«Пирожок». Книга 3. Паром через реку БЛЯВА

Глава 3 Отделение трансплантАлогии

— А пиво когда? — спросил Тоха с неподдельной наивностью.

Я посмотрел на него слегка растерянным взглядом. Мне казалось, что даже Рогна давно всё поняла, а Тоха вот застрял сознанием.

— Тох... мы едем в больницу. Нам твоя помощь нужна будет. Паша, он, конечно, мощь, но он не заряженный...

— Ты же про пиво говорил? — сиротливо перебил Тоха.

— Нет, ну конечно, мы и пива попьём, — постарался успокоить его я, и, кажется, это мне удалось, — но сначала в больницу. Там кое-кто есть. Надо разобраться.

— Какое «кое-кто»?

— Я объясню по дороге.

Тоха посмотрел на меня. Потом на дымящийся бок. Потом на серую тачку, которая упрямо маячила в зеркале.

— Ладно, — выдохнул он, подрубая четвёртую. — Но сразу предупреждаю: если там надо будет кого-то убивать — на меня не рассчитывай. Я с этим завязал.

— А ты что, когда-то убивал? — удивился я.

— Ты многого обо мне не знаешь, — веско произнёс он и попытался сотворить лицом многозначительную мину.

Сзади раздался крик — Миша прокусил Пашин ботинок.

С божьей помощью и какой-то матерью, полчаса спустя Бро-мобиль затормозил на больничной парковке. За эти полчаса я рассказал Тохе, что знал, а поскольку знал я, прямо скажем, немного, вся лекция уложилась в плотные пять минут, а оставшиеся двадцать пять мы коллективно разнимали двойняшек и Пашу.

Областная больница 2 предстала перед нами во всей своей монументальной тоске, подсвеченная снизу мертвенными прожекторами. Знаете, это такой особый тип освещения, который делает даже самых румяных и живых похожими на покойников трёхдневной давности. Над главным входом красная надпись: «ОТДЕЛЕНИЕ ТРАНСПЛАНТОЛОГИИ — 3 КОРПУС».

Тоха заглушил двигатель. В салоне стало тихо — такая себе тихая тишина, какая бывает только ночью в припаркованной машине. Глубину этого момента нарушала только Соня: она возилась на диване и с упрямым азартом пыталась затолкнуть Паше в рот погремушку.

— Мы оторвались, — сказал Тоха, глядя в зеркало. Серая тачка отвалилась ещё на Кольцевой.

— Скорее, они сами позволили нам уйти, — отозвался я.

Дверь распахнулась, и мы шагнули в темноту. Ночной воздух встретил нас резким, тревожным запахом латекса.

На парковке стояли реанимобиль и «Солярис» с битым бампером — просто машина, у которой что-то не сложилось в жизни, впрочем, как и у всех нас. Их тёмные стёкла отражали наши вытянутые лица.

У служебного входа нас встретила суровая железная дверь с магнитным замком. Рядом белела пластиковая табличка, категорично заявлявшая: «ВХОД ДЛЯ ПЕРСОНАЛА. ПРИЛОЖИТЕ ПРОПУСК».

— То-о-ох! — Паша сделал Тохе широкий, приглашающий жест, как будто Тоха был болгаркой.

— Что «Тох»? — возмутился тот. — Я тебе её зубами, что ли, выгрызть должен? Или лбом приложиться, чтобы закоротило?

Миша, сидевший у Тохи на руках в положении мешка с картошкой, согласно загукал и ткнул мохнатым пальчиком в сторону дырки вентиляции у самой земли.

Мы присели у решётки, издав коллективный хруст в коленях. Отверстие уходило в шахту.

— И что? — спросил Паша. — Это же вентиляция. Туда никто не…

Он осёкся. Потому что Миша уже спрыгнул с Тохиных рук. И — я клянусь, это произошло быстрее, чем я успел моргнуть, — они с Соней, не сговариваясь, юркнули в дырку.

— Нет! — только и успел выкрикнуть Тоха. — Куда?

Но их уже не было.

— СОНЯ! МИША! — Тоха и попытался пролезть следом, но пролезла только голова.

Изнутри донеслось довольное гуканье и удаляющийся топот копытцев по жести.

Тишина. Потом — скрежет. Внутри, за стенами, что-то щёлкнуло. Загудело. И толстая дверь приоткрылась.

