Год Дракона. Легенды Байкала

– Что ты говоришь? Не разберу. – Оюна подсела ближе к Гришке.

– Все там. Все замерзли. Всех убил. Он всех убил. Мамку убил, отца убил.

– Что ты говоришь? – Опешив, Оюна поднялась на ноги. – Как убил? Кто убил?

– Холоду нагнал. Заморозил всех. Что делать-то теперь, Оюна? – И вдруг он разрыдался.

– Может, путаешь что? Давай я тебя домой отведу.

– Там мертвые все! Весь поселок замерз! Одни мы с тобой и остались, – захлебываясь от плача, причитал он.

– Пойду сама все узнаю. Что-то нелепое говоришь.

– Не ходи, – протянул Гришка. – И тебя погубит. Нелюдь он. Дышит, и от дыхания его лед повсюду.

– Пойду, – отрезала Оюна и встала.

Она оделась, взяла большой фонарь и вышла из юрты. Затворив за собой дверь, остановилась, вспомнив наставление бабки, но лишь на минуту, а затем уверенно зашагала по свежевыпавшему снегу в сторону трактира, освещая себе путь неярким огнем.

Буран стих, но мороз усилился. Ветер разогнал ночную мглу, и на высоком темном небе заискрились звезды. Луна, далекая и холодная, серебрила снежное покрывало, и оттого ночь казалась сказочной и торжественной.

Кое-как добралась Оюна до трактира. Издалека заприметила, что окна не светятся. Она подошла ближе. В свете ее фонаря отчетливо нарисовалась открытая дверь, высоко засыпанная снегом по обе стороны, а за ней – темнота. Подойдя еще ближе, Оюна обнаружила, что порог обледенел, словно в помещении не топили несколько дней. Она осторожно перебралась через него, стараясь не поскользнуться и не упасть. Внутри несколько свечей, дрожа своим тусклым пламенем, не давали помещению погрузиться в полную темноту. Пол покрывал гладкий лед. Трактир превратился в ледяную пещеру: стены, мебель, потолок – все теперь было покрыто толстым слоем льда. Оюна подняла голову, желая осмотреться, и… оторопела, увидев его.

Он сидел прямо напротив двери и что-то вырезал ножом на поверхности обледеневшего широкого деревянного стола. Перед ним, склонившись до самого пола, словно в глубоком молитвенном поклоне, на коленях стояли ледяные фигуры. Огонь от фонаря Оюны отражался в ледяной толще, покрывавшей их, словно в зеркалах. Не сразу поняла Оюна, что совсем недавно эти фигуры, теперь скованные льдом, были живыми людьми, а поняв это, ужаснулась и замерла, стараясь не смотреть на них и дышать как можно тише.

Он поднял голову и вопросительно посмотрел исподлобья на вошедшую девочку. А она, все еще стоя в дверях, смотрела на него. Он молча поманил ее едва заметным движением руки, и она послушно пошла к нему, осторожно ступая, словно боясь провалиться под тонкий лед. Он внимательно наблюдал за ней, заинтересованный ее внезапным появлением. Наконец Оюна подошла к столу, за которым он сидел, остановилась и поставила огромный тяжелый фонарь на пол.

– Зачем пришла? – тихо спросил он, и его голос показался девочке вполне человеческим и даже довольно приятным.

– Тебя увидеть хотела, – ответила она так же тихо и опустила глаза.

– Так что же тогда не смотришь на меня? Смотри.

Она нерешительно взглянула на него и тут же снова отвела глаза: отчего-то щеки ее тотчас запылали, а сердце забилось быстро-быстро, и стало трудно дышать.

– Увидела? – снисходительно поинтересовался он.

– Увидела, – едва слышно отозвалась Оюна.

Он усмехнулся.

– Что ты принесла мне?

– Ничего, – прошептала девочка, понимая, что поступила опрометчиво, придя к божеству без даров.

