Савойская терция

Прославленной испанской пехоте,

тем, кто стоял насмерть и внушал страх врагам, посвящается.

Какое побережье не пило нашей крови.

Африка, Америка, Филиппины, Италия, Германия или Фландрия… Пику или мушкет на плечо, сумку со скудным припасом за спину, меч на пояс, и пошли, пошли, пошли они туда, где снова наихристианнейшему королю Испании, понадобилась их кровь, их жизни, их отвага. Без ропота, сомнений и страха, шли они день за днём, через битвы и сражения, через горные кручи и перевалы, через пустыни и плодородные речные долины, через непроходимые джунгли, густые леса или топкие болота, под палящим солнцем или под проливным дождём, через города и селения, порой вымершие от оспы или чумы. Они шли… Погибая в стычках, умирая от эпидемий, от укусов змей и насекомых, от голода или плохой воды, они шли… Только вперёд! Вперёд! Там их ждут, там в них нуждаются! Там нужна их храбрость!

– Сантьяго!

– Во славу Христа и Девы Марии!

– Нет в душе страха, если ты стоишь в терции!

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Бум!.. Бум!.. Бум!.. Размеренно и монотонно звонил колокол в аббатстве Святого Варфоломея, созывая братию на заутреннюю молитву.

Бум!.. Бум!.. Бум!..

Брат Альваро вышел из своей кельи, и в тонкой, с дырами и прорехами рясе, поёжился от холода. Но он тут же, отдёрнул себя. «Принимай всё смиренно, как должное, так велел Христос!» И ступая босыми ногами по выпавшему за ночь снегу, побрёл к молельне.

Остальная братия, уступала ему дорогу, сходя с протоптанных тропинок в снег, и каждый кланялся ему.

Кланялся ему, совсем ещё молодому монаху, не достигшему и двадцатилетнего возраста, но уже возложившего на себя тяжкий обет самобичевания и умерщвления плоти. Тело его было перепоясано цепями, на груди и спине висели железные вериги покорности, и в предрассветной темноте звон железа, издалека давал знать монахам, кто идёт. И каждый из них, считая его чуть ли не святым, склонял голову, ожидая прикосновения ладони брата Альваро, его милости и благословения.

Бум!.. Бум!.. Бум!..

Войдя в молельню брат Альваро осенил себя крёстным знамением, и пройдя, встал на своё излюбленное место, там, где на стене, ещё едва виднелась поблекшая старинная фреска, передававшая все муки и страдания Христа. И не дожидаясь громогласного гласа отца настоятеля, должного первым начать молитву, брат Альваро встал на колени, как всегда впился глазами во фреску, и зашептал псалмы.

«Гордыня, гордыня обуяла его! Всё никак не уймёт, не смирит её! Всё никак не придёт к покорности! Всегда наперёд лезет!» – высокий, крючконосый, с впалыми щеками аббат Меркида, гневно и сурово, из-под своих кустистых бровей, глядел на брата Альваро. Он знал о его возросшем влиянии в монастыре, и желая сохранить собственную власть, опасаясь этого молодого монаха, каждодневно и ежечасно строил ему всеразличные козни и испытания, вёл с ним борьбу за влияние над умами и деяниями братьев-монахов.

«Ну, ничего! Я уйму тебя! Есть у меня способ, как обрезать тебе, твои ангельские крылышки! Есть!»

Аббат Меркида начал молитву, братия подхватила её, и сей благовест, далеко вылетел за пределы затерянного высоко в горах монастыря, охватив всю долину и лежавшее в низине убогое пастушечье селение.

– Господи, прибежище наше и сила, источник всякой святости! Услышь моления Святой Церкви твоей и благослови дать нам всё то, о чём с упованием просим Тебя, через Христа, Господа нашего. Аминь! – уже, когда солнце было довольно высоко в пасмурном небе, литанией Всем Святым, окончил аббат Меркида молитвы.

Но по знаку его, паства не расходилась, не спешила толкаясь в трапезную, а замерла, ожидая дальнейшего слова отца настоятеля.