В проёме, на бетонном полу, сидели Соня и Миша. Соня держала в зубах чей-то бейдж с магнитной лентой.

— Вы что творите? — Тоха, кряхтя, вытащил голову из вентиляции, подхватил обоих на руки и отобрал бейдж. — Вы где его взяли?

Соня лизнула его в нос.

— Не подлизывайся, — строго, но уже как-то обречённо сказал Тоха. — Марш в автобус. Вы наказаны.

Соня и Миша недовольно зарычали. Тоха потащил их обратно.

— Бро, я глушить не буду, — кинул он нам, удаляясь.

Ну, по крайней мере, Тоха не уехал сразу, и на том спасибо.

Коридор встретил нас с Пашей темнотой. Стены бледно-зелёные. Плитка на полу. На плитке — следы колёс каталки. Возле стены кулер с водой, и в нём неожиданно, переворачиваясь, бульбухнулся нажористый пузырь. Звук вышел такой громкий, словно кто-то в темноте рыгнул. Паша вздрогнул. Я сперва подумал, что его напугал кулер, но Паша поднял руку и указал пальцем в сторону лифтового холла.

Там, на низенькой банкетке из кожзама, прислонившись к стене, сидел труп. В больничном халате без бейджа. Тапки. Руки сложены на коленях. Голова опущена. На первый взгляд — живой человек, присел отдохнуть.

Я, стараясь не дышать носом, подошёл ближе. Зачем-то протянул руку и аккуратно приподнял его голову за липкий подбородок.

Лучше бы я этого, конечно, не делал. Лицо было обглодано до костей черепа. Ни глаз, ни носа, ни губ — просто желтоватая, влажная кость, облепленная ошмётками плоти.

— Б@#ть! — вырвалось у меня.

Я резко отдёрнул руку, и голова мертвеца с глухим стуком снова упала на грудь. И в этот момент из-под его халата по полу потекла тёмная лужа. Жидкая, коричневатая, с нехорошим, маслянистым блеском. Она расползалась по белому кафелю, будто что-то внутри покойника всё ещё продолжало работать по инерции, даже после того, как хозяин уже ушёл. Задник его больничного халата — там, где он касался банкетки, — был мокрым.

Он обосрался. Уже мёртвый. Его мышцы расслабились, кишечник опорожнился, и вот теперь он сидел на этой банкетке, прислонившись к стене, с обглоданным лицом и полными штанами, и смотрел на нас тем, чего у него уже не было.

— Боже… — выдохнул Паша. — Что с ним делать?

— Идём дальше, — сказал я, отворачиваясь. — Здесь мы ему не поможем.

Я шагнул в коридор, стараясь не наступить в лужу, которая продолжала расти. Коридор расширился в холл. Две двустворчатые двери. Над левой горела красная лампа. Под ногами — разводы, которые могли быть пролитым бетадином, а могли быть кровью.

ХРРР-ХЫЫ... ХРРР-ХЫЫ...

Я узнал этот звук.

— Иди вправо, — негромко сказал я Паше.

— А если что?

— Если что, кричи.

Паша кивнул, пошёл вправо.

Я пошёл под красную лампу налево. Туда, где говорили «Хррр-хыыы».

Там было холоднее. Свет моргал — через равные промежутки. Длинный стол под бестеневой лампой. На столе — простыня, под которой угадывались очертания человеческого тела. Рядом — столик с инструментами. Скальпели разложены по размеру. Зажимы. Пила для грудины. В углу — аппарат ИВЛ, отключённый от сети.

— Эй, — негромко позвал я в темноту.

Никакого ответа.

Я достал телефон, включил фонарик и повёл лучом вглубь помещения. У стены стояло три ширмы. Сдвинутые друг на друга, они скрывали что-то гигантское.

Заглянув в узкую щель, я резко замер. Луч фонарика вздрогнул.

Это была лапа. Нереально, жутко большая рука. Пальцы с моё запястье. Серая натянутая кожа топорщилась грубыми стежками. Из кривых швов торчали нитки, а между пальцами запеклись бурые разводы. Я перевёл луч выше. Ткань скрывала остальное, но я отчётливо видел, как там кто-то сидит.

— Господи, — я перекрестился, хоть и не верю.

Я сделал шаг ближе. Протянул руку к ширме.

И в этот момент свет совсем погас.