– Ничего? Тогда отдай мне то, что у тебя есть при себе.

Оюна растерянно пошарила по карманам, нашла две монеты и стеклянный шарик и положила перед ним на стол.

Он в недоумении посмотрел на сей скромный дар, затем на нее и снова усмехнулся.

– Что это? Мне это не нужно.

Девочка поспешно собрала со стола монетки и игрушку и спрятала в карман.

– Но у меня больше нет ничего, – тихо проговорила она в ответ и вдруг осознала, невольно взглянув на заледеневшего человека рядом с ней, что любопытство ее было глупостью, а смелость – бравадой, и надо было слушать бабушку Лхаму и сидеть дома, не высовываясь, пока не уйдет Дракон.

– Ты приходишь ко мне без даров, без почтения? – спросил он.

– Что я могу принести тебе в дар? В моей юрте лишь тепло от очага.

– Хм. – Он словно раздумывал над чем-то, с интересом рассматривая девочку.

– Ты заморозишь меня, как всех этих людей? – едва слышно спросила она.

– Они обманули меня. Поэтому стали льдом. Подумать только, подсунуть мне конину, – фыркнул он. – И эта ш-ш-шаманка, которая пытается заманить меня обратно в воду, будто я дрессированный щ-щ-щенок! – Он резко поднялся, опрокинув скамью.

С каким-то глухим звериным рычанием он выдохнул ледяной воздух через полуоткрытый рот, и это немного остудило его гнев. Он искоса, с высоты своего роста взглянул на девочку и поинтересовался:

– Ты ведь не станешь обманывать меня?

Оюна отрицательно покачала головой.

– Хорошо. – Он обошел массивный стол и остановился прямо перед ней. Он был очень высок, и она невольно подняла голову, чтобы увидеть его лицо. – У тебя есть то, что я приму от тебя в дар. – Он скрестил руки на груди и выдержал паузу, возможно, ожидая от нее вопрос, которого не последовало, и затем продолжил: – Твое имя.

– Имя? – повторила за ним эхом Оюна.

Она вдруг сильно испугалась, вспомнив наказ бабки, но упрямство и любопытство не давали ей отказаться от навязчивого желания увидеть дракона во всем его великолепии, и она намеревалась просить его об этом. А значит, не могла отказать ему теперь. Да и что дурного в том, если она назовет ему свое имя? Ведь она знакомится с людьми и называет им его, не опасаясь, что у этих людей могут быть дурные намерения.

Он прервал ее размышления.

– Боишься назвать свое имя? – Он опять усмехнулся. – Скажи мне его, и я предстану перед тобой в своем истинном обличии. Ведь ты пришла, чтобы увидеть Великого Дракона, а не Дух Дракона, скованный человеческим телом, тем, что ты видишь теперь перед собой. – Она кивнула. – Вот и хорошо. – Так какое имя дали тебе при рождении?

Она немного помедлила, а затем произнесла едва слышно:

– Оюна.

– Оюна… – повторил он и коснулся рукой пряди волос, выбившейся из ее косы, и ее волосы побелели вслед за движением его руки, словно насквозь пропитались инеем. – Хочешь увидеть мое истинное обличие – иди за мной.

И она пошла, сама не понимая, что заставляет ее идти вслед за незнакомцем. Любопытство? Некая власть, данная ему над людьми? Или же что-то иное?

Не проронив ни слова, они дошли до озера, до небольшой бухточки, где все теперь было покрыто льдом и занесено снегом.

– Иди за мной, – сказал он, и она послушно пошла дальше вслед за ним.

Они шли по льду Байкала, все удаляясь от берега, пока не достигли того места, где лед был сломан и поднимался из воды огромными неровными глыбами, а между ними блестела черная ледяная вода.

Не говоря больше ни слова и больше ни разу не взглянув на девочку, он, не останавливаясь, подошел к самой кромке воды и бросился в темную водную бездну.