– Наш благословенный епископ Антонио, да укрепит его Господь в благих деяниях, в борьбе с ересями и врагами нашей Святой Веры, и да дарует Он ему долгих лет жизни,[1] прислал письмо, в котором просит нас, отправить для проповедования слова Божьего в отдалённых провинциях нашего королевства, часть нашей братии. Мы, как верные и преданные слуги Христовы, конечно же, откликнемся на его призыв. Итак, брат Паулиньо, вам предстоит отправиться на остров Эспаньола[2] и нести там слово Божье, заблудшим язычникам и дикарям! Брат Моуриньо, вам плыть на Канарские острова, только недавно приведённые к покорности силой и славой нашего христианского оружия!.[3] И наконец, брат Альваро, вам предстоит отправиться в Мелилью.[4]

Все три названных монаха вышли вперёд, смиренно склонив головы и сложа у груди в молитвенном жесте ладони, безропотно принимая выпавшее им бремя. Хотя, когда было названо имя брата Альваро, остальная братия зашевелилась, и понеся по ней шёпот и волна возмущения. Но быстро угас, под зорким и холодным взглядом аббата Меркиды.

– Вперёд, ревнители и хранители Веры Христовой! Пусть сгинут перед вами нечестивые псы, не признающие Спасителя нашего Иисуса Христа! Пусть всегда Он прибывает в душах ваших, пусть Господь не оставит вас, в ваших нелёгких деяниях! С Богом, братья мои! Пусть хранит и оберегает вас, наша Святая заступница и покровительница, Матерь Божья Дева Мария!

Аббат Меркида, и не скрывал радости от того, что таким вот, столь ловким и полностью законным ходом, избавляется он от опасного врага. И всё говорил и говорил – о мучениках, принявших смерть во имя Христа, но не отрёкшихся от веры, о язычниках и дикарях населяющих неведомые земли, о болезнях и других опасностях подстерегающих миссионеров, несущих людям Слово Божье!

ГЛАВА ВТОРАЯ

Мелилья, убогая, унылая дыра, затерянная на бескрайних просторах Африки, одно из владений Испании, передовой форпост христианства на этих землях…

Пьяный стражник у припортовых ворот города, кончив петь свою нескладную солдатскую песенку, продёр удивлённые глаза, уставившись на босого молодого монаха в ветхом, изношенном рубище, опутанном цепями, с железными веригами на груди и спине.

– Эгей, видать тебе весело было плыть, через моря! Если бы то дырявое корыто, гордо именуемое прохвостом Себастьяном Рупертом кораблём, пошло на дно, то ты бы утоп сразу, не доставив никому хлопот! А что привёз Руперт на этот раз? Баб, привёз? А то тут без баб, тоска смертная! Те, у кого есть жёны, держат их в строгости, под надзором и запретом, до них не доберёшься. Шлюхи, совсем озверели, берут дорого, за ночь спускаешь с ними всё, что накопил за месяц! Рабыня из местных, стоит ещё дороже, больше чем всё моё жалованье за год! Так что без баб, пропадаем мы тута! А ты как, монашек, бабу щупал? Целовал? А? Ох, мне бы дорваться до бабьего тела! Клянусь Страстями Христовыми, неделю бы не слез с неё!

– Не упоминай всуе, имя Сына Божьего, богохульник, – тихо и смиренно произнёс монах, но что-то было такое в его голосе, что стражник вскочил, а потом и рухнул на колени, подставив чело своё под благословение пастыря.

– Прости, отче! Прости!

Из дома у ворот, где располагалась стража, вышел молодой, франтовато одетый идальго, с лентой офицера через плечо.

– Что тут, Гарсиа? Почему ты прекратил стонать свою песню? – а потом тоже удивлённо уставился на монаха. – Это ещё что за чучело? Откуда ты взялся? – бормотал офицер, недоумённо наблюдая, как всегда отличающийся буйным и строптивым нравом здоровяк Гарсиа, склонил покорно голову под руку монаха, и ластиться под ней словно котёнок, закрыв глаза, а по покрытым пылью щекам его, оставляя две дорожки, катятся слёзы. – Да какого тут происходит?! Ты кто таков? Как звать тебя? С чем пожаловал? Слышь, ты, святоша?!

Не отвечая на вопросы и оскорбления, монах начал произносить молитву, и офицер, которого звали Ниньо, немного постояв, не отдавая себе отчёта в собственных действиях, упал на колени, и стал вслед за ним шептать слова молитвы.

Так весть о молодом монахе, одним лишь проникновенным словом Божьим, наповал сразившем отчаянного храбреца Ниньо Алвареса де Перейра-Карвахаля, быстро облетела маленький гарнизон Мелильи и всё христианское население города.

