- -
- 100%
- +
– Я тебе уже много рассказывал, как мы с Анной моей Вильгельмовной в феврале этом в Иерусалим ездили. А всё равно, сколь ни рассказывай, словами не передать, чё я там испытал. Вот где, Вовка, намолено! Сколько там всех! И мы там, и армяне, и евреи, и греки. И эфиопы там… Откуда они там?! А они там – идут, чёрные такие, тоже паломники.
– Надо же…
– Говорю тебе. А главное, Вовка, на лицах у всех доброта и тишина восторженная. Такое, Вовка, благоговение и волнение в душе!
– Да-а…
– Стою я на плитах и понимаю… Нет, прямо ощущаю ступнями, что под плитами следы Его, земля, по которой Он ходил, камни, которые Ему в кожу впивались. И чувствую я их сильней, чем если бы своими ногами. Представляешь?! Чувствую, что был Он, что – правда всё.
– Уверовал?
– Дело не в этом. Не то что уверовал, а словно как увидел Его и точно понял, что был Он. А значит, получается – есть.
– И как ты это почувствовал? Со мной даже близко такого никогда не было.
– Как бы тебе это объяснить, – остановился, подбирая доходчивое объяснение, Сергей. – Вот ты чё почувствовал, когда тебе жена первый раз сказала, что беременна?
– О-о, это-то понятно чё… Это-о… даже не знаю, как сказать… Обрадовался сильно, – заулыбался очень понятному и дорогому Егоров.
– Вот, примерно так, – удовлетворённо хлопнул себя по колену своей медвежьей лапой Сыскин, видя, что угадал с объяснением. – Вчера ещё не было никого, а сегодня есть. Ты не видишь её, а она есть – новая жизнь. И у тебя к ней сразу восторг и любовь.
– Если так, то конечно. Это очень мне понятно. За это вообще выпить надо.
– Давай, давай, за это надо, – они выпили. – А ещё, Вовка, чуду я поразился: камень там помазания – плита такая мраморная, в трещинах вся, жёлто-серая такая. На неё Христа после казни положили. И ты знаешь чё… Из неё масло выделяется и выделяется, из каждой трещинки, из всей поверхности. Мироточит плита. Веришь – нет, люди ладонями масло всё сотрут, платками промокнут, а оно опять. Я же сантехник, я всю плиту обсмотрел – нету никаких трубок, ничего не подведено, я бы увидал. Чудо, ты понимаешь?! Прикасаешься к нему, и душа замирает.
– Тебе верю, ты бы увидал. Но как же оно тогда выделяется?
– Вот, Вовка, запало мне в душу это чудо, не отпускает. Так мне по фазе двинуло, что об нём теперь постоянно думаю. Заболел я им, понимаешь?! Хочу, чтобы у нас в деревне тоже чудо было.
– Да ты чё, Серёг?! Сравнил тоже, Иерусалим и мы – не-е. У нас и церкви-то никакой нет.
– Вот, Вовка, именно. А надо, чтобы была, – до конца раскрыл свою новую мечту Сергей, и Егоров понял, что в Иерусалиме его друга действительно сильно двинуло по фазе. – Пусть хоть маленькая совсем, часовенка, но у нас. Чтоб намолено в ней было, и чудо тоже. Вот тогда бы я покрестился. Может, не просто так мне снова утки снятся с картины моей ненарисованной? Зовут…
– Да-а… придумал ты…
– Ты крестик серебряный носишь?
– Серебряный.
– Не темнеет он у тебя?
– Да нет, вроде…
– Ну-ка, покажи… Вот, видишь, блестит, светлый… А мои почернели оба за месяц, меньше даже. Один сперва, потом другой… Эти-то, я тебе показывал, в Иерусалиме которые купил – паломника крест и наш, православный. А священник там говорил, что можно и некрещеному носить, если в Иерусалиме купил крестик. Выходит, нельзя, здесь надо покреститься, потом уж носить.
