Хитон погибшего на кресте

Об авторе

Геннадий Михайлович Левицкий родился 13 декабря 1963 года в Белоруссии. Видимо, план по рождаемости в тот год выполнили, и в метрике поставили другую дату рождения: 1 января 1964 года. Такое уж было время: все жили по плану. И почему появление человека на свет должно быть исключением?

В 1982–1984 годах служил в ГСВГ (Группа советских войск в Германии) механиком‑водителем танка Т‑80. Через два года поступил на исторический факультет Белорусского государственного университета им. В.И. Ленина. Дипломную работу защитил по теме «Включение западнорусских земель в состав Великого княжества Литовского» с оценкой «отлично» и в 1992 году получил диплом историка.

Решив начать свой бизнес, занялся пчеловодством – пасеку в четыре десятка пчелосемей держит до сих пор, несмотря на то что в жизни и творчестве меняются интересы и предпочтения.

Львиную долю свободного времени Геннадий Левицкий посвящает истории – мудрости тысячелетий. «Изучение ее незамысловатых сюжетов, – считает писатель, – помогает избежать многих ошибок современности, поскольку желания, мысли и стремления человека существенно не изменились на всем его пути от каменного века до века компьютерного».

Свои основные предпочтения Геннадий отдает Риму – здесь, по собственному признанию писателя, его увлекает всё: «История Рима переполнена необыкновенными событиями, блистательными победами и колоссальными поражениями; любопытны биографические сведения римских граждан, взрастивших небольшой городок в Лации до статуса мировой державы; интересны его государственное устройство и военное дело – и в них исключительно римские особенности, которые дали право государству считаться долгожителем в неспокойном мире».

Древним Римом отнюдь не исчерпываются пристрастия Левицкого. Предметом его интересов периодически становятся отколовшаяся половина Римской империи – Византия и Великое княжество Литовское, Македония и Россия… Есть одно хорошее правило: хочешь изучить вопрос – напиши книгу. И автор с профессионализмом историка и азартом увлеченного человека досконально анализирует все доступные источники, прежде чем закрытый вопрос превратится в литературное произведение.

Жизненное кредо Геннадия Левицкого – кормить должно любимое дело; не стоит выполнять работу, к которой не лежит душа, – даже заработанные большие деньги не принесут морального удовлетворения.

В своих произведениях автор часто обращается к библейским сюжетам, но любит повторять одну современную притчу:

«Одного миллионера, из тех, кто нажил состояние своим трудом, а не получил по наследству и не выиграл в популярную лотерею, как‑то спросили: “Сколько часов в сутки вы работаете?” “Да что вы?! – воскликнул тот. – Я в своей жизни не работал и часа. Я занимался любимым делом”».

В 2009 году московское издательство «Энас» выпустило первую книгу Геннадия Левицкого – «В плену страстей. Женщины в истории Рима». Она состоит из биографических очерков самых ярких представительниц слабого пола, что пришли к нам сквозь толщу тысячелетий со страниц манускриптов.

С тех пор ежегодно одна‑две рукописи обретают бумажную жизнь в российских издательствах «Энас», «Феникс», «Ломоносов», «Вече».

Избранная библиография Геннадия Левицкого:

«В плену страстей. Женщины в истории Рима» (2009)

«Рим и Карфаген. Мир тесен для двоих» (2009)

«Александр Македонский. Гениальный каприз судьбы» (2010)

«Гай Юлий Цезарь. Злом обретенное бессмертие» (2010)

«Самые богатые люди Древнего мира» (2011)

«Марк Красе» (2012)

«Ягайло – князь Литовский» (2013)

«Великое княжество Литовское» (2014)

«Византийский путь России» (2016)

«Юлий Цезарь: между войной и любовью» (2016)

От автора

Роман о Понтии Пилате1 мне предложил написать знакомый священник. Свое пожелание он мотивировал тем, что слишком мало простой и понятной литературы о библейских событиях. Я поблагодарил за совет, но не воспринял его серьезно. На то время мысли находились в других эпохах, другими были жизненные планы. Спустя некоторое время я вспомнил разговор со священником: идея уже не казалась такой безрассудной, но обстоятельства препятствовали ее материализации. Роман долгие годы оставался отложенной мечтой.

