«Пирожок». Книга 3. Паром через реку БЛЯВА

Глава 6 Серёжин сон

Мне снилась Лика.

Мы с ней лежали в заброшенном санатории. Старые матрасы, сухие сосны за разбитым окном. Где-то тихо играло радио — «Маяк». Песня заедала на одной строчке: «Прискакал ко мне лесной олень…» — пауза, хрип, и снова: «Прискакал ко мне лесной олень…»

Лика лежала на продавленной кровати. Сетка провисла под ней, и рыжие волосы текли сквозь ячейки вниз, к полу, в самый мох. Мох был такой же рыжий, как она. Он поднимался от потрескавшегося пола, оплетал металлические ножки и тянулся навстречу её прядям, словно отчаянно хотел с ними слиться.

Она была голая. В том смысле, в каком бывают голыми деревья зимой: беззащитно, честно, с какой-то тихой, почти святой простотой, будто ей ещё никогда не делали больно. Веснушки рассыпались по плечам, груди и животу, будто мелкая ржавчина на старой белой эмали. Лика лежала, закинув руки за голову, и смотрела на меня с тихой улыбкой.

— Ты опять думаешь об этом, — сказала она.

— Я думаю, это правда поможет нам всем, — ответил я.

— Марк не может этого знать, — Лика покачала головой. — Все его эксперименты — это чистое безумие.

— Лика, он стоял у истоков. Он гений, — упрямо добавил я, — и он мой друг.

Я смотрел на её тело. Оно пахло мхом.

— Серёжа, — позвала Лика. — Иди сюда.

Она не двигалась. Просто сказала — и беспомощно, очень доверчиво, протянула руку ладонью вверх. Воздух огустел.

Я встал на колени перед кроватью. Панцирная сетка скрипнула. Мох под коленями был тёплым и влажным, словно собачья шерсть. Он дышал. Или это мне снилось, что мох дышит, — во сне всё дышит, даже стены.

Я поцеловал её колено. Пятнышки веснушек на коже складывались в созвездие, которого нет на небе. Лика вздохнула и выгнула спину, её кожа натянулась, и проступающие рёбра очертили контуры бледных, далёких островов.

Дальнейшее стало неизбежным.

Мой язык скользил по её бедру, собирая рыжие моховые нити, которые уже переползли с пола на кровать. Мох был повсюду — он оплетал её лодыжки, вился вокруг талии, забирался в подмышки нежно, почтительно, как любовник, который знает своё место. Я не отгонял его. Я сам был как мох — тянулся, обволакивал, прорастал.

Я вошёл в неё, и радио переключилось. Голос Левитана: «Внимание! Говорит Москва. Показывает Москва. Работают все радиостанции...» — и снова шум.

Лика двигалась подо мной в ритме, который не совпадал ни с музыкой, ни с голосом, ни с дыханием мха. Её ноги обвили мою шею, пальцы намертво вцепились в волосы. Она смотрела в потолок не мигая, и в её зрачках отражался потолок санатория, чистый и ясный, как у ребёнка, которого ещё не научили бояться.

И тут пошли черви.

Сначала один — тонкий, полупрозрачный. Он плавно высунулся из трещины в штукатурке и замер, принюхиваясь. Потом второй — из вентиляционной решётки. Третий — из-под кровати. Они стекались сюда со всего заброшенного здания — белые, розовые, серые — и замирали по периметру, наблюдая.

Я не мог видеть их глазами, ведь я был внутри неё. Но я всё равно каким-то образом их видел, осязал их присутствие. Лика, кажется, тоже это чувствовала: её улыбка стала шире, а зрачки круглее.

— Не останавливайся, — сказала она. — Они просто смотрят. Им интересно. Они хорошие. Им, наверное, просто одиноко и холодно там, в темноте.