– Да может, от пота просто почернели. Кто его знает…
– Ты ж тоже потеешь, не деревянный. Нет, надо, надо…
Водку друзья допили, шашлык доели. Егоров на следующий день уехал в соседнюю деревню на свой калым – ставить крышу на гараж. А Сергей Сыскин следующим утром начал чудить.
– Извините, – сказал он, виновато пожимая плечами, приехавшему к нему из города заключать договор богатому клиенту, – не смогу я вам отопление сделать. Обстоятельства у меня непредвиденные.
– Как же так, Сергей Викторович?! – растерялся богатый клиент. – Мы же договаривались… Я же ждал…
– Очень у меня непредвиденные обстоятельства… Извините… Но вы не переживайте, я вам посоветую хорошего мастера. Сделает как надо…
И отказал. Не взялся. Занялся непонятно чем.
– Ты чё?! – цепко посмотрела на мужа жена Анна Вильгельмовна, показав лицо женщины, у которой только что на родной улице бесцеремонно вытащили любимый кошелёк, и она при этом как бы ещё видит спину убегающего вора. – С Егоровым недоперепили?! А спальня новая… а машина… а жить на что?!
– Ты же тоже в Иерусалиме была… Вот и не спрашивай больше, – коротко объяснил он. Потом от дальнейших объяснений отказался и продолжил гнуть совершенно не свойственную ему ранее линию.
– Надо же! Иерусалим ему виноват! – одновременно растерялась и рассердилась жена.
А сделал Сергей после отказа богатому клиенту именно вот что: ближе к обеду пересёк узкий проулок, отделяющий его дом от избёнки одинокой старушки Лазаревой, отворил хилую калитку и постучал в дверь. В ответ за дверью долго сохранялась тишина, потом по полу прошаркала мягкая обувь, звякнул снятый с петли крючок, и на Сыскина из чуть открывшегося проёма вопросительно глянули подслеповатые старушечьи глаза.
– Открой пошире-то, баб Вер. Здравствуй! – глянул навстречу Сергей. – Иль боишься чего?
– Чего мне бояться? – открыла шире дверь Вера Даниловна. – Не ждала никого, вот и думала: кто бы это ко мне мог? Теперь вижу.
– В дом-то пустишь? Разговор у меня к тебе не короткий.
– Пущу, чё же… Пойдём.
В единственной комнате, с окнами, когда-то румянившимися чистыми стёклами от каждой зари, а теперь потускневшими, уселись за круглый стол. Старый стол под локтями Сыскина издал такой протяжный скрип, что локти тут же были сняты.
– Баб Вер, а я к тебе с чудом.
– С чудом?! – не поняла, о чём речь, старушка Лазарева, не увидев ничего в руках гостя, и потому уточнила: – Где ж оно, твоё чудо?
– Вот тут и тут, – Сергей приложил ладонь сначала ко лбу, потом к сердцу.
– Уж больно мудрёно объясняешь. Проще-то можно?
– Ты город Иерусалим знаешь?
– А как же, как же его не знать? Ты из меня бестолковую-то не делай, мы в Бога-то веруем. Знаю, столица это Божья. И слыхала, ты с Анной своей нынче в нём был. Мне-то не судьба в нём побывать, а я бы побывала. Мало, видать, кто из наших людей в Иерусалиме бывает.
– Сейчас уже много. Паломники… едут чудо посмотреть.
– А-а. Ну, нам-то отсель не видать ни паломников, ни чуда.
– Так вот, баб Вер, я и хочу, чтобы у нас здесь хоть немного Иерусалима было. Чуда своего, понимаешь…
– Эк, хватил. А чё ж ты сможешь? Ты же – человек простой, а там – Бог.
– Смогу, баб Вер, смогу, если ты поможешь. Мне для этого угол твоего участка нужен, что к проулку. У меня-то, понимаешь, к проулку дом стоит, и с другой стороны – всякой всячины. А в сам проулок чудо не засунешь.