И чрезвычайно обрадовался прибытию столь сильного проповедника, отец-настоятель церкви Священного сердца Иисуса, дон Педро Хименес, из знатного и богатого рода грандов Тельес-Хиронов, знаменитого на всю Испанию.

Дон Педро был стар, он страдал подагрой и водянкой, к тому же подхватил, злостно треплющую его изношенное тело африканскую лихорадку, и знал, что дни его сочтены. Но он не мог умереть, не мог оставить паству свою, без Божьего слова и Его благословения! Теперь же, с прибытием этого монаха, дон Педро с радостью и улыбкой ожидал скорой смерти, как блага, как избавления от болезней и болей. Он предвкушал в мечтаниях своих, как входит в Чертоги Небесные, в Царство Божье, в Царство Небесное, и как в очию лицезреет Сына Божьего, Спасителя нашего Иисуса Христа!

– Подойди, – слабым, измученным голосом, просипел дон Педро. – Как звать тебя?

– Брат Альваро, – встав на колени, он впервые, за все годы своей ещё довольно молодой жизни растерялся, не зная, как облегчить страдания и муки, этого столь достойного человека.

Слава Педро Хименеса, бесстрашного миссионера и проповедника, долгие годы несшего Веру Христову вглубь пустыни Сахары, распространяя её среди дикарей-кочевников, была широко известна в Северной Африке и даже далеко за её пределами. И все священники и монахи, взвалившие на себя тяжкий груз миссионерства, наслушавшись рассказов о подвигах Педро Хименеса, хотели походить на него. Немало слышал о нём и Альваро, но он пришёл слишком поздно – отец Хименес умирал…

– Рукоположен ли ты в сан, брат Альваро?

– Нет, падре. Я лишь простой монах.

– Хм… Знаешь ли ты молитвы, Святое Писание, и все уставы церковной службы?

– Да, падре. В монастыре Святого Варфоломея, нас обучали этому.

– Хорошо… Но ты, слишком молод… Это, смущает меня. Ладно, подай мне всё необходимое для хиронтии.

Пристальным взглядом следил дон Педро за молодым монахом – всё ли он возьмёт что нужно, не ошибётся ли? Но брат Альваро оправдал возложенные на него надежды, немного дрожащими от волнения руками прикасаясь к священным предметам, предназначенным для проведения одного из основных таинств христианской церкви.

Облачившись и положа руку на склонённую голову Альваро, дон Хименес шептал:

– Исполнилось ли тебе 18 лет?

– Да падре, в прошлом месяце.

– Твёрд ли ты в Вере Христовой?

– Да падре. Я готов умереть за неё!

– Не страдаешь ли ты падучей, или какой другой тяжёлой хворобой?

– Нет падре, я абсолютно здоров!

– Не подвержен ли ты страшному содомскому греху?

– Нет.

Альваро покраснел, и это сквозь густой загар на его щеках, с удовлетворением отметил отец Хименес. «Скромный и непорочный юноша. Только такой и нужен, здешней буйной пастве, такой, кто будет служить примером подражания для многих заблудших душ».

Обряд продолжался, и после краткой исповеди и совместной молитвы призвания Святого Духа, с колен встал уже другой Альваро – рукоположенный священник святой христианской церкви!

Он не осмелился служить свою первую службу в главном храме города – церкви Священного сердца Иисуса, а выбрал для себя маленькую, но очень древнюю церквушку Девы Марии, затерянную в тени возвышающейся башни Рострогордо. Он сам выгреб оттуда огромные кучи мусора, вымел пыль и паутину, отмыл окна со старинными, ещё византийскими витражами.

Когда всё было готово, Альваро, с понятным волнением, стоя на ступеньках церкви, ожидал своих первых прихожан.

И они повалили толпами, желая послушать нового священника.

Проповедь была знатная!.. Нашёл отец Альваро, вроде бы простыми словами, лазейку в каждую душу, ниспосылая на мирян Благодать и Силу Христову. И в конце проповеди, плакали седые ветераны, прошедшие не через одну битву, и в раскаянии рвали на себе волосы, погрязшие в грехах проститутки, и давали клятвы не пить и более не играть, горькие пьяницы и азартные игроки. И стояла очередь перед алтарём с пожертвованиями, ещё большая выстроилась для исповеди и Святого Причастия.

