами был холодный, и эта холодность пробирала через носки.

Но тут же в дверь забарабанили.

— Зайчик, ты там обосрался, что ли? Поживее!

Стас. Голос сонный, злой.

Я выполз в коридор. А там словно и не стучал никто.

Стас уже был на общей кухне, заваривая в жестяной кружке кофе «три в одном». На закопчённой сковороде чернела яичная подошва.

— Я там освободил!

— Деньги есть? — спросил он, не оборачиваясь. От него пахло перегаром.

Я похлопал по пустым карманам.

— Вечером будут. Если повезёт.

— Тебе никогда не везёт, — сказал он и вышел, хлопнув дверью так, что с потолка посыпалась побелка.

А я вернулся в комнату. Натянул кроссовки. Кроссовки были старые, и большой палец выглядывал наружу, как зверёк из норки.

Я открыл приложение доставки, и экран погас. Разрядился. Я обшарил стол, пол, тумбочку — зарядки нигде не было. Чёрт.

Экран моргнул.

Входящий вызов.

На разряженный телефон!

Я не нажимал ответить. Телефон ответил сам. Я только услышал в трубке дыхание.

— Вы уже не спите, Семён?

Глава 3 Вымя и пальчик

Я молчал.

— Семён, вы же меня узнали? — спросил голос.

Ещё как узнал! Бархат, намотанный на осколок фары.

Я открыл рот, но воздух кончился.

Дальше…

— Я слышу вас, Семён. — Она произнесла моё имя так, будто пробовала на вкус. Задерживает на языке, обсасывает, глотает. — И вы меня тоже.

— Да… слышу.

— И что же вы молчите?

Я прижал телефон к уху. Стас в сортире закашлялся и смыл. Я зажал второе ухо пальцем, будто это могло сделать разговор приватнее.

— У меня, кажется, сотрясение, — сказал я. — Меня сбила машина.

— Я помню, — сказала она. — Я не специально.

— Я думал… — голос дрогнул, — что номер — это шутка.

— Я никогда не шучу с мужчинами. — Пауза. Я слышал, как она дышит. Своей грудью, без спешки. — С мальчиками — иногда. Но с мужчинами — никогда.

«Мальчиками». Она сказала «мальчиками». Я не мальчик. Мне уже восемнадцать.

— Вы, кажется, кое-что потеряли, — продолжила она. — Помимо уверенности в себе.

Конечно, потерял! Студенческий.

— Куртка порвалась, — выпалил я и сразу почувствовал себя идиотом. Какая, к чёрту, куртка? Она меня сбила, она видела, как я улепётывал.

— Я заметила. — В её голосе проступила улыбка. — И кое-что из него выпало. Оно сейчас у меня. В очень надёжном месте.

— Вы… отдадите? — У меня почему-то пересохло во рту. — Где мы можем встретиться?

— Ой, какой вы нетерпеливый. — Она говорила теперь, смакуя каждое слово. — Я сохраню его. Но знаете, Семён, в моё время за потерю студенческого строго наказывали. Вплоть до отчисления. Особенно недисциплинированных мальчиков.

Я молчал.

— Я вас найду. Когда будет нужно.

— Постойте, я…

— Да?

Сам не знаю, что я хотел ей сказать. Просто не хотел, чтобы она вешала трубку. Думал, она уже сбросила, а она не сбросила. Получилось по-идиотски.

— Ничего, — выдохнул я. — Я… спасибо.

— До связи.

Короткие гудки.

На самом деле, если подумать, телефонный звонок на разряженный телефон — это вполне нормально. Особенно если тебя ударили машиной.

Я посидел на кровати, глядя на погасший экран.

Потом всё-таки нашёл зарядку под тумбочкой. Воткнул в телефон. Экран загорелся, показывая ноль процентов.

Мир был тот же. Серый, утренний, сонный. Где-то лаяла собака, где-то хлопнула дверь, из кухни тянуло сгоревшей яичницей.

Я заглянул в рюкзак, достал контейнер с лапшой. Она превратилась в один спрессованный пласт, но я отнёсся к этому философски и принялся есть.

Ничего не изменилось.

Стас дефилировал из-за ширмы с пакетом. Внутри пиво. Посмотрел на меня, на лапшу, на телефон.

— Зайцев, чего грустный? — Стас протянул мне банку. — Сосал невкусный? На, попей.

— Денег нет, — буркнул я.

— Да на. Угощаю! Я скоро уезжаю. Будешь тут вместо меня королём! Почувствуй вкус праздника.

Я открыл. Пена потекла по пальцам. Отхлебнул. Пиво было тёплым, горьким, с привкусом алюминиевой банки.

— Вон, глянь. — Стас ткнул пальцем в сторону новостроек за окном. На балконе пятого этажа женщина в спортивном топе развешивала бельё. — Трусы свои вешает. Красивая, да? Ух, я б её…

Я не слушал. Я смотрел на машину под балконом. Чёрный внедорожник, огромный, как бегемот. Такая машина может сбить человека насмерть и даже не заметить.