– Да чего ж ты сделать-то такое хочешь? Не пойму я. Чудо, чудо… объясни толком. Чудо-юдо…
– Часовню хочу поставить, баб Вер.
– Ох-ох, вон чего… Замахнулся ты, даже не представить, – покачала головой старушка. – Так поставь в центре где-нибудь, всем видней будет. Оно лучше, в центре-то…
– Не дотянется до центра чудодейство моё.
– Ну тебя! Опять загадками говоришь. Ладно, мужик ты, знаю, дельный, не болтаешь попусту, – ничего не поняв про чудо, но угадав в затее соседа что-то совершенно для них небывалое и очень хорошее, подошла к согласию баба Вера. – Ток это тебе не тяп-ляп – чё хочу, то ворочу. Тут и батюшки благословение надобно, и место освятили чтоб…
– Да потом, баб Вер, привезём попа, если надо. Мне щас поторопиться бы, до холодов сделать кой-чего. А потом-то – конечно, освятим это дело. Ну, позволишь?
– Ладно, перечить не буду тебе. Мне – не помеха, а у тебя, может, получится… Только, смотри, весной за благословением поезжай.
– Она пять на пять получится. И забор со стороны проулка весной уберу.
– Ох ты, размахнулся. Ну, согласилась уже, делай, делай, Бог тебе в помощь.
– Пойду тогда, начну, – представляя теперь всю последовательность действий, поднялся Сергей, – поторапливаться надо. Фундамент хорошо бы в этом году до холодов залить. Да и пол тоже… чтоб весной уже продолжить. А я ведь думал, баб Вер, ты пошлёшь меня куда подальше со всем моим чудом.
– Чего ж от чуда отказываться? Пущай будет. До Иерусалима мне уже не доехать, а тут ты своё, под боком, смастерить обещаешь. Поглядим, чего получится.
– Ты пока не рассказывай никому ничего, раньше времени-то.
– Не скажу.
В тот же день за забором начались работы.
– Ты чё, к Даниловне нанялся? – удивлялись происходящему заглянувшие туда прохожие. – А чё делаешь? У неё, поди, и денег-то нету. Чё ты тут заработаешь?
– А я за еду, – добродушно улыбался Сыскин. – Она говорит мне: «Кушай, Сергуня, мою горошницу. А за это в работниках у меня послужишь». Я и согласился.
– Ну-ну, – с недоверчивой ухмылкой удалялись прохожие.
Через пять дней в пустом углу на участке появилась траншея с опалубкой и арматурой. Подъехавший миксер, вытянув рукав, заполнил её бетоном.
– Ты чё, правда, что ли, к Даниловне нанялся? Дом ей новый строишь? Ей уже о душе надо думать, а она…, – не унимались односельчане.
– В таком доме о душе точно думать лучше, – загадочно отвечал Сергей.
– Ну да, ну да, – понимающе кивали любопытствующие, но сами, конечно, ничего не понимали. А если понимали, то каждый прикидывал что-нибудь на свой лад: «Нашёл у кого калымить» или «Магазин строит. Землю у бабки Лазаревой прикупил и строит. Наверняка».
Разные расползлись по деревне понимания. Только жена Сыскина, Анна Вильгельмовна, совсем ничего не понимала. Реально, мозг её уже осаждала фантастическая убеждённость: «Мужа похитили, а ей подсунули двойника». Тайком, сонного осмотрела его с головы до ног – всё на месте, никаких перемен. «Да что же в башке-то твоей такие перемены?!»
Когда от заработков выгодных отказываться стал, удивилась досадливо, но уверяла себя: «Скоро пройдёт. Надоело пахать, от усталости всё. С Егоровым перепил – заскок». Но душевно-умственное расстройство у мужа затянулось, и Анна Вильгельмовна перешла в режим недовольного ожидания – обиделась, отвернулась, замолчала и перестала готовить. Однако это не помогло. Ещё больше нахмурилась и продолжила молчать.