Иногда я вспоминал о Понтии Пилате; впрочем, больше волновала мысль: почему люди отправили на крест Сына Человеческого? Не враги, не наемные убийцы, а те, среди которых он жил, творил добро… Я читал Новый Завет, Иосифа Флавия, древние апокрифы. Начать произведения все равно не получалось. Хотя обычно, когда изучаю вопрос, то делаю пометки, записываю возникшие мысли. Таким образом, у меня накопилось набросков для доброго десятка книг. Лишь о прокураторе Иудеи не появилось ни строчки.

Впрочем, следует признаться, главная причина была не в недостатке времени или желания. Останавливал банальный страх, который является грехом и которого стараешься избегать. Но неимоверно масштабная тема встала на пути автора, слишком судьбоносные для человечества события предстояло описать в художественном произведении.

Личность Пилата – пятого римского прокуратора2 Иудеи, правившего ею с 26 по 36 г. н. э., – одна из самых непонятных в истории. Он упоминается в канонической молитве: «И во единого Господа Иисуса Христа, … распятого за нас при Понтии Пилате…» По логике нормального человека, не вникавшего в подробности евангельских событий, именно он является виновником гибели Сына Божьего, но Эфиопская церковь причислила Пилата к лику святых. По долгу службы он был обязан судить Спасителя, но не смог принять решения. Его поступок можно было бы назвать мудрым: он передал свое право народу, к которому и принадлежал обвиняемый – сейчас бы сказали: вынес вопрос на референдум. Но глас народа – не есть глас Божий. И остаток жизни ему пришлось страдать из‑за своего малодушия. (Собственно, привычное упоминание Пилата в молитве, это вовсе не обвинение, а констатация факта, что в правление именно этого прокуратора был казнен Иисус из Назарета.)

Евангелисты утверждают, что Пилат искренне пытался спасти Сына Божьего от казни на кресте, его жена также пыталась вступиться за Праведника. Но иудейский философ Филон Александрийский оставил нам совсем нелестный портрет прокуратора Иудеи: он «свирепый и упрямый», «жестокий и гневливый»; Пилат боится, что иудеи раскроют «в Риме все его преступления, продажность его приговоров, его хищничество, разорение им целых семейств, и всех совершенных им постыдных дел, многочисленных казней лиц, не осужденных никаким судом, и прочих жестокостей всякого рода». Апокрифы также не однозначны в определении виновных за казнь Спасителя: чаша весов колеблется между иудеями и Понтием Пилатом.

Со временем все чаще появлялось желание написать роман о людях, стоявших у самых истоков мировой религии. Однако множество проектов продолжало отодвигать Пилата в дальний угол, находился любой предлог не заниматься этой темой. Пилат был гигантским дымящимся вулканом, который манит, но в то же время и пугает. Была закончена долгая кропотливая работа по теме Великого княжества Литовского. На следующий день планировалось приступить к другой давно отложенной рукописи, которая более чем наполовину была готова. С вечера забросил на съемное устройство множество материалов. (Утром уезжал на некоторое время из дома – и была возможность поработать над книгой, не отвлекаясь ни на что.)

Прибыв на место, запустил ноутбук, вставил съемное устройство и… практически полная пустота. Накануне антивирусная программа показала, что на съемном устройстве обосновались вредоносные объекты. Они были нейтрализованы, и я успокоился, – как оказалось, напрасно.

Исчезли сотни и сотни документов, все материалы по только что законченной книге, все по той, что собирался писать (включая рукопись), наброски последующих проектов. Не было ни малейшей возможности вернуться домой и все копировать с компьютера. Доступа к Интернету не имелось. В раздумье перебрал те жалкие единицы документов, что уцелели после виртуального торнадо.

Остались мемуары барона Гилленкрока, генерал‑квартирмейстера Карла XII, взятого в плен под Полтавой. Они любопытны, но в тот момент меня не интересовали. Сохранилась моя переписка. Я почти с радостью открыл ее, надеясь подготовить ответы своим корреспондентам, и таким образом с пользой истратить случайно появившееся свободное время. Разочарование снова постигло меня. Оказались только письма, на которые уже отправлены ответы, хотя я помню, что вчера забирал с почты и те, которые планировал отписать.

