Если ты хочешь…

Если ты хочешь, я поверну время вспять.

Заставлю солнце светить ночью.

И не спорь, не кричи: «Ты опять?»

Я сделаю, и точка!

Склею осколки надежды,

Прогоню сомнения.

Я скажу тебе «Прости»

Лишь бы ты поверила…

Если ты хочешь – я починю разрушенный мост,

Соберу обломки нашего прошлого,

И не спорь, не кричи: «Невозможно!»,

Я сделаю, и точка!

Если ты хочешь – я сделаю все для тебя…

И плевать мне на всякие «если»…

Пролог.

Константин.

– Товарищ майор, к вам посетитель, – голос стажера Вакуленко в динамике детонирует в голове приступом острой боли.

Морщусь, вперившись ненавидящим взглядом в трубку и гневно плююсь:

– Ты время видел, Вакуленко? Шли их всех на… Сам знаешь куда!

Прошло всего два часа после завершения спецоперации. Ничего особенного – захват подозреваемых, стрельба, крики и звук бьющегося стекла, скрежет металла… Обычная рабочая рутина. Нет, вру, не обычная – захват проворовавшегося генерала Завьялова – из ряда вон выходящее событие! Набрасываю на плечи куртку, поднимаюсь с места и придирчиво оглядываю кабинет. Место силы, не иначе – усмехаюсь, захлопывая створку старенького шкафа. Застегиваю молнию куртки и медленно направляюсь к дверям.

Сейчас бы сбросить одежду, принять душ… и напиться. Смыть накопившееся за день напряжение и зудящие мысли об этой, о…

– Девушка, туда нельзя! Я же сказал, рабочий день закончился! – за дверью слышатся шаги и звуки борьбы.

– Я не уйду, пока не поговорю с ним!

Дверь с грохотом распахивается, открывая взгляду ту, кого ненавижу всей душой. И кого, честно признаться, ждал увидеть – Весну Завьялову…

– Здравствуй, Костя, – хрипло произносит она и закашливается. Сгибается пополам, судорожно перехватывая горло тонкими пальцами. Подавив приступ, Весна приосанивается и вскидывает подбородок. Бледная, как небо за окном и тонкая, как плачущая ива. Жалкая. Да-а, знатно ее жизнь потрепала. Черт, я даже расслабляюсь. Вальяжно прохаживаюсь к столу, запустив руки в карманы брюк. Весна так и стоит возле дверей – поникшая, какая-то… чумная. Длинная шоколадная прядь прилипла к ее взмокшему лбу. Она нервно взмахивает рукой и с нескрываемым остервенением ее поправляет. За нами наблюдает ошалевший Вакуленко – его небольшие карие глазки шустро перемещаются с меня на Весну. И обратно.

– Отставить, стажер! Закройте дверь.

Дверь с шумом клацает, отрезая воздух. В кабинете становится так душно и пыльно, что впору задохнуться.

– Здравствуй, Костя, – повторяет она.

– Весна, чего ты хочешь? Ты же не поздороваться зашла? – дергаю молнией куртки и спускаю ее с плеч.

– Я прошу тебя… – выпаливает она. Слова звучат так, словно царапают ее горло – вымученно, надломлено. Понимаю – после всего, что было, просить меня об одолжении – непосильный труд. – Помоги папе. Поверь, он ни в чем не виноват! Его подставили. Кто-то проник к секретным данным и слил их…

– Прекрати, Весна! – рычу я. Черт, она, видимо, полная дура! Материал год собирали, пасли генерала Завьялова, как кисейную барышню. Кто там только не участвовал в разработке! Наша контора – завершающее звено, не более. Чего она от меня-то хочет?

– Помоги. Я на все готова, Костя… – скулит она. Делает шаг навстречу, обдавая странным запахом – смесью лекарств, хлорки и моющих средств.