Черви подползали ближе. Они свивались в склизкие клубки и снова расползались. Они сомкнулись вокруг кровати ровным кольцом, будто кто-то очертил нас мелом. И в этом круге, под аккомпанемент помех и левитановского баса, мы продолжали любить друг друга, а мох рос и рос, и уже не разобрать было, где кончаются её волосы и начинается этот чёртов мох; где кончается мох и начинаются черви; где кончается сон и начинается что-то другое.

Лика кончила. Я понял это по тому, как её рёбра проступили клавишами, и по тому, как мох на секунду стал ярко-оранжевым, а черви замерли все разом, будто по невидимой команде. Она вскрикнула — резко, почти выругалась.

Радио всхлипнуло и затихло.

Черви потянулись обратно в свои щели — медленно, неохотно, словно зрители, покидающие зал после хорошего спектакля. Мох побледнел и стал просто мхом.

Лика закурила. Откуда у неё в голых руках взялась папироса — бог знает. Сизый дым поднимался к потолку, послушно сворачиваясь в плотное облако. Она делала это задумчиво и очень просто, будто не было никакого таинства, а была только бесконечная, спокойная нежность.

— Не рискуй, — сказала она буднично. — Я ему не доверяю. Он всех нас доведёт до могилы.

Я не стал спрашивать, о ком она. Я и так знал.

— Я подумаю, — ответил я.

— А твоей семье он сказал о том, что хочет сделать? — она выпустила дым через нос.

Серёга молчал. Я чувствовал его молчание изнутри.

— Не говори им, — сказал я наконец. — Не говори никому.

Я смотрел, как мох затягивает её ноги — теперь уже не нежно.

Белый свет.

Я открыл глаза.

Санаторий исчез. Вместо мха — простыни. Вместо червей — тишина.

Паша спал на диване, в обнимку с Соней и Мишей. Соня обхватила его голову лапками, Миша устроился на животе.

Я просто вырубился на несколько минут. Тесто в боку шевелилось. Но в этот раз не как обычно.

— Серёга, — позвал я одними губами.

Он не ответил. Но плеер в кармане куртки нагрелся, распространяя слабое тепло.

Спать больше не хотелось. Перед глазами всё ещё стояла Лика — рыжие волосы, веснушки, мох, черви. И её слова, обращённые ко мне, хотя говорила она с Серёгой.

Глава 7 Ням

Сон оборвался без перехода. Просто лопнул, как мыльный пузырь, оставив во рту привкус папиросного дыма.

— Ты как, бро? — Тоха уже не спал, сидел на скрипучем диване, глядя перед собой тяжёлым, немигающим взглядом человека, который проснулся слишком рано.

— Нормально, — соврал я.

Комната была похожа на декорацию к фильму о советском рае. Большие окна с тяжёлыми шторами. Письменный стол с зелёным сукном. Лампа под абажуром с дурацкой мещанской бахромой, которая так и напрашивалась, чтобы её потрогали. На подносе — тарелки, накрытые салфетками. Графин с водой. Стаканы.

Паша, повинуясь пищевому инстинкту, уже отложил двойняшек и шуршал салфетками у подноса.

— Тут еда, — прошептал он.

Еда была странная. В белой керамической миске дымился молочный суп с вермишелью. На поверхности плавала пенка — жёлтая, морщинистая, как кожа на пятке старухи. Рядом, на блюдце, отдыхала котлета с макаронами. Котлета была в форме идеального овала. Макароны слиплись. В стакане — компот из сухофруктов.

— Молочный суп, — вздохнул Паша. — С детства терпеть не могу.

Со скуки Тоха изучал содержимое шкафа — дубовый с виду тёмно-синий костюм от «ЛЕНПРОМШВЕЙ» и белую рубашку, застывшую в целлофане. Эту тоскливую тишину оборвал телефон, зашедшийся трелью в его кармане.

Уши Тохи как-то сами собой прижались к черепу. Он провёл мохнатой лапой по морде лица, как бы стирая усталость, и прошептал: «Всем молчать. Рогна».

Он включил громкую связь. Голос ударил из динамика с такой вибрирующей, женской мощью, что казалось, у балерины в серванте сейчас треснет фарфоровая пачка.