И наконец, остался фильм «Мастер и Маргарита», который брат на днях скопировал. Включил. Вначале все было хорошо, проехал злополучный трамвай, потом при хорошем звуке начало тормозить изображение. Вскоре на экране лишь изредка менялись картинки. (Чуда здесь не было никакого, так как старенький ноутбук фильмы уже не тянул; сей аппарат использовался мною исключительно для чтения и письма, – в местах, где рисковать новым суперсовершенным компьютером не хотелось.) Смотреть заторможенное действо не имело смысла, но фильм напомнил мне о Понтии Пилате. Вот таким сложным способом обстоятельства привели меня к римскому прокуратору, и ничего иного не оставалось.

С внутренним трепетом я начал размышлять о далеких событиях, и случилось чудо. Целые эпизоды возникали с поразительной скоростью, картинки менялись, словно в калейдоскопе из далекого детства. Огорчало лишь одно, что не успеваю записывать события, происходившие прямо перед моими внутренними глазами. Я даже старался поменьше думать о сюжете из боязни увидеть что‑то из тех далеких времен и, не успев запечатлеть в тексте, забыть.

Пришло время Понтия…

Как цените отцов своих?

Сирийская провинция была присоединена к Риму знаменитым Помпеем Великим в 64 г. до н. э. Население ее смирилось со своей участью и не доставляло особых хлопот Риму… Хотя оба народа презирали друг друга. Римляне называли жителей богатой густонаселенной провинции варварами, ни мало не смущаясь тем, что у провинциалов (греков и семитов) культура была выше и древнее римской. Сирийские торговцы успешно соперничали с римскими купцами; до берегов Тибра добрались сирийские божества, завоевавшие немало латинских душ. Впрочем, если сравнения шли не в пользу Рима, народ‑победитель, не прибегал к ним. Он утверждал свое культурное превосходство привычными безапелляционными и лаконичными фразами: например, римский легионер оставил на скале в Сирии надпись «Сирийцы – дурной народ».

Сложнее обстояли дела с Иудеей. Она сравнительно недавно (6 г. н. э.) была присоединена к Риму и в качестве управителя получила римского прокуратора, который подчинялся сирийскому наместнику.

Иудея не забыла времена, когда была независимой от Рима, и не оставляла надежды вернуть самостоятельность. Достаточно небольшого повода, и край начинал волноваться, словно море, разбуженное порывом ветра. Впрочем, до шторма – во времена первых прокураторов – дело не доходило. Наиболее непримиримые противники римского владычества объединялись в небольшие отряды. Они попросту разбойничали – как на своей территории, так и проникали в соседнюю Сирию. Один из таких отрядов несколько месяцев держал в страхе западное сирийское пограничье. Его предводитель Бар‑Симон слыл неуловимым удачливым мстителем. Разбойничий отряд постоянно увеличивался, грозя вырасти до размеров армии. Наместник Сирии направил против Бар‑Симона одного из своих легатов – римского всадника Понтия Пилата.

Около месяца с поистине римским упорством гонялся Пилат за везучим разбойником, но всегда его легионеров встречали только дымящиеся головешки сожженных деревень. Поймать разбойника стало делом чести для легата, обратное грозило обрушить его начинавшуюся карьеру. И вот однажды к нему привели перебежчика, у которого Бар‑Симон отнял богатую добычу. Озлобленный иудей желал любой ценой отомстить предводителю. С его слов стало известно, что разбойничий отряд в одну из ближайших ночей собирается напасть на город Ермон.

Не слишком доверяя словам предателя, Понтий Пилат тем не менее уцепился за этот призрачный шанс. Ускоренным маршем римские когорты устремились к названному городу. Пилат не стал входить в Ермон, так как понимал, что лазутчики Бар‑Симона немедленно донесут ему о прибывшем подкреплении, и это заставит мятежников отказаться от своих планов.

Римляне разместились в ближайшей деревне. Жителям Пилат запретил покидать дома до тех пор, пока на постое находились легионеры. И даже своим воинам он приказал в дневное время не показываться на улице. Так прошло два дня. На третью ночь разведка донесла, что войско Бар‑Симона, безжалостно уничтожая встретившихся на пути людей, вошло в сады Ермона и затаилось.