– На все, Весна? Даже не спросишь, что я попрошу? Денег-то хватит? Или смелости? – произношу, глядя в ее глаза. Сам не знаю, что хочу в них увидеть – мелькнувшее возмущение, презрение или, быть может, отчаяние? Не знаю – сейчас в них только странный блеск – лихорадочный, я бы сказал, больной.

– Все, что захочешь. Денег у меня, правда, нет… Только я… – Весна всплескивает руками, а затем медленно их опускает.

– Так иди полы мой, раз нет! Или для такой, как ты, работа поломойки не катит?

– Отчего же? Я мою полы, только подъездов много, а я… одна. – Парирует она и… прячет руки за спину. Странно, я ведь не попал в цель? Или, правда, моет? Нутро обдает странной тошнотворной волной – обида, будь она неладна. А еще боль, проснувшаяся и впившаяся в сердце зубами, как пиранья.

– Тогда остается натура. Только так. – Прозвучавшая из моих уст реплика вызывает на лице Весны любопытство. И… надежду, мать ее. Она заправляет за ухо слипшуюся, похожую на сосульку прядь, и подходит ко мне. За время нашего разговора я успел расположиться в кожаном потрескавшемся кресле и сейчас смотрю на нее снизу вверх: потертые джинсы, простенькие балетки, мешковатый свитер с вытянутыми локтями. Значит, так она пришла просить меня? Или это один из способов показать, как я ей противен? Наверняка к майору Кожину она бы нарядилась как следует: сделала макияж, причесалась, надела туфли на каблуках и юбку покороче. А ко мне можно и так заявиться?

– Я готова. – Хрипит она и опускается на колени. Подтягивает мои бедра к себе, вцепившись тонкими крючковатыми пальцами в брюки.

В ноздри вмиг ударяет смесь больничных запахов, дорожной пыли и, пожалуй, совсем немного аромата Весны… Тот самый, что мучил меня много лет. И который, справедливо, срабатывает триггером.

– Что ты возомнила о себе? – отталкиваю Весну от себя. – Ты на себя посмотри? Приперлась, как… – прикусываю язык, столкнувшись с ее взглядом. Распахнутым, несчастным до чертиков, опустошенным. Ей все равно, без слов понимаю я. Все равно, что я о ней думаю, все равно, что попрошу у нее. Она бы и сейчас все для меня сделала – удовлетворила по полной, не останови я ее. Как и майора Кожина, будь он на моем месте.

– Так что, поможешь? Повторю, я готова. И мне плевать, что ты обо мне думаешь. Можешь оскорблять сколько хочешь.

– Вот визитка. – Цепляю невзрачный прямоугольник со стола и протягиваю ей. – Не думай, что я позволю тебе схалтурить. Ну… или прикасаться ко мне в таком виде. В самом-то деле, такая как ты могла бы и маникюр сделать. Я уж не говорю о макияже и прическе. Или ты думала, я поведусь на все это безобразие? – сосредоточивая во взгляде все презрение, на какое способен, произношу я.

– Я помню, Костя, ты же меня шлюхой считаешь. – Обрывает она, пряча визитку в заднем кармане.

– Ты такая и есть, так что будь добра выглядеть соответственно и как следует попросить меня… скажем в шесть вечера.

Глава 1.

Весна.

Не знаю, чем обладает Константин Духин – наверное, умением облекать эмоции во что-то материальное, но меня почти выдавливает из его кабинета. Не понимаю, как я оказываюсь в темном коридоре, пропахшим сигаретным дымом и пылью. Кожа до сих пор покалывает от невидимых искр его ненавидящего взгляда, а нутро… Оно скручивается от очередного приступа кашля. Черт, вот зачем я пришла к нему? Еще и больная? Спешно выхожу на улицу, огибаю здание и… даю себе волю. Кашляю от души – так, что болят легкие… Права была Надежда Петровна, загнала я себя. Кстати, надо ей позвонить. Отираю разгоряченное лицо и набираю телефонный номер дрожащими пальцами.