Я резко повернулся на каблуках. В дверях стояла фигура. Высокая. Худая. В белом халате. Лицо оставалось в глубокой тени, но глаза… Глаза были яркими, чёткими и какими-то пугающе знакомыми.

— Созда-а-атель, — произнесла фигура голосом, который я не слышал год, но узнал бы из тысячи.

Аварийный свет!

Фигура шагнула вперёд.

Белый халат был залит кровью по локоть. Губы, подбородок, грудь — всё в тёмных, засохших разводах. В одной руке он держал скальпель. В другой — что-то скользкое, тёмно-бордовое, с желтоватым отливом.

Свежую человеческую печень.

Он медленно, не сводя с меня глаз, поднёс её к лицу. Откусил прямо от края. С чавканьем прожевал. По его подбородку, пачкая воротник, потёк тёмный сок.

— А я-я-я тебя жда-а-а-л-л-л, — сказал он с набитым ртом, и голос его был одновременно и его, и чей-то ещё, более низкий, более голодный. — Ты обещал научить меня охотиться. Помнишь? Но я научился. Сам.

Он улыбнулся. Клыки стали длиннее, чем год назад. Намного длиннее.

Стас!

Глава 4 Носфератум

Стас утёр губы рукавом халата. Печень он не доел, остатки бросил на пол — они шлёпнулись с влажным звуком, подошёл ближе, и я почувствовал сырое мясо пополам с гелем для волос.

— Идём, — выдохнул он, и в его глазах блеснуло какое-то детское, дурацкое торжество. — Покажу тебе всё. Ты оху…

Он хохотнул, подавившись концом слова.

Мы двинулись по коридору. Стас пёр впереди, и полы его халата хлопали за спиной. Хирургическая маска болталась у него на кадыке. На ходу он поправлял тяжёлый перстень — вещь была явно с чужой, куда более пухлой руки, и перстень постоянно съезжал.

— Я-то сначала думал. Ты гонишь. Типа прикол, чисто по Макану: «это не я, это адреналин». Ну там, зубы, летучая мышь. А потом смотрю — нет, всё правда. Растут. И растут. Стал в зеркало смотреть — не отражаюсь. Ну, почти. Если боком встать, понимаешь, и свет приглушить, чтоб только из окна падало, то виден такой размытый силуэт. Ну ты сам знаешь, как это бывает.

Я не знал, но промолчал.

Он провёл меня мимо бывших палат, где на койках лежали его упыри — бледные, подключённые к капельницам с мутным раствором. Мимо операционной, переделанной под трапезную: на хирургическом столе — разделочная доска, а на ней покоилось нечто волосатое и неопределённое, во что я сознательно решил не всматриваться. И мимо кладовой с медикаментами, где на полках вместо лекарств стояли банки с органами.

— Это всё моё, — Стас обвёл коридор широким жестом, едва не сбив кольцом плафон на стене. — Я тут главный. Получается, я уже их создатель. Папочка, сечёшь? А ты, выходит, дедушка! Они меня слушаются. Все. Поначалу бунтовали, но я организатор. Я умею объяснять людям их обязанности.

На слове «объяснил» он сжал кулак, и я заметил на костяшках свежие ссадины.

— Ты даже не представляешь, Зайцев, до чего это геморройно — быть лидером, — продолжал он. — Упыри тупые. Им надо говорить по три раза. Один вчера вообще забыл, зачем в операционную попёрся. Стоял, сука, час лбом в стену, а потом сел и уснул. Но я их не бросаю. Я не из тех, кто сливается.

Он покосился на меня — многозначительно.

— А соль? — спросил я. — Как вы до соли-то додумались?

— Соль? Какую, в пиз… соль? — Стас как-то непонятно сказал это «в пиз…», видимо, клыки мешались.

— Твои твари напали на меня. У них была соль. Они знали, что она жжёт тесто. Откуда?

Стас обернулся к одному из упырей, который как раз уныло брёл мимо нас с пустым эмалированным судном. Упырь посмотрел на нас стеклянными глазами и вяло пожал плечами, издав горлом звук, похожий на клокотание засорённого унитаза.

— Ты чо думал, на тебя охота? Не-е-ет, Зайцев, расслабь булки. Это я их послал. Пригласить. Они просто тупые. Я сказал: «Найдите Зайцева и ведите сюда». Ну, они и нашли. — Он хмыкнул. — А соль… Да я просто просил их по дороге соли купить. Мы же тут жрём в основном сырое мясо. Оно пресное. Без соли вообще не лезет. Вот я и велел взять. Денег, конечно, им не дал — на хрена им деньги, они же монстры.