Мятежники отдыхали и ждали рассвета, чтобы напасть на город. Понтий Пилат обрушился на них ночью, когда большинство врагов спало самым крепким сном. Спросонья разбойники не могли даже понять, что творится в темноте. А легионеры Пилата за время марша успели привыкнуть к ночному мраку и теперь методично уничтожали врагов.

По истошным воплям товарищей подчиненные Бар‑Симона поняли, что их бьют, и принялись выбираться из злополучного сада. Подобными действиями они лишь усугубили свое положение: деревья служили естественной преградой и мешали римским легионерам сражаться правильным строем. Теперь выбравшихся в поле разбойников ничто не защищало. Поднимавшаяся на востоке заря осветила полных решимости римских легионеров и сбившееся в толпу поредевшее израненное воинство Бар‑Симона.

Отряд мятежников оттеснили в пустыню, и легионеры плотно сомкнутым строем рубили их размеренно и неторопливо. Когда иудеи осознали свою обреченность, десяток всадников отделился и, покинув прочих собратьев умирать, устремился в сторону ближайших гор.

Почти всех разбойников перебили, только пятнадцать человек были взяты в плен. Наибольшую досаду Понтия Пилата вызвало то обстоятельство, что Бар‑Симон бежал. Даже небывалая победа не радовала легата.

Он задал вопрос пленным: где может скрываться их предводитель?

Ответом было лишь молчание.

– Если выдадите главаря, я сохраню вам жизни и верну свободу, – пообещал Пилат. – В противном случае вы умрете медленной и мучительной смертью на крестах. Для чего укрывать того, кто предал вас, обрек на верную смерть, кто позорно бежал к своим награбленным сокровищам? Теперь вы будете умирать страшной смертью, а он – развлекаться с вашими женами и сестрами.

Глаза иудеев горели ненавистью, похоже, собственная жизнь их мало интересовала, и в подлость вождя они не верили.

– Что ж, поступим по‑другому, – легату пришла в голову свежая мысль.

Он вытащил из строя молодого иудея, почти мальчика, на лице которого увидел страх и нежелание умирать.

– Скажи, где искать Бар‑Симона? Иначе ты умрешь первым, хотя и прожил на земле гораздо меньше своих товарищей.

– Клянусь, я не знаю, – залепетал объятый страхом юнец. – Я недавно в этом отряде. Прости, римлянин, я никого не убивал, ничего не сделал плохого.

– Хорошо, я верю, что ты можешь не знать логово Бар‑Симона, – произнес Пилат. – Но оно наверняка известно твоим более опытным товарищам. Кто‑нибудь желает спасти жизнь мальчишки?

– Прости, римлянин, я ни в чем не виновен, – захныкал молодой пленник.

– Увы. Твоя жизнь зависит не от меня, а от твоих собратьев.

Никто в толпе иудеев не шелохнулся, ни у кого на лице Пилат не узрел колебаний.

– Что ж, учитывая твою молодость и то, что ты не успел обагрить свои руки кровью невинных, я дарую легкую смерть, – произнес римский военачальник и обратился к стоящему за спиной: – Центурион Марк, ты умеешь убивать мгновенно. Окажи последнюю милость этому несчастному.

Громадный воин обнажил меч и медленно пошел в сторону приговоренного. Несчастный юноша побледнел, словно выбеленная тога сенатора, затем потерял сознание и грохнулся навзничь. Воин дал времени иудеям для размышлений, и не найдя у них желания спасти собрата, молниеносно вонзил меч в плоть. Затем деловито вытер окровавленное орудие о наряд безжизненного тела и отправил обратно в ножны.

Пилат в это время напряженно вглядывался в лица пленников, выбирая следующую жертву. Его внимание привлек седовласый мужчина, к которому пленники относились с нескрываемым почтением.

– Я убедился, что жизни своих сыновей вы ни во что ни ставите, посмотрим, как цените своих отцов, – произнес Пилат и указал мечом: – Приведите ко мне вон того старца, и пусть его смерть не будет столь легкой, как предыдущая.