– Медико-социальный центр паллиативной медицины «Надежда», – звучит на том конце провода.

– Тетя Наденька, – хриплю, чувствуя, как по телу молниеносно распространяется жар. Еще и температура поднялась…

– Вёсенка, милая, что-то случилось? Ты же придешь? Михална без тебя гулять отказывается.

Ну вот как не прийти? А звонила ведь отпроситься…

– Приду. Чаем горячим напоете? Что-то я разболелась.

– Приходи, детка. Я терапевта нашего Степана Федоровича попрошу тебя послушать. Говорила тебе – вовремя лечиться надо, таблеточки принимать, а ты… Все на ногах, детка, переносишь. Разве можно так? Приходи…

Несколько лет назад ноги привели меня – инструктора по фитнесу – в хоспис. Наверное, мне так хотелось быть нужной… Чувствовать себя живой, испытывать что-то другое, светлое и доброе, а не те чувства, что остались после Кости… Зачем он вернулся? Я ведь только стала его забывать… И снится он перестал совсем недавно, хотя вру – до сих пор снится… Я начала оживать, расцветать, как робкий подснежник, а потом…

В общем, мы гуляли с подругой по торговому центру, и я увидела его. За окном падал мягкий ноябрьский снег. Костя стряхнул снежинки с плеч и помог спутнице снять пальто. Улыбался и бережно тянул дурацкий шарфик с ее шеи. Наверное, жена… Миниатюрная блондинка в теле – полная противоположность мне. Они сели в центре зала, а я трусливо пристроилась возле окна – для лучшего обзора. Танька отговаривала меня… Призывала успокоиться и «перестать преследовать мерзавца, растоптавшего мое сердце», но я осталась непреклонной – так и сидела, не сводя с него глаз.

У нашего Алешки такие же орехово-карие глаза и волосы русые и вьющиеся. Стоп! Я ведь не собиралась рассказывать о сыне? Костя не стал меня слушать тогда, так какой в этом смысл сейчас, спустя столько лет? Мне нет места в жизни этого лощеного карьериста… И встреча эта, его широкая улыбка, адресованная другой – лезвием по коже. Но боль такая сладкая… Тупая, ноющая, забирающая дыхание, но, черт возьми, сладкая!

– Весна, давай уйдем? Он… обвинил тебя черт знает в чем, не дал объясниться, а ты… – Танюшка ласково гладила мои пальцы и смотрела полным щенячьей верности взглядом. – У тебя давно другая жизнь – сын, Илья еще за тобой ухаживает, и вообще…

– Он вернулся, чтобы посадить моего папу, Танюш. – Сухо бросила я, монотонно помешивая ложечкой капучино.

– С чего ты взяла?

– Управление ждет нового начальника. Папа узнал от сослуживца. Я уверена – это Костя. Иначе, для чего он вернулся? Соскучился по нашему городишке? – кисло улыбнулась. Таня права – пора уходить. Не хватало, чтобы Костя меня заметил и надумал себе всякого.

Я тогда не ошиблась. Майор Духин возглавил отдел ФСБ, занимающийся преступлениями чиновников и должностных лиц. Больше полугода они «разрабатывали» папу, хотя он… ни в чем не был виноват. Я уверена в этом на все сто! И пусть майор Духин засунет свои улики в одно место! Больше мы не встречались… Мне иногда даже обидно становилось, живем в одном городе, ходим в одни магазины. Наверное, оно и лучшему было… Моя жизнь возвращалась в прежнее русло – дом, работа, сынок, Илья, опять же…

Воспоминания обрушиваются на меня, как лавина. Прошлое, настоящее, мой унизительный визит в его кабинет… Вот зачем я пришла? «В таком виде», как он справедливо заметил? Вид ему мой не понравился? А ты помой полы и судна за больными хосписа, я на твои, Костенька, руки посмотрю! Еще и встречу назначил… Черт. Неужели, мне придется делать то, на что он намекнул? Как он может? Женатый человек, перспективный начальник… Но, ради папы я и на это пойду – Костя может не сомневаться! Он еще добавки просить будет, мерзавец!

