При подаче съедать полностью!

Валентин

Мне уже теперь сейчас совсем с трудом пишеться. Мне включили исправление ошибок в программе. Мне так, хоть будет: лучше? По крайней степени я смогу боле менее внятно сам написать пару строчек сам – пока мозг не совсем разрушился а пока пальцы помнят пальцы клавиатуры. Если ест ошибки? я не хочу что бы эти исправляли. Так будет честно.

Да вот что я хотел!? По этому все чаще сомневаюсь: виновата Инга? – что случилось – со мной? А я просто перестал быть писателем, а это были известность и деньги. Я вижу все факты говорят о ее непричастности ее к моим не удачам. Точней один факт, – самый главный: один факт – с гибели Инги я не писал не одну строчку, а хотя прошло пять лет уже. И раньше тоже. И все хуже! – и хуже. Жизненный путь он как координационная прямая – я на отметке минус пять я сейчас, а ноль это смерть Инге, а плюс пять эта точка нашего знакомства с Ингой с ней. Полная симметрия!

Все; Я не могу самом писать. Устал. Внимание совсем рассеялось. Мы задумали Автобиографию. Дальше буду просто говорить, а моя помощник которая из литературного клуба будет писать на диктофон, и будет литературно обрабатывать мои слова! Она хорошо делает это отлично. Молодая писательница! Считайте это я. Вот мы начинаем: – первая запись!»!.

Мне повезло с публикацией первого романа. Внушительный тираж, твердый переплет, очень продуманная обложка. Сейчас я расцениваю это как фантастическую удачу. А тогда особо и не задумывался. Мне исполнилось лишь двадцать пять, и я был под завязку набит идеями и сюжетами.

Дебют принес славу и довольно внушительную сумму денег. Однако, несмотря на успех, мне хватало здравого смысла понимать, что брать планку ниже теперь нельзя. Это равносильно самоубийству. От меня ждали большего, иначе я дал бы шанс менее удачливым собратьям по перу разодрать меня на клочки. Мнение о моей личности было основано частично на зависти, частично на легенде, возникшей еще до публикации первой книги.

Поговаривали, что я инсценировал ограбление Марты – моего издателя, чтобы потом якобы спасенная мной благодарная жертва подарила мне в качестве награды ключ от ворот писательского Олимпа. На самом деле все было не так.

Напротив книжного магазина «Литера», куда я периодически захаживал, располагалась автостоянка. Марта в тот день оставила там машину.

Я уносил от букиниста историю творчества Дали, весившую килограммов пять. Глупо мерить искусство физической массой, но я испытывал органическое удовольствие от ощущения веса фолианта. Видимо, я на время отключился от действительности, уйдя с головой в картины грезившего наяву Сальвадора. В реальность вогнал меня женский крик.

Стоянку от тротуара отделял длинный сетчатый забор, заканчивающийся воротами. От них прямо на меня бежал какой-то тип с ножом в руке. Другой рукой он сжимал яркую сумочку. И еж сразу понял бы: происходило классическое ограбление.

Бандит не счел меня угрозой, так как противоположный путь был совершенно пуст, а он бежал в мою сторону. То, что я сделал в следующий момент, стало неожиданностью для нас обоих. Я поймал взгляд, приказывающий убраться с дороги, и шагнул к сетке. В голове на мгновение возник образ теннисной ракетки, по касательной стремящейся к мячу. Меня словно дернули. Взмахнув фолиантом, я пригвоздил грабителя к асфальту. Не потеряй он сознание – вопил бы от боли, потому что я размазал ему нос по всей роже. Но меня в ту минуту заботила книга. К счастью, толстая обложка и переплет удар выдержали, на фолианте не осталось даже вмятины.

– Господи! Спасибо вам огромное!

Я обернулся. Ко мне подходила очень красивая женщина, натуральная Софи Лорен. Наклонившись, она попыталась вытянуть ремешок сумочки из руки грабителя.

– Поможете еще раз? – улыбнулась она, бросив на меня очаровательный, но не лишенный приказной настойчивости взгляд.

– Конечно. Подержите. – Я отдал ей книгу, присел на корточки и стал по одному разгибать пальцы бандита.

– Как вы думаете, он не… того? – я протянул ей сумочку.

– Бросьте, от этого не умирают, хотя приложили вы эту дрянь крепко. – Она выудила из кармашка пиджака легкий красный платочек и принялась тщательно вытирать ремешок.