Оюна подбежала к самому краю разлома и осторожно заглянула в черную, подернутую льдом поверхность озера. Он больше не появился, но ей показалось, что там, в глубине, она увидела нечто огромное и живое, светящейся лентой проскользнувшее под лед, на котором она стояла. Оюна опустилась на колени и заглянула в темную воду озера, но увидела лишь свое нечеткое отражение. Она подождала некоторое время, но он так больше и не показался.

– Ты вернешься? – едва слышно прошептала Оюна, склонившись к самой воде. – Я буду ждать тебя.

И Дракон услышал ее голос.

В юрте было тепло, в очаге весело потрескивал огонь. Оюна отворила дверь и, войдя, тихо притворила ее за собой. Молча сняла теплую одежду, села у огня. Гришка уже давно спал, свернувшись калачиком на огромном сундуке. Бабка Лхама сидела у огня и, казалось, не замечала вошедшую Оюну.

– Где была? – наконец хрипло проговорила шаманка, не глядя на внучку.

– К озеру ходила.

– Говорила тебе носа на улицу не казать?

– Говорила…

– Вижу, коснулся тебя Дракон. – Шаманка пристально посмотрела на белоснежную прядь волос, которую Оюна убрала за ухо, пытаясь спрятать под темными волосами.

– Коснулся, – вздохнула девочка.

Шаманка сокрушенно покачала головой.

– Коли в лед не превратил и с собой не забрал, вернется еще за тобой. Ой, вернется…

– Зачем я ему?

– А кто может мысли его узнать? Коли оставил на тебе метку, как пить дать вернется.

– И когда же ждать его теперь?

– Ждать? Ждать не смей! Думать о нем не смей! Как не было ничего. А прядь эту срежь да на костре сожги. Авось путь к тебе потеряет. – Она внимательно посмотрела внучке в глаза. – Имя-то, имя ему свое не сказала?

– Н-нет, – неуверенно ответила Оюна.

– Ох и дурная ты, Оюна, ох и глупая. Слушала бы, что говорят тебе, да ты ж умнее остальных себя мнишь, тебе ж самой виднее, как поступать! Погубила ты себя, ой, погубила. Вернется отец твой, на материк с ним поезжай, а там в Иркутск, а там – чем дальше, тем и лучше. Чтоб не нашел тебя, окаянный. А если и почует, так чтобы не успел до тебя добраться. Недолго ему позволено по суше ходить. Поэтому далеко от озера не отходит.

– А как же долго он по суше ходить может?

– Так сто дней. Раз в двенадцать лет на сто дней только и может выйти. По земле как человек ходит, а под водою в своем истинном облике обитает. И лишь раз в двенадцать лет на сушу выходит, в год Дракона, коли пожелает. Живет тысячи лет и не старится, не умирает. Так что, коли в воду теперь вошел, так ему еще двенадцать лет на суше не показываться. А в озере так и будет обитать. А тебе вот теперь бежать от Байкала надо. Кто знает, зачем он метку свою на тебе оставил…

– А ведь он не злой, бабушка.

– Не злой? Гришке о том расскажи, сиротой он его оставил.

– Несправедливы к нему люди, вот и рассердился он. Ведь каждый на Ольхоне знает, что и Байкал, и все, что вокруг, он создал. А теперь пришел в эти земли и видит, что чужой он здесь и никто не помнит о нем и не почитает.

– Оправдать его хочешь? – Шаманка уставилась на нее горящими глазами. – Зло оправдать хочешь? Целый поселок погубил, а ты защищать его взялась?

На сундуке завозился Гришка.

– Не шуми, бабушка, Гришку разбудишь.

– И разбужу! Пусть знает, что ты убийцу его родителей жалеешь.

– Злая ты сама, бабушка, – тихо произнесла Оюна, чтобы не разбудить окончательно мальчика. – Один Гришка остался. А коли обиду на меня затаит, как жить дальше будет? Где? С кем? Пропадет совсем.