Бреду к остановке и валюсь на лавочку – совсем мне худо… В груди булькает горячее дыхание, волосы липнут к пылающему и влажному от испарины лбу. Ненавижу… Некрасивая я для него, жалкая, без маникюра… И смотрел на меня, как на грязь под ногтями. Оттолкнул брезгливо, а потом все же позвал… Ненавижу. Правильно я сыну говорю, что его папа умер… Он умер для меня – козел этот…

– На-адежда… Петровна, я на лавочке сижу, возле Комитетского проспекта. Я… плохо мне очень. – Кашляю и хриплю в динамик.

– Вёся, деточка. Ладно… Клавдия Михална расстроится, но… Выздоравливай.

Сбрасываю звонок и откидываюсь на металлические холодные прутья остановки. Вынимаю из сумочки платок и отираю влажный лоб. Домой… Успеть бы доехать без приключений. Приосаниваюсь, завидев ползущий переполненный автобус. Поднимаюсь, цепляясь за каркас напряженными пальцами, делаю два шага и… падаю на землю.

Глава 2.

Весна.

– Тише, тише, женщина.

Разлепляю веки, но вижу лишь размытую, словно акварельный рисунок картинку. Мужское лицо, седые волосы, очки… Кислородная маска с влажным, направленным прямо в нос воздухом. Где я, черт возьми? Еще и потряхивает знатно. Дрожу так, будто сквозь тело проводят огромной силы электрический разряд.

– Где… я. – Ерзаю, стремясь избавиться от ощущения липнущей к телу одежды.

– Вам плохо стало. Прохожие на остановке вызвали «скорую». Вы меня видите? Можете назвать свое имя?

– Весна.

– Да, на улице май. Тепло, солнечно, пахнет яблочной смолой и нарциссами, – снисходительно улыбается он. – А зовут-то вас как?

– Весна Валерьевна Завьялова. – Хрипло, почти по слогам отвечаю я. – Пас-порт в сумке. Я… мне дышать тяжело.

– Мы везем вас в дежурную больницу, Весна Валерьевна. У вас острая дыхательная недостаточность. Дышите спокойно, детка. – Чуть мягче произносит он. Выпускает из шприца струю и вкалывает мне какой-то препарат. – Дышите спокойно, сейчас мы вас довезем, врачи помогут… Запустили вы себя, загнали… Нельзя так, деточка…

Голос врача убаюкивает, веки тяжелеют, над головой кружится карусель из обрывочных кадров: качающиеся провода дефибриллятора, седая голова врача, серый потолок…

А потом я словно проваливаюсь в прошлое. Падаю в колодец похожих чувств, переживаемых мной давно, почти девять лет назад… То же головокружение, тяжелые веки и ощущение замурованного в голову колокола.

Мамуля, царствие ей небесное, попросила меня съездить на дачу. Погода стояла непривычно жаркая для июня. В небе неторопливо плыли воздушные, как взбитое суфле облака, на зеленых ветвях наливались яблоки, вовсю цвели ирисы и лилии, и я… цвела, как роза. Молодая, здоровая и любимая, не то что теперь…

Костик уехал на сборы, и я охотно согласилась помочь матери – все лучше, чем томиться в душном городе.

Дорога в Ольховку занимала примерно час. Я купила билет на электричку, бутылку ароматного кваса и села в вагон возле окна. Меня еще тогда не покидало странное предчувствие – за мной следили. Прожигали в спине дыру пронзительным, злым взглядом… Я не знала, как себя вести в этой ситуации. Звонить папе или Косте? А что бы я сказала? Поделилась с близкими пустыми подозрениями? В общем, я попыталась отвлечься и достала из рюкзака книгу. Время за чтением пролетело незаметно. Я вышла на перрон, опасливо озираясь, но, как и того следовало ожидать, преследователя не обнаружила…

Помню, как Костя мне писал… Я довольно улыбалась, читая его милые пошлости. Откладывала тяпку и отирала взмокший лоб садовыми перчатками.