Но когда Сергей развёл на соседском участке стройку, а дома разломал пол в котельной и выкопал яму в свой рост, тут уж она встала на дыбы в защиту собственного хозяйства:
– Иди-ка ты, мил друг, знаешь куда! Будет он мне ещё дом ломать! Ты чё тут натворил?! Щас же верни всё в прежний вид и давай, проваливай вон, к бабке Лазаревой, раз тебе там теперь интересно строить.
– Потерпи, Ань, не ругайся, – попытался успокоить жену Сергей, – завтра всё восстановлю. Не заметишь даже.
– Опомнись уже, – чуть не заплакала Анна. – Об тебе уже люди чёрти чё говорят! Поди, послушай!
– А ты не слушай никого. Ты мне поверь, что всё хорошо будет, – убеждал жену Сыскин с таким видом, будто клялся в верности на всю жизнь. – Мне это очень надо.
– Чего надо?! Дураком выглядеть?! Да ну тебя…, – ушла, махнув рукой.
Сергей выкопал такую же яму в центре облитого фундаментом участка у Лазаревой и пробил своими особыми инструментами на глубине двух метров под проулком дыру в земле, от ямы к яме.
– Ой, мороз, мороз, – запел вдруг, просовывая в эту дыру две гибких трубы, – не морозь меня… Вот пустят нам газ в деревню в следующем году, а у меня уже готово всё.
Провозился ещё пару дней на участке Веры Даниловны с какими-то трубами. Потом засыпал ямы песком, пролил водой, проармировал и забетонировал. Пол был готов. На том осенние чудачества Сыскина закончились. Вернулся со своего калыма Егоров. Пришёл к другу.
– Ты, гляжу, правда, с часовней-то. Ага?
– Ага.
– Ты даёшь! Быстро как ты! Сколько сделал уже! Подождал бы меня, вместе бы…
– Да некогда было ждать.
– Чё, Серёг, посидим? Я пузырёк прикупил.
– Ой, Вовка, чё-т прям воротит меня от этого дела, не полезет. В другой раз. Лучше давай с чаем посидим.
Они расположились с чаем на веранде.
– Ты не болтай пока никому. Щас вот-вот уже зима подойдёт, а весной уж само всё откроется, как строить начну. И это, ты к тётке Любе своей съезди. Она в церкви там знает, наверное, батюшку. Оказывается, благословение на часовню надо и освятить всё.
– А-а, ну, съезжу, не вопрос.
Зима подошла. Замела новый фундамент, заморозила пронырливое людское любопытство – на какое-то время всем стало всё равно, что там строит Сыскин у старушки Лазаревой. Забылось до поры.
Сергей положил на пол в своей котельной новую плитку. Съездил на несколько небольших зимних калымов – в семейном бюджете добавилось денег. «Выздоравливает, – с радостью смотрела на это Анна Вильгельмовна, – наладится всё». А Сергей сдерживал назойливое нетерпение: «Скорей бы весна. Снег сойдёт, подсохнет, и…». Его несло.
Весна выдалась ранней. Солнце включилось на полную сразу, без раскачки. Настоявшимся в загустевшей листве теплом середина мая походили на середину лета. Именно в эти дни Сыскин убрал забор на углу участка Лазаревой, и оттаявшее после зимнего безразличия любопытство местных жителей снова уставилось на фундамент: «Ага! А чё дальше?»
А дальше из города пришли два «Камаза», загруженные газобетонными блоками. Сергей встретил их и показал, куда эти блоки сгрузить. Сразу собрался народ, как будто здесь пообещали раздать материальную помощь.
– А чё это тут, а?
Объяснение носило исключительный характер, ибо появилась Анна Вильгельмовна.
– Ты опять за своё?! – посмотрела на мужа уничтожающим взглядом, как капитан на рулевого, который только что прочно посадил на мель его корабль. – Мало начудил по осени?! Иерусалим решил тут построить?! А деньги на него из семьи тащить – ты меня спросил?!
– Ань, ты чё при всех-то? Пойдём домой, поговорим.