Уважение к отцу Альваро ещё больше возросло, когда во время очередного нападения на город кочевников-берберов, он, не кланяясь стрелам и дротикам, ходил с молитвами по стенам, и для каждого у него находились слова утешения и одобрения. Не гнушался он оказывать помощь и раненным, не делая различия между благородным идальго или простым ратником-ополченцем из местных. Успевал он и к умирающим, ласковыми словами описывая перед всеми павшими за Веру Христову, райские кущи Царствия Небесного, слушал исповеди, отпускал им последние грехи, и до конца оставаясь рядом, принимал их последний вздох.

Слава его, хоть он совсем и не стремился к ней, упрочнилась, доверие паствы было получено, но Судьбе было угодно вмешаться, и полностью изменить его жизнь.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

…Захлёбываясь кровью, упал капитан Герреро Санчес Праскуадо. Стонал на носилках в середине строя, лейтенант Ниньо Алварес де Перейра-Карвахаль, которому раздробило руку. Ещё в самом начале боя погиб и второй лейтенант – Агильяр – ему ядром оторвало голову. И оставшаяся без командиров терция Диего Кастильского смешалась, замешкалась, остановив свой размеренный шаг. Даже старые и опытные ветераны, в растерянности оглядывая ряды, выискивали офицеров, и не находя их, были близки к отчаянию и панике.

А враг всё наседал! Гасконские арбалетчики усилили обстрел, а наёмная пехота германских ландскнехтов, теснила их. И гибли, валясь наземь, самые отчаянные храбрецы из первых рядов! Тяжёлая кавалерия врага терзала фланги, наседая на роты аркебузиров, прорываясь дерзкими ударами сквозь строй терции, и там тоже падали смельчаки, и оттуда доносились крики ужаса, стоны раненных и умирающих!

Ещё миг, и строй терции дрогнет! Ещё миг, и они побегут!

Побегут в страхе, подставляя спины под разящие удары врага!

Отец Альваро, уже более двух лет, был капелланом терции Диего Кастильского. Так распорядилась Судьба. Он был из благородного рода, и в детстве, до того как вынужденно избрал духовную стезю, получил хорошее образование. Да и в должности капеллана он насмотрелся всякого, и поднабрался кое-какого опыта. И сейчас, видя, что скоро всё рухнет и погибнет, он решился…

– Сомкнуть ряды! Пики выше! Знамя, поднять!

Его зычный голос, перекрывая шум битвы, долетел до каждого испанского солдата.

– Эй, знаменосец, мать твою! Ты что, уснул скотина?! Я сказал, знамя подними!

Солдаты, никогда не слышали таких слов, от своего всегда тихого и вежливого капеллана.

– Аркебузиры, в общий строй! Быстрее, сучьи дети, быстрее! Храбрецы, вперёд! И-и-и, раз… И-и-и два… И-и-и три! П-а-а-а-шли!

И подчиняясь привычной команде, терция Диего Кастильского, двинулась вперёд!

На врага!

– Раз… два… Три! Раз…два… Три! – они шли размеренной поступью терции, делая на счёт три, один небольшой шажок.

Пришёл в себя мальчишка-барабанщик, и стал помогать новому командиру, отбивая дробь палочками.

Они сблизились с врагом, и страшными ударами своих длинных пик, стали прокладывать себе путь!

– Сержанты, не спите олухи, ряды равняйте! Черти бы вас всех побрали! Быстрее, быстрее! Шевелитесь!

Паника, потом удивление от действий капеллана, постепенно сменялось восторгом солдат, снова почувствовавших над собой твёрдую и властную руку.

– Стоять!

Топнув, терция остановилась.

– Аркебузиры! Отгоните этих сволочей!

Первые несколько рядов терции расступились, пропуская стрелков, которые сокрушительными залпами почти в упор, расстроили и смешали ряды вражеской кавалерии на флангах.

Ржали лошади и валились в болотистую грязь вражеские всадники, знатнейшие представители их дворянства.

– Раз… два… Три! П-а-а-а-шли! – снова раздался голос нового командира, и терция пошла на прорыв вражеского строя!

Не ожидавшие, что почти разгромленный враг, перейдёт в наступление, германские ландскнехты попятились. В отчаянной попытке восстановить положение, погибли и оба их командира – Якоб Эмпсер и Фабиан фон Шлабендорф.

А у испанцев, ещё было в запасе то, чего не было у противника!