«Вёсенка моя любимая, я так скучаю. Приеду и съем тебя. Мне кажется, твой папа специально делает так, чтобы меня отправили подальше».

«Не выдумывай, Котик! Он тебя полюбит, вот увидишь!»

«Так хочу бросить все и приехать к тебе. На даче никого нет?»

«Опять ты о своем? Пошляк!»

Я отвечала любимому, отвлекаясь от работы – полола землю вокруг молодых деревьев, белила стволы, подрезала ветки кустарников. В точности исполняла наказ мамы. К тому времени ее здоровье пошатнулось окончательно – тяжелые приступы бронхиальной астмы случались почти каждый день, их провоцировали любые запахи и волнения. Закончив работу, я вернулась в дом. Сварила картошку, выудила из рюкзака недопитую бутылку кваса.

Очнулась я на закате… Вскочила с постели, а потом снова упала на подушку, сжимая виски. Невыносимая боль выдавливала глаза, а предметы двигались, как живые. Мне было плохо… С трудом поднявшись, я оглядела комнату шальным, как будто пьяным взглядом. В домике царила тишина, пели птицы, а ситцевые занавески слегка подрагивали от ветерка. Прищурилась, завидев свои вещи на кресле: футболка, шорты, лифчик… Из одежды на мне оставались только трусики. Но я не помнила, как раздевалась… Несколько часов стерлись из моей памяти, словно ластиком. И эти несколько часов навсегда изменили мою жизнь.

Пошатываясь, я натянула одежду и побрела на кухню. Что произошло? Я ведь ничего не запечатлела в памяти… Она возвращалась обрывками. Размытыми кадрами, из которых я так и не смогла сложить картинку. На столе стояла тарелка с недоеденной вареной картошкой, а бутылка кваса пропала… Зато появился букет ландышей. Не помню, чтобы я рвала их… Я вообще ничего больше не помнила. Ничего… Иногда мне казалось, что я вижу лицо парня – красивое, молодое. Оно склонялось ко мне близко-близко. Парень что-то говорил, шептал, просил…

После этой поездки Костя обвинил меня в измене. Уехал навсегда. Смеялся, когда я пыталась все ему рассказать. Все, что помнила. У него были доказательства повесомей – так он говорил. Только какие доказательства, я так и не узнала…

– М-м-м… – пытаюсь пошевелиться, разбуженная светом фонарика, направленного прямо в глаза.

– Весна Валерьевна, вы в реанимации городской больницы. Я Андрей Иванович, ваш лечащий врач. Вы меня слышите?

– Д-да… Дышать… тяжело… А… Алеша.

– Алеша – ваш родственник?

– Сын, – с трудом выдавливая слова, хриплю я. – И он один дома. Он маленький.

– У вас есть близкие? Муж, родители? Кому мы можем сообщить?

– Костя… – тянусь слабой кистью в карман. Там будто огнем жжет его визитка.

Глава 3.

Константин.

Закат разливает в небе оранжево-розовые чернила, бессовестно чертит ими небо, а потом растворяет весеннюю синеву в своих красках. Отпускает солнце на покой, укладывает его спать, заботливо толкает под горку… Оно катится, как расплавленный докрасна диск и скрывается за горизонтом. И моя уверенность, что Весна придет, тает на глазах… Катится куда-то к черту… в прошлое, где мы были так счастливы. Я маюсь, меряя комнату шагами и жду… Поглядываю на неподвижный телефон на столе, чувствуя, как меня распирает злость. Прокатить меня решила? Оскорбилась? Не понравилось мое предложение? Давай же, Весна… Приди и попроси меня тебе помочь. Смотри на меня грустными, пустыми глазами, унижайся передо мной… Отрабатывай любезность Константина Духина – того, кого вы считали никем. А сейчас ты пришла… жалкая и тощая как щепка. Пришла, потому что от меня зависит свобода твоего папаши.