– Я у вас в большом долгу, этот мерзавец, – она повела туфелькой в сторону лежащего, – мог лишить меня очень ценных вещей. Но на его пути встал настоящий мужчина.

Признаюсь, расхожая пошлость про «настоящего мужчину» мне тогда понравилась.

– Идемте, – она потянула меня за рукав.

– Куда?

– К машине. Я вас подвезу, вы же куда-то шли. Или уже забыли? Не деньги же вам совать за спасение моего имущества, – улыбалась моя новая знакомая.

Мы зашагали к стоянке.

– Вы искусствовед? – она посмотрела на книгу.

Я не знал, что сказать. Но, в сущности, чем я рисковал?

– Я писатель.

– Писатель? – Она остановилась. Взгляд ее серо-синих глаз был прохладным и проникновенным. – Вы не шутите?

– Я не шучу. А почему это вас так заинтересовало?

Женщина рассмеялась.

– А я – издатель. Забавная ситуация: писатель спасает издателя. – Она рассматривала мое растерянное лицо. – Бывает же такое. Но я вас не помню. С кем вы работаете?

«Это судьба» – подумалось мне.

– Я только начинаю, еще не было публикаций. Вы же понимаете, как это сложно…

– Стоп, – она подняла руку. – Пожалуй, подвозить я вас не буду, а вот завтра утром… – она задумалась на мгновенье, – в одиннадцать жду вас у себя. Принесете, что написали, и синопсисы, конечно. Посмотрим. Ничего не обещаю. Просто шанс.

Отработанным жестом она выудила из сумочки визитку.

– Меня зовут Марта. Держите. Итак, завтра в одиннадцать.

(Запись и литературная обработка Марии Кольцовой, студентки четвертого курса Литературного института им. А. М. Горького).

Марта

Мне нравится моя работа. Способность улавливать конъюнктуру литературного рынка сродни таланту биржевых маклеров. Всегда чувствовать, в какую сторону бежать.

В основном приходится иметь дело с книгами-однодневками – это основной источник нашего дохода. На одной серьезной литературе сегодня много не заработаешь, но раскрученные авторы прибыль приносят, конечно. А новички… Ну бывают исключения. Например, Валентин. Человек талантливый, быть может, даже слишком, и, конечно, со странностями. Вернее, с одной. Я думаю, это и было причиной того, что произошло.

Познакомились мы в весьма нестандартной ситуации: кто-то кого-то спасает. В общем, меня чуть не ограбила какая-то сволочь. Благодаря Валентину все закончилось хорошо.

Я рассказала эту историю знакомым. Очень скоро она разошлась в наших кругах большим тиражом и превратилась в мистификацию о хитроумном писателе, обманом сумевшем завоевать мое доверие. Мне было все равно. Валентину это тоже не вредило. За кулисами любого успеха есть маленькая темная каморка, где собран различный хлам, неудачники приписывают его выступающему на сцене. Только он-то не имеет к этому никакого отношения.

В тот памятный день нашего знакомства всю дорогу домой меня донимали сомнения: правильно ли я поступила, обнадежив человека, не имея на это никаких оснований? Такие жесты не в моем стиле. Как быть, когда на поверку его писанина окажется очередным барахлом? Литмусор издательство вынуждено разгребать каждый день. Но что поделаешь, такова наша политика: читаем все подряд, если синопсис, то есть кратенькое изложение, интересен.

Видимо, на мои нервы все-таки подействовало это чертово ограбление, потому что в добавок ко всему я не спросила его имя. «В конце концов, – решила я, – если он принесет ерунду – обижаться ему придется только на себя. А я дала своему спасителю серьезный шанс».

На следующий день ровно в одиннадцать я сидела в кабинете на своем любимом маленьком диванчике. Напротив в кресле ерзал мой вчерашний знакомый. Увесистая пачка листов лежала передо мной на столике. Верхний лист покрывала надпись крупным шрифтом: «Приходящий в полночь».

«Для начала неплохо. Удачное название. Не оригинально, однако внимание привлекает» – мелькнула мысль.

У писателя было очень литературное имя – Валентин. Я тогда подумала: «Интересно, как зовут его друзья? Валя? Глупо. Вэл? Это по-американски. В нем нет ничего американского».

Судя по выражению лица, Валентин ждал немедленного вердикта. Мне стало смешно: неужели он всерьез считает, что я тут же брошусь читать?