– Мечники! – отдал новый приказ отец Альваро, и сквозь строй пикинёров, на врага ринулись знаменитые испанские мечники, которые своими короткими мечами, кромсали, резали и рубили врага. Опытные в своём деле, они прокладывали путь терции, которая шла за ними своим размеренным шагом, втаптывая в землю павших.

Потеряв более тысячи человек, ландскнехты бежали!

За ними, открылись ряды гасконских арбалетчиков, и испанские солдаты, несколько часов простояв под их обстрелом, потеряв многих своих товарищей, теперь, сполна насладились местью!

Вся земля перед строем терции, была завалена трупами стрелков из Гаскони. Погиб и их командир, сеньор де Молар.

Но героические усилия одной лишь терции, не могли выправить положение в почти проигранной битве.

– Падре Альваро, смотри!

Французская кавалерия, прорвала строй соседней терции Бадахоса!

И солдаты терции Диего Кастильского, кто со слезами на глазах, кто гневно сжав зубы, кто шепча проклятия, а кто и молитвы, смотрели за ужасами избиения терции Бадахоса.

По направлению к их строю, побежала большая группа испанских солдат, крича отчаянные призывы и делая жесты руками. Но налетела тяжёлая кавалерия прославленного французского рыцаря Пьера Террайля де Баярда, прозванного – «Рыцарь без страха и упрёка», и всё скрылось в кровавой круговерти мелькавших мечей и разящих копий, в образе коней бьющих копытами, и в видениях распяленных в диких криках ртов.

Но кому-то удалось и вырваться. К ним побежал один солдат, держа в руках длинный, завёрнутый в ткань свёрток, за ним, ещё трое.

– Да это же, Эстебан Лопес, знаменосец терции Бадахос! И клянусь кровью Христовой, у него в руке знамя!

В жизни каждого командира, наступает момент, когда он вынужден послать на верную смерть других, и падре Альваро, обвёл взглядом своих солдат.

– Давай же! Давай! – приободрил и поддержал его, стоящий рядом сержант Гарсиа, и Альваро отдал приказ.

– Расступись! Стрелки, мечники, вперёд!

Не мига не колеблясь, из строя терции выскочили аркебузиры, арбалетчики и мечники, своими жизнями спасая знамя терции Бадахоса.

Крушили их пушки герцога Феррары Альфонсо I д'Эсте, рубила кавалерия сенешаля Нормандии Томаса Бойера… Но и удача, хоть изредка, но улыбалась и им. Испанским солдатам удалось тяжело ранить и свалить с седла виконта Лотрека Одо де Фуа, кузена командующего французскими войсками Гастона де Фуа, герцога Немурского.

В панике, оглядываясь на кавалеристов врага, в строй терции Диего Кастильского, ввалился Эстебан Лопес, продолжая прижимать к груди знамя терции Бадахоса.

– Отходить! Отходить! – закричал Альваро, понимая, что это практически невозможно.

Французская кавалерия, шла прямо среди испанских солдат, рубя их нещадно!

Всё же, желая в отчаянном порыве спасти хоть немногих уцелевших, Альваро приказал:

– Поднять пики! Впустите их!

Подчиняясь приказу, пикинёры расступились, но вслед за их товарищами, в строй терции влетела и французская кавалерия. И завертелась, ужасная рукопашная схватка!

Отец Альваро, не беря в руки оружия, прижимал к груди распятие, шепча молитвы.

Спасла терцию Диего Кастильского от полного разгрома, подоспевшая кавалерия Фабрицио Колонны и его брата Просперо, кондотьеров на службе папы римского Юлия II.

Но и эта безумная атака, ничего не решила. Раненным был пленён Фабрицио Колонна, французы, разгромив терцию Бадахос, утащили в плен и прославленного генерала Педро де Наварра.

Сокрушив кавалерию врага, строй терции Диего Кастильского снова сомкнулся. Но вражеские конники, не в состоянии пробить её, стали гарцевать и кружиться рядом, арбалетными выстрелами и бросками копий, тревожа солдат Испании.

А рядом с терцией Диего Кастильского, плечом к плечу с ней, стояла и ещё одна уцелевшая и непобеждённая – Неаполитанская терция Святого Януария.

И надо было что-то делать. Путь на север им преграждала подходившая французская пехота, и оставалось только одно – двум оставшимся испанским терциям, повернуть назад и отступать.