— Антошенька-а-а! Ты почему не звонишь?! Где вы?! Что с детьми?!

— Всё нормально, дорогая, — сказал Тоха. Голос у него был бодрый, почти жизнерадостный. Так говорят люди, которые смотрят на труп и убеждают жену, что они на пикнике. — Всё отлично.

— Что значит «отлично»?! Где Миша? Где Соня?

Соня и Миша, услышав свои имена, потянулись к телефону. Тоха отдёрнул трубку.

— Они спят, Рогна. И Мишенька, и Сонечка. Все спят. Они набегались. Тут...

Он обвёл взглядом зал. Герб. Люстры. Колонны.

— Тут... райские облачка. И сахарная вата.

Я закрыл лицо рукой. Паша тихо сполз по стене.

— Какие ещё облачка?! — взвыла Рогна.

— Ну, такие... розовые. Тут аттракционы. Мы ехали-ехали, а тут парк. Для деток это очень хорошо.

— Антошенька, я тебя умоляю, — голос Рогны стал тихим и опасным. — Ты сейчас стоишь посреди какой-нибудь разрушенной психушки и врёшь мне. Я это чувствую. У меня рога вибрируют, когда ты врёшь.

Уши Тохи почти свернулись в трубочку.

— Рогна, честное слово. Тут... карусель. И колесо обозрения. Соня покаталась, ей понравилось.

— Дай сюда ребёнка! — взвыла Рогна. — Дай трубку.

Тоха осторожно поднёс телефон к Соне. Та уставилась на трубку янтарными глазами. Потом открыла рот — и выдала такое громкое «ГУ-У-У», что динамик захрипел.

В трубке повисла пауза.

— Это она сказала «гу»? — спросила Рогна.

— Да. Она говорит «я люблю тебя, мамочка».

Рогна на том конце провода как-то сразу обмякла.

— Ладно, — выдохнула она уже без вибрирующей стали. — Ладно, мой хороший. Корми их. Шапочки надевай.

— Обязательно, родная. Тут как раз продают сахарную вату в форме шапок.

Гудки.

Тоха почесал ухо, словно снимая с него макаронину.

— Какие ещё шапочки? — Паша подал голос с пола.

— Не знаю, — Тоха пожал плечами. — Наверное, где-то в машине валяются.

Он посмотрел на меня и сел.

Я отошёл к окну и отодвинул штору. Внизу, на бетонной площадке, стоял наш Бро-мобиль. Чуть выше, над верхушками деревьев, по небу пробегала странная рябь — не свет, а оптическое искажение. Может, это была просто иллюзия, а может, здесь, на высоте, само время текло иначе. Но в оконном стекле я вдруг отчётливо различил далёкие очертания одинокого маяка.

Бок горел. Тесто внутри шевелилось — не латало, а именно шевелилось, будто что-то хотело выбраться наружу.

— Сём, — позвал Паша. — Ты чего?

— Ничего.

Я отошёл от окна. Прислонился к серванту. Балерина за стеклом дрогнула.

— Это странно, — сказал Тоха. Уши его стояли торчком. — Нас везут чёрт знает куда, в лесную глушь, в высотку, которой тут быть не должно. Просто взяли и привезли. Дали люкс, молочный суп, шмотки какие-то... Ты прикинь, бро?

— И что-то мне подсказывает, — добавил Паша, — что это не потому, что они нас полюбили.

— Именно, — кивнул Тоха. — Что им надо?

— Им что-то известно, — сказал я.

— А что, если им известно про всё?.. — Паша понизил голос. — Про упырей. Про то, что я простак. Про то, что ты... ну, создал их, считай...

— Они не знают, — перебил Тоха. — Потому что если бы знали — нам всем уже был бы пиз… — он закрыл Соне ушки и договорил слово одними губами.

— Но рано или поздно... — не унимался Паша.

— Паш! — Тоха хлопнул лапой по столу. Суп в миске колыхнулся. Пенка прилипла к стенке и медленно сползла обратно. — Хорош. Дай лапшу хотя бы поесть спокойно.