– А ты не дури! Делай, что говорят тебе. И думать о нем забудь! А не забудешь, так приложу тебе по голове, чтобы память совсем отшибло! Да прядь эту из волос своих убери! Так и разит, так и разит от нее нежитью, неужто не чуешь?

И тут Лхама выхватила большой нож, каким обычно рыбу разделывала, ухватила Оюну за волосы, да и отсекла белую прядь, что Дракон оставил, в огонь бросила. Оттолкнула Оюна бабку, заплакала от обиды, упала на пол перед огнем, да огню все шепчет: «Не трогай ее, милый, не превращай в пепел. Мы ж с тобой кров и пищу делим. Не отдай прядь Лхаме, не уничтожь в своем пламени».

Оттащила ее шаманка, бранит, что огонь заговаривать в юрте вздумала, а огонь услышал Оюну, не сжег прядь волос, накрыл ее своим пламенем, словно покрывалом.

– Глупая ты, Оюна, ох, какая ж глупая, – причитала шаманка, немного отдышавшись и отойдя от гнева.

– Красивый он, бабушка, – задумчиво глядя на белоснежную прядь волос в огне, произнесла Оюна.

– Смотрела на него, что ли? Говорила я тебе глаз на него не поднимать, лицо свое не показывать? Нелюдь он, Оюна!

– Как же не смотреть на него? Красивый он, бабушка, очень красивый. А глаза какие! Что озеро. Глубокие да голубые. И нет злобы в глазах его, только грусть… Куда же ты, бабушка? – спохватилась Оюна, заметив, что Лхама уже из юрты на мороз идти собирается.

– Одержимая ты стала, Оюна. Бурханить[9] иду. А ты к озеру не ходи. Как отец вернется, на материк поедешь. Вещи собирай покуда.

И шаманка вышла из юрты.

Оюна подкинула в огонь несколько сухих щепок:

– Прими. Хорошие они, смотри, какие сухие. Ведь любишь такие.

Затем брызнула тарасун[10] в огонь, и тот затрещал еще громче и веселее.

– Как могу уехать? Кто кормить тебя будет? Сгинешь совсем, мороз в этой юрте поселится. Нельзя мне уходить, здесь мой дом.

Она села ближе к огню.

– Ведь и ты дух. А как мы с тобой ладим хорошо. Делим кров на двоих, еду делим. А бабка боится моя. Ищет защиту у духов, а сама духом слабая. Вот и злится.

Оюна наблюдала за отблесками огня на стенах юрты: от их движения рождались причудливые фигуры, наполнявшие скромное жилище тайной и волшебством. Оюне очень нравилось наблюдать за ними. Ей казалось, что в этих всполохах была рассказана история всего ее рода, всего ее народа. А иногда ей думалось, что огонь показывает ей эти фигуры, чтобы развлечь, рассказать сказку, и она час за часом могла наблюдать за пляской и представлением светотени.

Огонь метнул к ее ногам язык пламени и оставил на полу прядь белоснежных волос. Оюна подняла эту прядь, заплела из нее косу и перевязала тонкой веревочкой. А затем завернула в кусочек холстины и спрятала на самом дне сундука. Но на месте срезанной пряди так всю ее жизнь и отрастали белые волосы.

Почти всю ночь просидела девочка, глядя на огонь и прислушиваясь к его легкому шороху и потрескиванию. В отблесках огня она видела блеск драконьей чешуи и светящиеся голубые глаза, глубокие и чистые, как лед Байкала.

– Ты вернешься?.. Я буду ждать тебя…

Ее голос отдалялся теперь, как тусклый лунный свет, как снег, как ветер, оставаясь где-то там, над поверхностью озера, вне досягаемости. Он должен был остаться наедине с собой и снова обрести покой, но его не покидал этот нежный шепот, и эти черные, как сама ночь, глаза, и эта белая прядь в ее волосах, которую он оставил ей на память о себе.