— И они случайно рассыпали на меня? — спросил я, чувствуя внутри раздражение от этой идиотической ситуации.

— Ну, наверное. Чего ты докопался-то? Соль же, в конце концов, не чеснок, че ты истеришь?

Мы подошли к двустворчатой двери с табличкой «ТРОННЫЙ ЗАЛ». Буквы огромные, вдавленные, с агрессивным наклоном вправо, а заглавная «Т» украшена безумным росчерком. Из-за закрытых дверей доносилась музыка — бас, от которого затылок начинал зудеть, и унылый хор, выводивший что-то на латыни или на чём-то, что звучало как латынь.

— Нравится? — Стас заметил, как я прислушиваюсь. — Это «Ameno». Чисто наша темка, да?

Какая нах наша? Я не понял.

Он толкнул дверь и замер на пороге, давая мне время оценить.

— Входи, дедуль! Тут атмосфера.

Аудитория тонула в полумраке. Шторы из простыней задёрнуты наглухо. Вдоль стен, на казённых откидных сиденьях горели свечи — штук пятьдесят, не меньше. Воск капал на линолеум и застывал белыми кляксами. В воздухе плавал сладковатый запах антисептика.

В центре зала возвышался трон.

Гинекологическое кресло, мать вашу!

Какое-то списанное, с потрескавшейся обивкой. Кто-то сомнительно одарённый накинул на спинку красную тряпку, и она свисала багровыми складками до пола. На подлокотники скотчем примотаны две больничные утки — видимо, для придания имперского антуража. На сиденье подушка от геморроя.

Но первым, кого я увидел, был даже не трон.

Первой была она.

Она стояла слева от возвышения, чуть впереди остальных. Косуха под больничным халатом. Чокер на шее. Проколотый нос. Короткая стрижка, которую я помнил растрёпанной после поездки на байке. Тёмная помада, размазанная в уголке губ.

Маша смотрела прямо на меня.

Я помнил ту парковку. Свет фары. Её танец под бит — отчаянный, неуклюжий, жалкий. Я сказал ей тогда: «Ты красивая». А она уже знала, что через минуту приедут Хромой с Воротником. Когда всё кончилось, я отвёз её домой на байке. Она дрожала. Прижималась ко мне — не от страсти, от страха. У подъезда я сказал ей: «Ты правда думаешь, что я буду тебя трахать?» И добавил: если расскажет кому-то, что видела, я её убью.

Она не рассказала, но и не исчезла. Она нашла другой способ. Она стояла по правую руку от вампира. Не главная, но уже и не та девушка, которая мечтала, чтобы в её жизни случилось хоть что-то.

Я коротко кивнул ей. Она не ответила.

Стас что-то говорил про её дизайнерский вклад, про униформу, про то, как она «помогла с концепцией». Я его не слушал. Я смотрел на второго персонажа этой мизансцены.

Он сливался с тенью от старого шкафа. Левая ступня вывернута наружу — будто готова бежать, но никогда не убегает.

Хромой.

Он единственный не смотрел на меня. Его глаза бегали по залу, по свечам, по трону, по двери — куда угодно, только не на меня.

Он был единственным в этом зале, кто упорно избегал моего взгляда. Его воспалённые глаза лихорадочно бегали по помещению: они разглядывали оплывающие свечи, гинекологический трон, косяк двери — всё что угодно, только не моё лицо. Он был единственным среди всей этой своры, кто знал, что никакой великой вампирской магии здесь нет. Он знал, что Стас — просто дурачок с тестом в крови. Что вся эта империя — карточный домик, построенный на лжи, которую я когда-то, чтобы отвязаться, наплёл своему соседу по общаге. А упыри вокруг — это просто отупевшие, без ограничителей заряженные. Но он молчал.

За ними, полукругом, стояли ещё четверо. Как обычно бледные, с пустыми глазами, в рваных больничных халатах. Один сжимал капельницу как копьё. Второй держал поднос с какой-то влажной тёмной массой. Третий и четвёртый просто стояли и дышали ртом.

Стас взошёл на трон.