Я опустила на пачку бумаги ладонь и сказала:

– Мы поступим так, Валентин.

Он выпрямился, словно подсудимый при вынесении приговора.

Я продолжила объяснять:

– Надеюсь, вы понимаете: сначала нужно посмотреть синопсис. Затем – все прочитать. Это единственное, что я могу вам сказать, пока. Не хочу вас обнадеживать или разочаровывать, как говорится: полистаем – увидим.

Он кивнул. И все. Я испытала облегчение: автор не бросился уверять меня в своей необходимости миру.

Я пересела за рабочий стол. Попросила оставить координаты. Валентин продиктовал номер телефона и с усмешкой спросил:

– Догадываюсь: вы либо позвоните, либо нет?

Я внимательно посмотрела на него: отсутствием здравомыслия Валентин не страдал. Ответила:

– Вы очень проницательны. В нашем деле, по выражению древних римлян, или Цезарь, или ничего.

Он улыбнулся:

– На латыни это звучит красивее.

Я прочитала роман. Эта вещь заставила меня натурально заскулить от осознания того, что совершенно случайно я открыла великолепного писателя с большой заявкой на будущее. Читатель гарантировался, и доход нашему издательству – тоже.

Название удачно соответствовало содержанию, однако то был не роман ужасов, а скорее иронический детектив. Писателей этого жанра в русскоязычном сегменте практически нет. Макулатурщики не в счет. Но книгу делало шедевром совсем другое. Главное – Валентину удалось сбалансировать на гранях серьезной литературы и коммерческого чтива. Роман воспринимался в нескольких ракурсах: массовый читатель узрел бы только захватывающую историю с погонями, сексом и криминалом; а расхожий сюжет служил лишь метафорой, за которой пряталось истинное слово маэстро.

Взрыв получился мощным. Мы постарались с рекламой. Хотя восторженные отзывы были немного охлаждены из-за молодости автора и его неизвестности до настоящего момента. Тираж разошелся тут же, и мы выпустили дополнительный. Валентин при нашей помощи подписал контракт с киностудией «АртХаус», которая вовремя сориентировалась в ситуации.

Мне пришлось подстраховаться: издательство приобрело исключительное право на публикацию его следующих десяти произведений. Планировалось запустить серию. Риск? Безусловно! Но в этом и заключена значительная доля успеха.

На презентации, по случаю открытия нового театра, уже не помню, какого именно, собрался весь пишущий бомонд. Валентин с бокалом вина стоял возле рояля. Был, как всегда, немного нервным, погруженным в себя. А я пыталась отделаться от не в меру навязчивой поэтессы, убеждавшей меня выпустить сборник ее стихов.

Слышу:

– Только в толпе можно быть по-настоящему одиноким!

Смотрю: а возле Валентина – Инга.

Леонид Громов сотрудничал с нашим издательством. Когда-то мне пришлось предложить ему заманчивые перспективы. Он легко согласился, хотя мог и покапризничать: Громова все читали, его книги переводились на семь языков, по трем романам датчане, поляки и немцы поставили прекрасные фильмы. У нас же его экранизировали постоянно. Больше двадцати лет «Леонид Громов» звучало как символ качества и значительности в литературе. Ходили слухи, будто его прочат в кандидаты на нобелевку.

Их с Ингой следовало назвать идеальной парой, хоть был он старше.

Привлекательная умная женщина, Инга любила шумные компании, светские рауты; наверное, это и не позволяло приклеить к ней ярлык «Жена такого-то».

Валентин ранее через меня на какой-то вечеринке познакомился с Леонидом, а также с Ириной, тоже писательницей и сестрой Инги. Но вот саму Ингу встретил тогда, на презентации театра, впервые. Если бы они знали заранее, чем все закончится, все равно ничего бы не изменилось. Это походило на рок. В тот день Валентин словно приклеился к роялю. И некая сила удерживала там Ингу.

Если не ошибаюсь, Инга вышла замуж за Леонида, когда ей исполнилось двадцать, и десять лет их брак оставался на редкость стабильным. Насколько можно судить со стороны. Никаких публичных скандалов, темных историй, провокаций. А ведь возле Инги постоянно кто-то крутился.

