Пока Бог читает

1. Комната, где осталось небо

Мне семьдесят девять лет, и я живу в комнате, которая с каждым месяцем становится больше меня. Раньше здесь не хватало места для гостей, рукописей, табачного дыма и самоуверенности. Теперь между кроватью и столом лежит такое расстояние, что порой я прохожу его в два приёма.

У окна стоит стул с продавленным сиденьем. На подоконнике — стакан, три таблетки и засохший базилик, который я продолжаю поливать из уважения к его терпению. Над кроватью висит фотография: молодой человек смотрит мимо объектива, потому что уверен, будто впереди у него достаточно времени, чтобы однажды посмотреть прямо.

От прежней жизни осталось удивительно мало вещей. Зато осталось небо. По утрам оно входит в комнату тонкой полосой и ложится на пол, как письмо без адреса. Сегодня я решил ответить.

Врач не произнёс слово «смерть». Врачи давно научились обходить его, как лужу на тротуаре. Он сказал: «Нам следует быть готовыми», потом перевёл взгляд на мои руки. Значит, подумал я, к чему-то должен быть готов не он.

Я спросил, сколько осталось. Он назвал несколько недель и сразу добавил, что организм непредсказуем. Это была вежливая форма надежды, которой не верил ни один из нас. Я поблагодарил его. В коридоре пахло хлоркой, мокрыми пальто и чужим ожиданием.

Возвращаясь домой, я вдруг понял: меня пугает не то, что я перестану помнить мир. Меня пугает, что мир продолжит помнить меня неправильно. Несколько старых стихотворений, две злые рецензии, фотография в энциклопедии. И ни слова о том, как трудно мне было оставаться человеком между всеми этими строчками.

Ночью я положил перед собой чистый лист. Бумага была белее больничной стены и строже любого судьи. Я перепробовал обращения: «Господи», «Создатель», «Тот, кто слышит». Каждое звучало чужим костюмом, взятым напрокат для похорон.

Я написал просто: «Бог».

Чернила легли неровно. Рука дрогнула, и последняя буква вышла похожей на открытую дверь. Я смотрел на неё долго, почти суеверно. Потом рассмеялся. Если Тот, кому я пишу, существует, его едва ли удивит плохой почерк старика. Если не существует, тем более некого стесняться.

Труднее было решить, о чём просить. Здоровья? Поздно. Прощения? Слишком удобно. Я перевернул лист и записал, как врач смотрел на мои руки. С этого можно было начать: рассказать тебе то, что я видел отсюда.

На следующее утро Мария Антоновна пришла раньше звонка будильника. Открыла дверь своим ключом, поставила на плиту чайник и долго искала чистую чашку. Я лежал, слушая, как она двигает мои вещи, и сердился на каждый звук. Чужая забота впервые вошла в дом без приглашения, потому что приглашать я уже не мог.

— Рубашку сменим, — сказала она.

— Я сам.

До ванной я дошёл, держась за стену. Пуговица не проходила в петлю. Пальцы дрожали, ткань липла к спине. Мария ждала за дверью и через несколько минут спросила, нужен ли стул. Я ответил слишком громко. Потом сел на закрытую крышку унитаза и не смог подняться.

Она вошла без торжества, помогла переодеться, отвернув лицо ровно настолько, чтобы сохранить мне остаток частной жизни. Я поблагодарил. Мария сказала:

— Сегодня благодарите. Завтра будете ругаться.

— Откуда вы знаете?

— Я двадцать лет ухаживаю за людьми, которые привыкли быть главными.

Она принесла чай и положила ручку ближе к правой ладони. В тот день я впервые написал страницу, не сумев сам застегнуть рубашку.

За стеной женщина укладывала ребёнка. Мальчик не хотел спать и задавал вопросы, на которые взрослые отвечают тише, чем нужно: почему люди стареют, куда уходит темнота утром, видят ли умершие наши сны. Мать сначала смеялась, потом устала и сказала: «Давай завтра».

Снизу кто-то двигал стул. На лестнице ругались супруги. В трубе шла вода. Дом звучал, как огромный организм, которому никто не объяснил, зачем он живёт, но который продолжал дышать всеми квартирами сразу.

Я подумал: если Бог есть, он слышит весь дом сразу — детский вопрос, материнскую усталость, злость за стеной, воду в трубах и моё перо. Как он различает нас в этом шуме?

К полудню лекарство поднялось к горлу металлической горечью. Я сделал три шага до раковины, переждал тошноту и вернулся к столу уже без стакана: пальцы не удержали его, вода растеклась по половицам. Мария Антоновна вытерла пол, ничего не сказав. От этого молчания мне стало стыднее, чем от самой слабости.

Писать я мог теперь по сорок минут. Потом буквы начинали дрожать вместе с рукой, и приходилось ложиться. По будильнику день делился на короткие участки, в которых тело ещё разрешало мне быть автором. Остальное время я был пациентом, зависимым от чужого ключа, воды и терпения.

Под утро я открыл окно. Октябрьский воздух пах мокрой листвой. На противоположной крыше сидела женщина в рабочем комбинезоне и чинила антенну. Внизу дворник поднимал опрокинутую урну. Город занимался своими маленькими делами, не подозревая, что один старик приготовился объяснить вечности человека.

Самонадеянность замысла была почти смешной. Я не понял до конца даже собственную жизнь. Несколько раз перепутал любовь с потребностью, достоинство с обидой, правду с желанием победить. И всё же кому, кроме несовершенного, рассказывать о несовершенстве?

Я закрыл окно, сел за стол и написал вторую строку:

Бог, я не знаю, есть ли ты. Но если есть, сегодня тебе придётся узнать, что значит быть мной.

Комната не изменилась. Только полоска света на полу стала шире.