– Да говорили уж дома-то! Не действует, видать, на тебя. Может, люди тебе лучше объяснят, чё ты творишь!
Но, к дальнейшему расстройству Анны Вильгельмовны, мнение людей не показало тут же, что её Сыскин однозначно потерял нормальный ум. Одним из случайных прохожих оказался Александр Игонин.
– Привет, Серёг! Объясни, если не секрет, чё у тебя тут такое? А то разговоры всякие разные, а понять – ничё не поймёшь.
– Привет, Сань! Да нет секрета никакого. До времени просто болтать не хотел. Часовню я задумал здесь поставить. Ну, а потом покреститься в ней. Вот и всё.
– Ох ты… Слушай, так и я не крещёный. Сто раз собирался, да всё никак. А теперь… Мимо такого не пройти. Может, и я присоединюсь? Ты не против?
– Чё ж бы я против был? Присоединяйся, если есть в душе такое желание.
– Я же и говорю, очень даже есть. Вчера, конечно, и не думал, чтобы вот так, а ты сказал сейчас про часовню, и… Короче, я с тобой.
– Если так, вставай рядом.
– Серёг, а чё тут-то? – донеслось из толпы. – В центре-то лучше бы…
– Ну, так вот… приснилось мне так.
– А-а, понятно.
Откликнулась и встала рядом большая часть деревни – свой храм, своя часовенка на их земле. Даже заядлые атеисты, всегда считавшие бога чепухой, на этот раз почему-то почти промолчали.
Собрали люди на цемент, на облицовочный кирпич…
И старушке Лазаревой не пришлось напоминать Сергею о церковном благословении. Егоров Володька сдержал слово – через тётку свою Любу договорился со священником.
– Ты б видел, как в епархии там поудивлялись все затее твоей. Так их от удовольствия распёрло, что сразу собрались святить ехать. Обещались, приедут.
Батюшка приехал. С бородкой, роста среднего, лет сорока.
– Мужик как мужик, – придирчиво рассматривал приехавшего Сыскин, – только в рясе. И машина – не лучше моего «Ниссана», не ахти.
– И с жиру не лопается, нормальный, – добавил Егоров.
– Может, он какой-нибудь совсем младший у них?
– Не знаю я.
– Здравствуйте! – улыбчиво и с поклоном поздоровался с людьми священник.
– Здравствуйте, батюшка! – многоголосо ответила растущая толпа.
– Мир вам. А есть ли здесь человек, по чьему желанию часовенка у вас строиться началась?
– Так вот он, – подхватил под локоть Сергея Егоров, – вот он, Серёга наш Сыскин…
– Да ладно, чё ты, – остановил тот плечом друга, – хорош выпячиваться.
– А чё скрываться-то? Как есть…
– Позвольте поблагодарить вас, – подошёл и пожал руку Сыскину батюшка. – Редкое движение души. Вы, наверное, богаты и пожертвовали деньги на богоугодное строительство?
– Да я… – замялся Сергей.
– Он богатый?! – выступила вперёд Анна Вильгельмовна. – Это он богатый?! Да всё своим горбом, своими руками всё…
– Ладно тебе, Ань…
– Что же, тем ценнее деяние ваше. Примите благодарность епархии за труды во имя Господа нашего. А ещё хотелось узнать, какому святому посвящаете вы часовню?
– Так… я и не думал как-то, – растерянно пожал плечами Сыскин. – Увидел чудо в Иерусалиме, вот и у нас захотел, чтобы чудо… маленькое… наше…
– Может быть, тогда с именем Николая Святителя, Николая Чудотворца будет расти часовня ваша?
– Ну, пусть так… Пусть Николая Чудотворца.
Поблагодарив Сергея, священник начал каждение: понёс вокруг фундамента дымящееся кадило, громко проговаривая: «Христе Боже наш, в воню благоухания духовного, еже прием в пренебесный мысленный Твой жертвенник, возниспосли нам благодать пресвятаго Твоего Духа». Благовонный дым развеивался над бетоном, над торжественно притихшей толпой.