«Попроси меня хорошо, Весна. Для такой, как ты это проблема?»

«Нет, Костя, не проблема. Ты меня считаешь шлюхой, и я…»

«Ты такая и есть. Жду тебя в шесть»

«Напиши адрес»

Пальцы против воли складываются в кулаки, а забытая обида лезет сквозь истлевшую броню самоконтроля. Гребаного самообладания. Ненавижу… Ненавижу ее всей душой. Зачем я только предложил ей это? Хотел унизить, вывалять в грязи, утопить ее в той боли, в которой живу сам, увидеть слезы в чистых, как весеннее небо глазах… Так тебе, Весна Завьялова! Ты шлюха, предательница… И, да, судя по всему, тебе все равно, кого ублажать: за свободу генерала Завьялова ты и не на такое пойдешь. Я мечусь по комнате, как дикий зверь, не сразу замечая, что звонит телефон. Надо же, Весна собственной персоной! Какое оправдание ты придумаешь? И, почему, черт возьми, униженным чувствую себя я?!

– Да.

– Добрый вечер, – звучит на том конце провода незнакомый мужской голос.

– Простите, вы…

– Весна Валерьевна сжимала в руках записку с вашим номером телефона. Мы не знаем, куда еще можно позвонить? Я врач городской больницы. Меня зовут Андрей Иванович.

– А где Весна? – не своим голосом спрашиваю я. По спине ледяными мурашками прокатывается дурное предчувствие.

– Она в реанимации.

– Как? Я видел ее утром. «Бледную, жалкую, чуть живую… Готовую на все. Просящую меня»

– У нее пневмония. А еще налицо признаки сильнейшего переутомления. Очевидно, она мало спит и много работает. Мы поместили ее в реанимацию. Если у нее есть родственники, может, вы поможете нам их найти?

– Да… – хриплю я, опадая на стул.

– И как теперь поступить с ее сыном? За мальчиком некому присмотреть.

– За мальчиком? – переспрашиваю тупо. У Весны есть сын? Значит, и папаша имеется. – А вы не пробовали связаться с его отцом?

– Хм… Простите, у нас нет его номера. Так вы поможете?

Черт! Врач сопит в трубку, напряженно ожидая ответа. Кажется, проходит вечность, пока я принимаю решение. А оно мне надо? Лезть в прошлое, ворошить старую, прикрытую надежным слоем времени боль. К тому же завтра Маша возвращается от родителей. Жена. Но она же тоже человек – Весна… Хоть и подлая предательница.

– Хорошо, я сейчас приеду. Ей что-то нужно? – усилием воли придаю голосу твердость.

– У нее нет ничего. «Скорая» подобрала Завьялову, лежащую на автобусной остановке.

Когда-то давно я желал ей наказания. Искренне хотел, чтобы жизнь с ней поквиталась. Представлял, как она однажды придет и станет меня о чем-то просить. А я гордо откажу. Глупость, ребячество – теперь я это знаю точно. Она наказала меня сегодня куда больше – равнодушием и готовностью пойти на низость ради отца. И я наказал себя – своим предложением. И как Весна смотрела – как на червяка, недостойного ее внимания. А теперь она лежит на больничной койке – слабая и раздавленная горем и работой, а я… Тебе хорошо от этого, майор Духин? Классно? Полегчало на сердце? Ты себя счастливым почувствовал? Или надо, чтобы Весна умерла? Тогда твоя душенька успокоится?

Закрываю квартиру и, погруженный в мысли, бреду к машине. Что там больному требуется? Посуда, средства гигиены, чистая одежда… Заезжаю в «Ленту» и выбираю все необходимое. Полотенца, трусы, резиновые тапочки, шампунь с зубной щеткой… Подхожу к отделу с женским трикотажем и рассматриваю висящие на вешалках ночные сорочки. Весна похудела… Только глаза остались прежними – синие, с мелкими крапинками. Че-е-рт…

Выбираю ей парочку сорочек, халат и футболку, гружу пакеты в багажник и торопливо выруливаю на проспект Октября.