Сложный манёвр, развернуть громоздкую терцию, особенно для молодого, ещё не слишком умелого командира. Но терция Диего Кастильского, отлично справилась с этим! Конечно, здесь сказалась сноровка и опыт 9 ветеранских рот, составляющих её основу, но была и немалая заслуга, самого падре Альваро.

Командующий французской армией герцог Немурский Гастон де Фуа, не хотел, чтобы хоть часть испанского войска, избежала разгрома! И он, в свои 22 года, уже до этого снявший осаду с Болоньи, разбивший войско Венецианской республики под Вероной, штурмом взявший Брешию, молодой, безрассудный и горячий, всего с двумя десятками рыцарей, кинулся на монолитный, мерно ступающий строй двух терций.

Он рухнул, с двумя пулями и арбалетным болтом в груди, так и не сумев добраться до них.

Вместе с ним погиб и Жак д'Алегр, сеньор Виверо. А годом раньше, погиб его младший брат Жан д'Алегр, сеньор Сен-Дьери.

И старый Ив II де Турзель, барон д'Алегр, лишившийся всех своих сыновей, в горе своём, закричал:

– Я за вами, дети мои!

И тоже пал, пробитый пиками.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

– Орлы! Молодцы! Герои! – приветствовал у небольшого городка Чезене две уцелевшие терции, командующий испанскими войсками в Италии, вице-король Неаполя, герцог Сома и граф Оливето, Рамон Фолк де Кардона-и-Англесола, сбежавший с поля боя ещё в самом начале сражения.

Битва при Равенне,[5] в большей мере была проиграна по его вине, но Рамону де Кардону, было плевать на это, клал он и на то, что думают про него другие. Он был знатен и богат, поговаривали, что он является незаконнорождённым сыном короля Фердинанда II Арагонского – фактического правителя всей Испании, и всех её владений за её пределами.

Тепло и радушно, почти как равного, поприветствовал де Кардона командира Неаполитанской терции, и, не видя командира терции Диего Кастильского, закричал:

– А где же, храбрейший из храбрых, капитан Герреро Санчес Праскуадо?

Из строя ему ответил дерзкий голос сержанта Гарсии:

– Кончился, когда мы отступали сюда.

– Мир его праху, он был отважным воином! Но где же тогда, мужественный лейтенант Ниньо Алварес?

– Ха, вон лекари над ним колдуют, хотят руку отнять, в которую жахнула пуля.

– Хм. А где же тогда лейтенант Агильяр?

– Остался без головы! Ему её снесло ядро!

– Хм. Так, а кто же тогда командовал терцией? Кто вывел вас из окружения?

Смолк даже норовистый Гарсиа, и возникшая неловкая пауза, необычайно удивила де Кардона. Смущение среди этих храбрецов, геройски вышедших из битвы, спасших знамя терции Бадахос? Невероятно!

– Гм… Дело в том… что в самый тяжёлый момент битвы… нами стал командовать… наш капеллан…

– Капелла-а-а-а-н? – протяжно воскликнул, ещё более удивлённый Рамон де Кардона. – Капеллан? – повторил он, думая, что ослышался.

– Да, наш капеллан падре Альваро! – уже с гневом, уязвлённые тем, что командующий мог их упрекнуть в нерешительности и растерянности в битве, воскликнули десятки глоток старых ветеранов.

– Я хочу засвидетельствовать, – хрипя, шатаясь от боли и потери крови, сказал подошедший лейтенант Ниньо Алварес де Перейра-Карвахаль, – что действовал наш падре Альваро, геройски! Если бы не он, то терция бы… погибла! – и, потеряв последние силы, лейтенант рухнул на руки слуг и лекарей.

– А ну-ка, – уже заинтригованный, воскликнул Рамон де Кардона, – покажите-ка мне этого своего капеллана!

Солдаты расступились, являя пред взор командующего, падре Альваро.

Молодой, с покрытыми пылью, коротко, по-солдатски остриженными волосами, с выбритой на макушке тонзурой. Пытливые, чуть прищуренные глаза. Лицо всё в грязи и пороховой копоти. Старая, изношенная ряса, на ногах простые сандалии. И цепи, две железные цепи, крест на крест пересекавшие ему грудь и спину.

– Твоё имя?! – властно воскликнул де Кардона.

– Падре Альваро, – находясь немного не в себе, отважный в битве, а сейчас смутившийся, пробормотал он.