— А ты знаешь, кого я видел? — вдруг сказал Стас, развалившись на моём матрасе. — Лику Лисову. Рыжую. Мажорка. У неё музей свой. Понял? Я пробил, старшие говорят, от родителей перешёл ей.

Я чуть не поперхнулся пивом.

— Кого? — Голос мой вильнул, будто электровелосипед на гололёде.

Стас довольно хмыкнул, увидев мою реакцию.

— Ну, я мимо этого музея иду, думаю, дай подойду. Такая... ну, ты понял. А там её машина стоит. Водила дверь открывал. Как королеве.

— Старый бежевый «Мерседес» с разбитой фарой? — выдохнул я.

— Ты баклан? — Он, конечно, сказал не «баклан», но я перевёл для себя именно так. — У неё денег жопой жуй. Она на вёдрах не ездит. Я ей говорю: «Здорова!» А она... — он щурился, додумывал на ходу, — на меня посмотрела… и захихикала. Глазки опустила. Застеснялась, понял? Я б ей тоже вдул, но некогда было.

Он уже сам верил в то, что говорил.

Тупое враньё. Она смеётся не так. Я, конечно, пока не слышал, но наверняка не так!

Но Стас сидел довольный, расплывшийся в улыбке, и я кивнул. Сделал вид, что поверил.

Стас сплюнул прямо под ноги на пол.

— Я в БК, там кэфы жирные завезли. И это… за пиво вернёшь до пятницы! Не торопись!

Вот урод! Я не стал уточнять, что такое БК и почему кэфы вдруг стали жирными. Какая разница. Он уходил, и это было главное.

Я решил сходить в колледж.

Завкафедрой обещал автомат, если помогу на складе порядок навести. Лето, никого нет — идеально.

Оделся. Спустился по лестнице. Тёти Лиды не было на месте.

На улице было зябко. Я пошёл в сторону колледжа. Руки в карманы, взгляд в асфальт. Считал трещины. Вот та, похожая на молнию. Вот эта — на карту. А вот эта, глубокая, как Гранд-Каньон. Моя любимица.

Зашёл в шарагу.

На вахте сидела тётя Лида. Тётя Лида?

Странно. Обычно тут мужик сидел, пожилой. А тут она смотрела свой сериал на мониторе видеонаблюдения.

— Тёть Лид? А вы тут почему?

— Мне перед тобой отчитаться? Вторую ставку взяла, — буркнула она, не отрываясь от экрана. — Пропуск есть?

— Так как же он будет? Вы же меня только вчера…

— Не положено! — рявкнула она. Рявкнула так, что кукурузная палочка выпала из пальцев и упала на клавиатуру.

— Тогда я в деканат иду, восстанавливать.

Я сделал шаг, но она проворно ухватила меня за рукав сквозь щель в окошке.

— Иди гуляй, Зайцев.

— Тётя Лида, ну пожалуйста…

Я прижал лоб к прохладному плексигласу. Плексиглас был мутный, в царапинах, и за ним тётя Лида казалась аквариумной пираньей — старой, злой, но всё ещё плавающей. «Пожалуйста», — подумал я с такой силой, что это было уже не просьбой, а мольбой человека, который не знает, куда себя деть.

Вдруг её хватка ослабла. Жевательные движения прекратились. Она будто против воли посмотрела мне прямо в глаза.

— Что это с тобой, парень?

Я открыл глаза.

Она смотрела уже не в глаза. Взгляд её скользнул и застрял.

— Ты чего… весь грязный какой-то, — пробормотала она хрипло. Голос у неё вдруг стал другой, не вахтёрский, а человеческий. — Иди уж… иди.

Она отпустила меня и отвернулась к журналу, но я чувствовал, как она оценивающе смотрит мне в спину.

— Но в журнал запишу. Ступай, оболтус.

Что это с ней? Почему передумала? Странно.

Эхо моих шагов в пустом вестибюле. Портреты почётолицых агрономов.

Лаборатория операторов машинного доения находилась в самом старом корпусе, в полуподвале. Дверь, в пухлой обивке, была приоткрыта.

Я заглянул.

Вдоль стен стояли разобранные доильные аппараты, их резиновые трубки вяло свисали вниз. В центре — два огромных, потрескавшихся макета вымени из розового пластика.

И там, у окна, за столом, сидела Катя.

На самом деле я, наверное, боялся её больше преподавателей.

Катя. Лаборантка с тяжёлой грудью, угадывавшейся даже под свитером, и с невероятно сильными, почти лошадиными руками, которые могли одним движением надеть доильные стаканы на самое норовистое вымя. Она читала конспект, обхватив голову руками, и её густые каштановые волосы образовывали вокруг головы что-то вроде защитного купола.

Я замер на пороге, надеясь отступить незамеченным. Но скрип половиц выдал меня.

Катя подняла голову.

— Привет, — промычал я. Промычал — потому что как иначе в этом кабинете?