Сын… У Весны есть ребенок, за которым некому присмотреть. Развелась или… Может, ее муж в командировке или просто временно недоступен, так бывает. Интересно, за кого генерал Завьялов ее выдал? Воспоминания острым лезвием поддевают застарелые раны, окунаюсь в прошлое с головой, ныряю в его ледяной колодец, осязая, как становится зябко. Он не любил меня – злобный старик Валерий Завьялов. Цены не мог сложить своей красавице дочери, а претендентов на ее руку перебирал как перчатки. И я, ожидаемо, не подходил на роль зятя. Меня воспитывала мать, а отец был пьяницей и бывшим уголовником… Отличником учебы я тоже не был. Он не понимал меня – старый генерал. Ему-то жизнь дарила блага на блюдечке… А я с детства привык выгрызать у жизни лучшее, как дикий волчонок. Работал и учился. Неплохо, кстати, учился – в институте мне прочили блестящую юридическую карьеру. И я любил его дочь… Любил Весну до безумия. На все был готов ради нее пойти.

Крепче сжимаю руль и выезжаю на больничную парковку. Беру пакеты с покупками в руки и поднимаюсь на второй этаж, следуя указателям. «Отделение реанимации и интенсивной терапии». И где-то там лежит она… Вместо моей квартиры, куда могла прийти, чтобы «хорошо попросить». Сглатываю, обуреваемый странным, непривычным чувством стыда. Постовая медсестра провожает меня в палату. Я только отдам ей вещи… Отдам, помогу связаться персоналу с мужем и… вновь навсегда уйду из ее жизни.

– Вы посидите с ней, пожалуйста. Температура высокая, бредит она… Андрей Иванович назначил успокоительное, но она никак не успокоится. Мечется, мокрая вся… Вы же можете посидеть? – испытующе смотрит медсестра. – Ох, еще надо родственников найти. Она все время про сыночка говорит и какого-то Костю… В телефоне нет контакта мужа.

– Костя – это я. – Выдавливаю хрипло. Надо же, мужа нет? А где наш муж? Объелся груш? Не выдержал, бедолага, жизни в генеральской семье?

Мы тихонько заходим в палату, пахнущую лекарствами и антисептиками. Весна спит. Веки ее подрагивают, на виске бьется голубая жилка. У нее веснушки на носу – когда-то я помнил, сколько их штук… Щеки гладкие, чистые, а сейчас запали. Волосы прилипли ко лбу. Без раздумий мочу марлевый тампон под струей воды в раковине и вытираю ее лоб от пота. Щеки, шею. По ее телу проносится волна болезненной дрожи. Лоб пылает. Накрываю Весну больничным одеялом, и в этот момент она медленно разлепляет глаза…

– Костя…

– Лежи, Весна. Тебе надо лечится. Выздоравливай, пожалуйста. – Неожиданно произношу я. И в моих словах столько искренности. На секунду становится так легко… Я не желаю ей смерти, и я… человек. А не пропащий.

– Костя… – повторяет она и зажмуривается. Отворачивается смущаясь. По ее щеке струится крупная слеза.

Глава 4.

Весна.

Размытые очертания палаты кружатся перед глазами, распадаются на фрагменты, а потом и вовсе тают… Сменяются другой, неожиданной картинкой. Странно, ведь он перестал мне сниться. Карие глаза, волнистые русые волосы, губы, шепчущие что-то нежное…

«Весна, выздоравливай. Тебе надо лечиться. Отдыхай, пожалуйста».

Он гладил меня по голове и утирал слезы со щек, а потом ушел. Видение истаяло в забрезжившем рассвете, сменившись безликими очертаниями палаты.