– Да вознесутся наши молитвы к престолу Божию, – обойдя и окурив фундамент и людей, убрал батюшка кадило в машину, а достал высокую, округлую серебряную чашу и разлохмаченную, с длинной рукоятью кисть – кропило. – Да познаем мы присутствие благодати Господней. По воле Его сегодня пустит корни на этой земной тверди и проломит тьму, возносясь к свету, новый храм Николая Святителя. Снизошла на то воля Божия, и познал её односельчанин ваш, Сергей Сыскин. Господь принимает наши благие начинания, жертвования и благословляет нас и наши семьи. Церковь всегда молится за строителей и жертвователей храмов. Стройте благословенно, ибо сказано: «Когда мы в покое – демоны веселятся, а когда в трудах – Ангелы радуются». И всё с Божией помощью и в единых трудах ваших исполнится. Аминь.
Обильно и далеко полетела с кропила на фундамент и людей святая вода.
– А побрызгайте на меня, – подставляли смеющиеся лица ребятишки.
И священник брызгал, кропил долго, стараясь дотянуться до каждого желающего. И праздничным шумом занялось всё собрание у будущей часовни.
Уехал батюшка, а праздничность в душах осталась – будто всюду в деревне заметно светлее стало. Так жилистая молния, что в полнеба, видна каждому, и не увидит её только невидящий.
Большая это сила, когда всем миром. Подхватилась стройка. Двое-трое – не один, и каждый со своим умением. А кто без умения, тот или большой бак под воду со своего огорода к освящённому фундаменту переправлял. Или хоть какую-никакую верёвку с крючком, на которой по осени вёдра с картошкой в погреб спускают. А тут наоборот – снизу вверх, раствор на стены тянуть. Каждый участвовал. Даже категорический протест Анны Вильгельмовны совсем потерял силу, сменился солидарностью, а борщи получались наваристее, чем прежде. И порции мяса в мужниной тарелке увеличились вдвое.
– Давай, Серёж, добавки, ещё тарелочку. Силы тебе нужны, похудел последнее время, гляди, с лица сошёл.
– Вот и хорошо, давно хотел килограмм двадцать сбросить. Заодно всё вышло, стройка вместо диеты.
– Ещё ж и котёл газовый покупать. Газ-то уж на нашей улице к домам подводят. Пустят осенью.
– Всё успеем, не переживай. А на стройке я не устаю, в радость работа такая. Даже петь охота. Налей, налей ещё тарелку, борщ у тебя – песня с припевом.
Анна Вильгельмовна зарделась и, довольная, налила, что называется, с горкой.
Никаким приказом не поднять людей строить так вольно, с сердцем, легко, как строили свою часовенку деревенские жители. Красным кирпичом облицованная, ладная, желанная, к концу сентября поднялась она до вершинки. От стен убрали леса и со дня на день ждали из города маковку с крестом.
И день настал – прозрачный, безветренный, с ярко-синим небом. Купол приехал на маленьком грузовичке. И сам он выглядел совсем небольшим. Давным-давно, однако, не случалось в деревне ничего большего, чем этот приезд.
– Сияет-то, точно золотой! – чувствовали радость люди и улыбались.
– Металл такой, под золото спецом, – объяснял ответственный за изготовление маковки с крестом Володька Егоров. – Щас наверх подымут, так с высоты натурально всё золотым будет выглядеть.
Приехал и батюшка, тот же, что в мае благословил строительство и освятил фундамент. Привёз в дар небольшую икону Николы Чудотворца:
– Вашей часовне с именем его, примите.
Икону взяла бабушка Лазарева. Священник освятил вершинку, и кран поднял её. Она проплыла полукругом над запрокинутыми лицами, сверкнула на солнце золотым боком и опустилась на конус часовни. Двое рабочих в строительной люльке приняли купол, установили и закрепили.
– Ура! – закричал народ. Ребятишки прыгали, хлопали в ладоши и дурачились, а старушки крестились и кланялись.