Часто в холодное время года Леонид улетал на Корсику, где у них имелся дом. Он не любил снег. Инга – наоборот: постоянно боялась растаять. Любимым ее курортом были Альпы. Она походила на шведку: натуральная яркая блондинка, очень ровный цвет чуть скуластого лица, прикрытого наполовину длинными волосами. В общем, интеллектуальная красавица. По-моему, разница в температурном режиме существования была единственным, в чем не могли совпасть Инга и Леонид.

Да, еще о той презентации театра. Громов появился к финалу, когда гости уже изрядно накачались шампанским. Прибыл прямиком с Корсики. Ажиотажа он не вызвал: все привыкли к его внезапным перемещениям. Кто-то пошутил о Фигаро, и Леонид первым поддержал шутку.

Когда Громов вошел, я заметила на лице Валентина досаду. Он в эту минуту живо обрисовывал жене Леонида сюжет будущей повести. Такая женщина, как Инга, могла запросто заниматься шпионажем: была способна вызвать на откровение даже монаха.

Леонид протянул руку и пошутил:

– Будьте осторожны, Валентин! Вы не знаете, но мы с Ингой обладаем телепатической способностью. Я могу прочитать ее мысли, а она – ваши.

Шутка оказалась катастрофической, но это выяснилось только впоследствии. А тогда… в общем, через несколько месяцев после той презентации Инга ушла к Валентину.

Несмотря на обстоятельства знакомства, с Валентином мы не стали друзьями. При встречах говорили только о работе. Я заметила в нем одну странность.

Валентин очень боялся потерять талант. Он расспрашивал меня о случаях, когда писатель перестает владеть словом. Я честно призналась: о таком не слышала! И все же Валентина продолжало угнетать какое-то предчувствие.

Однажды он позвонил мне среди ночи. Сказал, что Инга передала Леониду сюжет его новой книги. Грозился обвинить того в плагиате. В доказательство приводил только что выпущенный роман Леонида. Я уговаривала Валентина не делать этого. Он сильно навредил бы себе, ляпнув такую чушь публично.

Но, как ни парадоксально, Валентин смог перенести крах своей карьеры, а также смерть Инги. Что с ним сейчас – не знаю. Лишь для Леонида жизнь без любимой женщины стала ненужной. Он полетел в швейцарские Альпы, в гостиницу, где останавливалась Инга, снял тот же номер и ночью застрелился.

Ирина

Инга никогда не была легкомысленной. Да, шумные сборища. Да, куча знакомых. Ее постоянно кто-то явно или тайно добивался. Эти перелеты с места на место… В общем, настоящий Голливуд. Но у них с Леней не это было главным. За мишурой и суетой скрывалась подлинная любовь, они ее не афишировали.

Когда нам исполнилось тринадцать, я поклялась заботиться о сестре всю жизнь.

Случилось эта история сразу после нашего дня рождения.

Примерно в квартале от дома протекала большая речка. Она делила город на две части. Там иногда тонули, и чаще всего – дети. Нам категорически запрещалось купаться без взрослых. Наше воспитание проходило в строгости, и мы опасались доводить какие-либо сомнительные делишки до наказания. Не всегда получалось, конечно. Родители не были церберами, но влетало мне и сестренке порой крепко. Вот и тогда мы нарушили запрет.

От школы к дому ходил трамвай. В тот день, как обычно, мы стояли на задней площадке. Проверяли свои билетики. У меня правые и левые цифры почти сошлись. Билетик Инги оказался счастливым. Она достала из сумки ручку, расписалась на нем и сунула в пенал. Состроила мне рожицу. Я показала ей язык.

А потом в салоне запахло гарью. Появился едкий дым. Трамвай затормозил. Кондукторша объявила, что транспорт дальше не пойдет, и все вышли. Мы сначала тоже потянулись за пассажирами к ближайшей остановке, но Инга вдруг остановилась, дернула меня за рукав. Я проследила ее взгляд и поняла, о чем сестра подумала. Мы стояли на мосту, а под нами шумела река.

Я твердо заявила:

– Нет! Только не это. Ты же знаешь: нам потом влетит.

А Инга сложила умоляюще руки и говорит жалобно:

– Пожалуйста, ну, Ирочка, ну, давай!

Я и сама чувствовала сильное желание поплескаться. В наших сумках лежали купальники. Сегодня в расписании был бассейн, но Русалка заболела, и вместо плавания поставили геометрию. Жара давила ужасная, и весь класс дружно стонал от такой несправедливости.