В тишине было слышно, как Соня грызёт ножку серванта. Хрум. Хрум. Хрум.

Мой бок горел всё сильнее. Я дёрнулся. Никто не заметил.

— Где тут ванная? — спросил я.

— Вон дверь, — махнул Тоха.

Я заперся в ванной. Стянул куртку и футболку. Ткань шрама разъехалась. Сложенные стопочкой полотенца смотрели на меня с немым укором.

Я наклонился ближе к зеркалу.

Края были влажные, розоватые, и изнутри что-то торчало.

Я повернулся боком к свету.

Медленно поднёс палец к ране.

Там была пасть!

Узкая щель, растянувшаяся вдоль края раны. Когда я поднёс палец слишком близко, щель приоткрылась. Внутри блеснули зубы. Между ними копошился язык.

Я отдёрнул палец.

Пасть захлопнулась.

В зеркале отражался я — бледный, с дурацкой причёской, с пастью на боку.

Я сделал шаг назад. Пасть вновь приоткрылась — и из неё высунулся кончик языка. Он облизал край раны, собирая капельки сукровицы.

Меня затошнило.

Я включил воду. Зачерпнул в ладонь. Плеснул на рану.

Пасть оскалилась — и вдруг чихнула. Капли разлетелись по зеркалу.

— Будь здоров, — сказал я вслух. Потому что что ещё, б@#ть тут, скажешь?

Я стоял и смотрел на это. На пасть, которая облизывалась. В зеркале отражался я, но теперь я знал: я больше не один. И, может быть, никогда не был один.

В дверь постучали.

— Сём! — голос Паши. — Ты там живой?

— Сейчас-сейчас.

Я натянул футболку. Ткань легла на рану, и я почувствовал, как кто-то изнутри провёл по ней мокрым языком. Я вышел к ребятам. Паша посмотрел на меня, но ничего не спросил.

Тоха сидел на диване, держа Соню на коленях. Миша спал, свернувшись клубком и накрывшись хвостом.

— Что там? — спросил Тоха.

— Ничего.

— Точно, бро?

— Я сказал — ничего!

Он замолчал. Соня открыла глаза, посмотрела на меня — пристально, не мигая, — и снова закрыла. Она знала — дети, наверное, чувствуют, когда у взрослых едет крыша.

Я сел на стул. Молочный суп остыл, пенка бронёй затянула всю поверхность.

В дверь постучали. Три удара. Чётких.

— Открыто, — сказал Тоха.

Дверь распахнулась.

На пороге стоял Панелевич. За его спиной — двое Контролёров в парадной форме: чёрные кители с серебряными пуговицами.

— Товарищ Сяпрямтрямский, — пропел Панелевич, и голос его звенел, как пионерский горн. — Остальные товарищи. Пройдёмте!

Он сделал шаг в сторону, освобождая проход. Контролёры вытянулись по стойке смирно. Сумка Панелевича, которую он по-прежнему таскал за собой, тюкнулась о дверной косяк.

— Куда? — спросил Паша.

— В Малый зал Совета, — Панелевич просиял. — Для официальной церемонии. Вас ждут.

Мы переглянулись. Тоха, всё ещё с Соней на руках, встал с дивана. Миша продолжал дрыхнуть, свернувшись калачиком. Его даже перспектива церемонии не волновала.

— А дети? — спросил Тоха.

— Берите с собой, — Панелевич благосклонно кивнул. — Тем более юные дарования — наша смена, так сказать. Будущее нации.

Тоха подхватил Мишу, который даже не проснулся, а просто, во сне, намертво вгрызся зубами в его шерсть. Мы вышли в коридор. Ковровая дорожка мягко пружинила под ногами. Контролёры шагали по бокам, а впереди семенил Панелевич, на ходу поправляя плащ и уводя нас всё глубже в этот сумасшедший дом.

Глава 8 Товарищ Сяпрямтрямский