– Да поможет нам сей храм в молитвах наших приобщиться к великому единому свету, – кропил святой водой красные стены батюшка. – От сердец ваших – дар искренний, открыты они и доступны благодати… – не торопился, не жалел он времени, долго святил часовню снаружи, долго святил внутри. И всё говорил, говорил, говорил. Из часовни снова вышел к людям. – Да поможет вам храм в единении, как вы трудом единым создали его. Да объединит он вас в главном – служении Богу и отечеству. Здоровья тела и духа вам в вере православной…
– А побрызгайте на меня, – снова, как в прошлый раз, подставляла весёлые лица ребятня, когда священник, закончив обряд, пошёл к машине.
И он кропил, кропил всех и сам радовался не меньше ребятишек.
– Святой отец, – встал вдруг перед ним Сергей Сыскин, – а покрестите меня… прям вот здесь… прям щас, а…
– И меня, – встал рядом Александр Игонин.
– Неправильно это будет, – ответил им священник, – так вот, сразу. Подготовиться человек должен: исповедаться, молитвы прочесть…
– Так вот она, моя исповедь, – кивнул на часовню Сергей, – и молитвы мои – в ней же.
– Ага, – поддакнул Александр.
– Да, тоже верно, – улыбнулся батюшка. – Но… так и купели здесь нет. Без купели-то как?
– А это чем не купель? – шагнул Сыскин к большому металлическому баку, в котором во время строительства держали воду. – В нём, если на дно на колени встать, то вода до горла достанет.
– Так пустой он…
– О-о, это мы мигом, вы только скажите. Река у нас тут рядом.
– Холодна уже вода в реке.
– Ничего, нам такая в самый раз. Ну, так как, святой отец?
– Что ж, коли так, то уж и мне было бы неправильно не поддержать вас в стремлении вашем. Давайте готовиться. Мне потом в соседней деревне женщину неподвижную крестить, так с собой у меня всё.
– Вот спасибо! – засуетился Сергей. – Мужики, давай, скопом! Мы щас мигом…
Через пару минут все подходящие вёдра из ближних домов зачерпнули речной воды и понеслись от берега к храму. И ещё раз, и ещё… – вот уже и полон строительный бак.
– Никогда не видел такого, – дивился и радовался батюшка, надевая белые рукава. – Праздник, воистину праздник.
– Всё, святой отец, наполнили, – подошёл запыхавшийся Сергей. – Вы скажите, что ещё нужно?
– Немного надобно: крестики нательные и белые рубахи, вот и всё.
– У меня есть.
– И у меня, – поставил вёдра Александр.
– Попросите родных своих, чтобы принесли их сюда, – приблизился к наполненному речной водой баку священник. – А покажите-ка, люди добрые, где солнце всходит.
– Там… там… – наперебой стали показывать деревенские жители, – за часовней как раз, в той стороне.
– Вот, значит, там и надо зажечь нам три свечи. Есть ли кто желающие держать их?
– Я, я подержу, – поспешила назваться, чтобы не опередили, старушка Лазарева.
Второй подошла взять свечу ещё одна старушка. А третьим вызвался Иван Логин:
– Давайте мне. Я с Саниным протезом, считай, ходить заново начал. Так я для него не только свечку, я для него хошь костёр в руках держать буду.
– Стоять-то долго, устанешь, – крикнули из толпы.
– Ничё, я уж обучился, выстою.
– Благословенно Царство Отца и Сына и Святаго Духа, – начал батюшка, – ныне и присно и во веки веков. Аминь.
И зажёг три свечи, и кадил купель, и трижды крестил в ней воду.
– Крещается раб Божий Сергей во имя Отца, – голова Сергея погрузилась в воду под ладонью священника в первый раз. – Аминь. И Сына, – погрузилась во второй. – Аминь. И Святаго Духа, – погрузилась в третий. – Аминь.
Следом погрузился в купель Александр. Потом стояли они рядом – в белых рубахах, с крестиками на груди, помазанные елеем.