Пока я раздумывала, Инга шагнула на дорожку, вниз, к пляжу. Обернулась. В тот момент она сильно напоминала Герасима, когда он шел топить Муму. Такой у нее был взгляд… словно ей вовсе не хотелось купаться, но что-то влекло ее. Я засмеялась и сказала об этом. Но потом почувствовала настроение сестренки. Мы всегда отлично понимали друг друга. И тогда я ощутила беспокойство. Мне уже расхотелось лезть в воду. Но я послушно, будто сомнамбула, шагала за сестрой, стараясь не поскользнутся на траве склона. Инга быстро спускалась по тропинке.

Из-за жары на реке было, наверное, полгорода. Мы могли провести в очереди у раздевалок целый час, однако повезло. Вижу: Инга уже машет рукой из кабинки. Та почему-то пустовала.

Мы закрылись в узкой клетушке, разделись и вытащили из сумок купальники. Я натягивала плавки и размышляла о том, что все считают нас очень красивыми. Инга уже в то время была сногсшибательной: длинные вьющиеся волосы – она постоянно пыталась их распрямить плойкой; высокая, из-за чего ей давали на пару лет больше. Ее грудь всегда опережала в росте мою, и мы частенько подтрунивали друг над дружкой по этому поводу, но так – по-доброму. Когда она надевала джинсы, узкие бедра выглядели одуряюще. Однако я не завидовала: мы были похожи, только я ниже, и волосы каштановые.

Пляж разбили в самом широком месте реки; говорят, течение здесь чувствовалось только к середине. Нам ни разу не удалось вырваться из под надзора взрослых, чтобы загрести подальше, хоть плавали мы хорошо. Всегда повторялось одно и то же: отплываем от берега чуточку – и тут же мама или папа кричат вернуться. А рядом люди плещутся и снисходительно посматривают на нас. Стыд и позор.

В этот раз мы, не сговариваясь, решили сплавать на противоположный берег. В школьном бассейне нам доводилось преодолевать похожее расстояние. Разве только течение; но, судя по ленивому движению мелкого сора на водной глади, мы должны были справиться.

Вода показалась ледяной, особенно мне. Мы осторожно окунулись, схватились за руки, и я глядела выпученными глазами на сестренку. А она хохотала. Рядом бесились дети, столько мути со дна подняли! В общем, когда меня перестало трясти, мы осторожно двинулись вперед.

Потом берег ушел вниз, мы расцепили руки и медленно поплыли. Держались рядом. Вокруг купалось много людей, и волноваться повода не было.

Вскоре мы почувствовали, как нас начинает сносить в сторону, и пришлось взять гораздо левее, чтобы не проплыть пляж на том берегу. Я взглянула на Ингу и ахнула: великолепные волосы сестры распустились и плыли за ней, как водоросли. А ведь перед водой мы тщательно скрутили кудри на макушках. Настроение начало портиться.

Инга отфыркалась и сказала:

– Черт с ними. Плыви, давай.

Мы уже двигались вдоль реки. Казалось: пляж застыл на месте. Я начала бояться: вдруг не хватит сил? Хороши мы будем, если заорем о помощи. А тут еще вспомнилось, с каким ощущением я стояла на мосту, и настроение упало окончательно.

Проклятый берег наконец пополз к нам, и течение постепенно слабело. Отдыхающих здесь собралось поменьше: земля – сплошная галька, не в пример той стороне, что мы оставили – с желтым крупным песком. Я старалась держать голову повыше, чтобы хоть мои волосы не намокли, и периодически нащупывала ногой дно, а оно словно провалилось. Вдруг по бедру что-то шаркнуло, я опустила ноги – и оказалась стоящей в воде чуть ли не по колено. Украдкой оглянулась: не видел ли кто, как я тут ползаю на животе.

Инга вылезла и рухнула на большой плоский камень. Я легла рядом. Отдышались.

Сестра повеселела. Сказала:

– Кажется, мы живы.

Потом принялась рассматривать мокрые пряди.

Я ответила:

– Назад пойдем по мостику. Хватит такого плавания.

Мои волосы чуточку намокли тоже. Я вытащила заколку и распустила их. Самые кончики мокрые – не беда. А вот с Ингой нужно было что-то срочно делать, мы не могли сидеть и ждать, пока она высохнет. Дома наверняка спросили бы: где мы пропадали так долго?