Поднялся по ящикам из-под медикаментов, застеленным простынёй. Развернулся, взмахнул своим плащом. Плащ зацепился за стремя — Стас дёрнул, высвободил, сделал вид, что так и задумано. На его груди лязгнул толстый просвинцованный фартук из рентген-кабинета — Стас, судя по всему, таскал его вместо рыцарского доспеха.

Он сел. Положил руки на подлокотники. Ладони ляпнули по больничным уткам.

— Нравится? — спросил он. — Я сам придумал. Ну, почти сам. Машка вот лезла с дизайном интерьера. Бабы, чё с них взять. А вон те, — он кивнул на упырей с капельницей, — они мебель таскали. Обращать народ, Зайцев, это, я тебе скажу, целая наука. Сначала думал — кусать надо, как в фильмах. Не работает! Они орут, я ору — бардак. А потом Хромой тему подогнал: через кровь. Через капельницу. Я попробовал — и понеслась езда по кочкам!

Он сиял. Он правда сиял. От гордости, от нетерпения, от желания услышать мою похвалу. А Хромой… А что Хромой? Он лишь глядел в пол.

— Ты молчишь, — удовлетворённо констатировал Стас. — Это хорошо. Это значит, ты впечатлён. Я тебя понимаю, я бы на твоём месте тоже знатно впечатлился.

Он откинулся на спинку. Подушка для геморроя под ним сплющилась и зашипела, выпуская воздух. Стас не заметил. «Пш-ш-ш-ш».

— Но это ещё не всё. Самое главное — впереди. Я должен тебе рассказать, как я стал Носфератумом. Потому что Стаса больше нет. Стас — это для лохов. А для посвящённых я теперь Носфератум.

Он сделал глубокую, театральную паузу.

Где-то на откидном сиденье с громким треском лопнула свеча, пустив струю чёрного чада.

И вот тут я понял, что больше не могу это слушать. Мне просто стало невыносимо тошно от всей этой грошовой готики.

— Стас...

— Носсссфера-а-атум!

— Э-э-э… Окей, Носфератум, послушай меня.

И я зачем-то начал говорить. На свою, разумеется, дурную голову.

Я подробно стал объяснять ему, что никаких вампиров в природе не существует. О том, что я выдумал всё это год назад в общаге, чтобы он отвязался от меня. О том, что клыки, летучая мышь, бессмертие — всё это чушь. О том, что он не вампир. Он заряженный. Как я. Как они все. Что тесто — это не магия крови, а просто хреновина, которая сидит внутри нас. Что я, конечно, спас его тогда, в общаге, но я же его, получается, и подсадил на это дело. Что всё это — трон, свечи, упыри, плащ — построено на абсурде.

Я говорил и говорил и видел, как в процессе его лицо меняется. Сначала — непонимание. Потом — обида. Потом — ярость. Тяжёлая, тёмная, накрывающая всё.

— Ты врёшь! — он вскочил с трона. Плащ затрещал, зацепившись за стремя. — Ты проверяешь меня! Ага? Хочешь понять, достоин ли я быть Носфератумом! Это испытание!

— Нет, Стас, это не испытание.

— Чушь! Чушь собачья! — он брызгал слюной, его перстень перевернулся камнем внутрь ладони. — Значит, ты завидуешь! Понятно же. У тебя нет своего трона, нет своей свиты, нет своего имени! Ты думал, что я буду как собачка ждать тебя, но я совершил самопревышение! Я стал Носфератумом! Я всё это построил сам! Я превысил тебя, Зайцев!

Я перевёл взгляд на Машу. Она даже не шелохнулась. Ей, по большому счёту, было абсолютно насрать, во что именно верить — в вампиров, в рептилоидов или во второе пришествие социализма, — главное, что прямо сейчас она была в стае.

Тогда я посмотрел на Хромого. Тот продолжал водить глазами.

— Стас, — сказал я. — Хочешь доказательств? Вон, спроси у Хромого. Он знает, что вампиров не существует. Спроси у него.

Стас медленно повернулся к Хромому. Тот замер.

— Хромой? — голос Стаса дрогнул, и в этой дрожи было всё: сомнение, страх, надежда, что это неправда.

Пауза. Долгая. Вязкая, как воск, капающий с подсвечника.

Хромой поднял глаза. Посмотрел на Стаса. Потом на меня. Он открыл рот.

— Я… я понятия не имею, про какое тесто ты тут мелешь, Зайцев. Мы — вампиры. Дети ночи, б@#ть.

Стас моргнул.

— Вот! — крикнул он. — Он подтверждает! Зайцев! Ты думал, я лошарик? Что меня можно на понт взять?!

Хромой тут же снова опустил глаза в пол.

Стас повернулся ко мне. В его глазах больше не было обиды. Только холод.

— Ладно, — зловеще произнёс он. — Не хочешь по-хорошему. Я думал, мы вместе будем править. Два высших вампира. Ты бы стал моей правой рукой. А ты… ты остался всё таким же мелочным говном, каким был в общаге.

Он поднял руку. Дешёвый перстень тускло блеснул в пламени свечей. Голос его сорвался на крик:

— УБИ-И-ИТЬ! СОЖРИТЕ ЗАЙЦЕВА-А-А!

Маша первая шагнула вперёд. Лицо её при этом оставалось удивительно спокойным — только в глубине зрачков горел нехороший огонёк. Она ждала этого год. Она готовилась.

Хромой не двинулся.

Упыри дёрнулись. Тот, что держал поднос, выронил его — алюминий с грохотом полетел на пол, и тёмная мясная масса расплескалась по линолеуму. Я отступил к двери. Ameno гремела на весь зал — хор выводил свои псевдолатинские слова, и под этот гимн идиотизма стая Стаса шла на меня.

И тут, как в дешёвой книжке, напрочь перекрывая Ameno, из дверного проёма грянул голос Паши:

— Силой Господа нашего! И Создателя! Приказываю вам — изыдите, нечестивые твари!

Вся свора одновременно обернулась на голос и как-то неуверенно зашипела.

— У меня тут святая вода! — продолжал орать Паша. Он держал в руках помойное ведро. — Кто сделает хоть шаг — оболью, гниды!

Судя по специфическому запаху, в ведре плавали помои и окурки.

— Фу, чел, это что, из туалета? — растеряв готический пафос, спросила Маша.

Бледные брезгливо попятились.

Глава 5 Бюрократическая насмешка

Упыри замерли. Один, тот, что с капельницей, запутался в подоле собственного халата и едва не рухнул. Другие принюхивались, сморщив носы.

— Рискнёте проверить? — не растерялся Паша.

Упыри переглянулись, решая этот сложный вопрос, и этих секунд хватило, чтобы я рванул к двери. Капельница просвистела мимо моего уха — один из упырей попытался метнуть её на манер копья, но промахнулся. Она ударилась о стену со звоном.

— Хватайте их!! — заорал Стас с трона. — Он не поп, он обманщик!

Упыри дёрнулись — но Паша качнул ведром, и жижа угрожающе плеснула через край. Окурок выпал на пол. Бледные отшатнулись.

Я был уже у двери, когда дорогу перегородила Маша.

Она встала в проёме. В руке — скальпель. Предполагаю, она потрошила им пациентов. Лезвие неприятно поблёскивало в свете свечей.

— Ты никуда не пойдёшь, Зайцев.

Голос у неё был даже поувереннее, чем я помнил. Тот был выше, звонче, с вечной вопросительной интонацией. «Зайцев! Ты сегодня рано». «Покатаешь потом?». Как будто каждое предложение она заканчивала знаком вопроса, ожидая, что мир ответит ей «да». Теперь в её голосе никаких вопросов не водилось. Только утверждения. Ей очень хотелось доказать, и в первую очередь самой себе, что она больше не та нелепая девчонка с парковки, которая танцевала в свете фар, отчаянно ожидая, что кто-нибудь придёт и заполнит её внутреннюю пустоту.

— Маша, — сказал я со смертельной усталостью. — Отойди.

Вместо ответа она ударила.

Скальпель пошёл по дуге. Я качнулся вбок. Лезвие чиркнуло по куртке.

— Теперь сможешь убить меня? — выдохнула она, наступая. — А? «Изобретательно больно». Помнишь? Что ты можешь теперь?

Грим вампирской королевы — тёмная помада, подведённые глаза, радикально выбритые виски — совершенно не скрывал того, что пряталось под ним. Ту девушку, которая когда-то говорила: «Я не ищу глубокий смысл в каждом пуке». Ту, что стояла на парковке и танцевала под светом фары, неуклюже, угловато, отчаянно. Ту, что не надела трусы перед свиданием, потому что слишком старалась быть желанной.