Сестренка услышала про мостик и скривилась.

– Ой, по деревянному? Но до него полкилометра, я не пойду босиком.

– А я не поплыву. Устала, – отрезала я.

Инга принялась уговаривать:

– Мы можем немного отдохнуть. Ну, давай, Ирочка, мы же сюда доплыли – и еще раз справимся.

Мне очень не хотелось снова лезть в реку, и дело не в усталости и мокрых волосах: с передышкой я могла решиться на обратное плавание. Просто такое ощущение было… словно там, в воде, пряталась большая акула, а мы играли в «Съешь – не съешь».

Следовало проявить твердость. Я толкнула булыжник, и он скатился в воду.

– Все, Инга, хватит! Ничего не случится, если походишь босиком. Пошли к мосту.

Я вскочила и потянула ее за руку. Она засмеялась, вырвалась и бросилась в воду.

Восторженно закричала:

– О-о! Хорошо-то как!

А потом начала дразнить:

– Эй, трусиха, можешь топать пешком, я все равно доберусь до берега раньше тебя!

Я очень разозлилась. Мало того, что ее опять понесло в воду, так она даже волосы не собрала!

Мне было всего тринадцать, а в таком возрасте не очень-то прислушиваешься к внутреннему голосу, тобой руководят эмоции.

Мне следовало удержать Ингу, по крайней мере, плыть с ней. Но вместо этого я топнула ногой, мысленно пожелала сестренке всех чертей и демонстративно направилась по каменистой дорожке к мостику, стараясь не наступать на острую гальку.

Примерно в пятистах метрах от пляжа по обе стороны речки – а она там сужалась и дугой заворачивала – начинался частный сектор. И прорва берез. Я доковыляла до деревянного мостика и очутилась в тишине. Вернее, звуки были, но только природные, а голоса пляжа – этот возбужденный радостный гомон словно и не существовал. Деревья полностью загораживали отдыхающих. Слышался лишь березовый шелест, и клокотала внизу вода. От этого шелеста и бульканья пошли мурашки по телу. А вокруг – ни души.

Я осторожно перешла узкий мостик. По песку идти было гораздо легче, и я прибавила шагу, старалась не обращать внимания на все эти дурацкие ощущения.

Мимо прошел парень, высокий, красивый. Я скосила глаза и успела заметить, как он повернул голову в мою сторону. С некоторых пор мы с Ингой стали ловить на себе такие взгляды. Нам это нравилось, хоть мы и фыркали друг перед дружкой. Настроение улучшилось, я даже начала напевать про себя что-то из школьного репертуара, вроде «Вместе весело шагать по просторам».

А потом услышала:

– Эй!

Я обернулась. Парень шел ко мне. Спросил:

– Это не ты пришла купаться с сестренкой, беленькой такой?

До меня, наверное, очень долго доходил смысл вопроса, потому что взгляд парня стал тревожным. Он махнул рукой к пляжу.

– Если это ты – то беги скорее. Кажется, твоя сестра утонула.

То, что я пережила, пока Инга лежала в реанимации, было для меня самым страшным наказанием. Я поклялась себе: если сестренка выживет, я стану для нее ангелом-хранителем. Ни одна беда не коснется ее, потому что я всегда буду рядом. Только бы она не умерла!

Каждый день я благодарила судьбу, что рядом с тем местом, где Инга пошла на дно, не рассчитав силы, нырнул профессиональный спортсмен, и что на пляже были машины, и что сестру быстро доставили в больницу, а там врачи сотворили настоящее чудо. Теперь я понимаю: это не было случайностью, просто Инге предстояло погибнуть по-другому.

Мне всю жизнь регулярно снится один кошмар: я бегаю по пляжу, вокруг люди, но никто не обращает на меня внимания. Инги нигде нет. Возле воды я вижу ее одежду: это не школьная форма, а джинсы и рубашка. Хватаю их. Внезапно слышу смех сестры и понимаю: Инга купается. Пятно ее светлых волос колышется в темно-серой воде. В реке лишь она; плавает недалеко, но у меня сильная тревога. Мне кажется: случится что-то страшное. Я машу ей рукой и умоляю выйти, но Инга стремится к середине реки, туда, где течение. Смеркается. Небо становится темным, и маленькое бледное солнце уходит за горизонт. Мелькает мокрый снег. Берег уже пуст. Оказывается: сейчас зима, а я в одном купальнике.