По знаку легата пожилого иудея привязали к дереву, оголили спину и два легионера по очереди принялись махать бичами. После первых ударов тело покрылось алыми полосами, и заструилась кровь. Седовласый иудей молча выдержал четыре взмаха плеток, а на пятом выпустил истошный вопль. С громкими стонами перенес еще десяток ударов и, наконец, безжизненно повис на дереве.

– Нет! – воскликнул Пилат. – Подожди умирать, старик. Твой конец только начинается.

Легионеры прекратили экзекуцию и поливали водой безжизненное тело до тех пор, пока оно не начало шевелиться.

– Пусть свежие раны побудут кормом для мух, а затем продолжим.

Насекомые и действительно, словно по команде легата, облепили окровавленную спину старика. Он пытался шевелиться в разные стороны, но движения привязанного к дереву человека нисколько не отпугнули всякую летающую мерзость.

– Я скажу, – вдруг раздался голос из толпы иудеев.

Пилат обратил взор к пленникам, пытаясь определить человека, произнесшего нужные долгожданные слова. Это ему удалось без труда, потому что в следующее мгновение один иудей с криком «Не успеешь!» принялся душить другого. Благо легионеры были столь же скоры. Они расцепили руки, сжимавшие горло, и несколькими ударами свалили нападавшего. Затем вытолкали из толпы изъявившего желание говорить и поставили его пред легатом.

– Слушаю тебя, благоразумный человек, – с трудно скрываемой надеждой промолвил Пилат.

– Мой отец останется жив? – спросил мужчина хриплым голосом.

– Конечно. Я же обещал.

– И все пленные будут отпущены на свободу? – вновь спросил иудей, растирая руками шею.

– Да, – вновь согласился Пилат. – Разве что, тот, который пытался тебя задушить… Выбери сам для него вид казни.

– Пусть и он получит жизнь и свободу, как все.

– Это твое желание… Теперь ты скажешь, где искать Бар‑Симона?

– Он прячется в пещере. Я покажу вам ее.

– Хорошо. Все пленники получат свободу, как только мы поймаем разбойника. А пока проводите их в городскую тюрьму, отца этого юноши разместите отдельно от всех, – распорядился Пилат и обратился к изменнику: – Ты получишь большую награду, если не соврал.

– Мне ничего не нужно. Только исполни свои обещания, римлянин.

Пленник не обманул. У подножия горы мирно паслись лошади, их сторожил один из бежавших разбойников. Охранника удалось поразить стрелой так удачно, что ни один лишний звук не потревожил окрестности.

Римляне столь же тихо проникли в пещеру с беспечно отдыхавшими разбойниками. В коротком бою все они были повержены. Раненого Бар‑Симона схватили живым, как и хотел Понтий Пилат. Он был распят у городских ворот спасенного от разорения Ермона.

В тот же день пленные покинули темницу и побрели в сторону Иудеи, только старик, поддерживаемый сыном, направился прямо в противоположную сторону. Путь на родину для них был закрыт навсегда.

Через месяц безвестного всадника Понтия Пилата вызвал всесильный император Тиберий. Хотя доблестный легат не имел причин для опасений, внутренний трепет охватил его тело. Слишком противоречивые слухи ходили о повелителе римлян.

Милость Тиберия

Тиберий не был родным сыном предыдущего владыки Рима – Октавиана Августа. Он родился в семье, далекой от самой высокой власти, и только череда случайностей вручила ему мировую державу, можно сказать, насильно, против его воли. Главные причины этих случайностей: изощренный ум его властолюбивой матери – Ливии и любвеобильность Августа.

Отец будущего императора, Тиберий Клавдий Нерон, находился в стане политических противников Августа и долгое время скитался по миру с женой и малолетним Тиберием. После заключения в 40 г. до н. э. Брундизийского мира между Октавианом и Антонием, он, как и многие беглецы, получил амнистию и смог вернуться в Рим. Естественно, вместе с мужем поселилась в Вечном городе и блистательная жена – Ливия, которой Нерон так гордился.

Октавиан с первого взгляда влюбился в бесподобно красивую и обладавшую редкостным умом супругу недавнего противника. Он немедленно развелся с прежней женой – Скрибонией, якобы «устав от ее дурного нрава», и тут же предложил руку и сердце очаровательной Ливии. Октавиана не смутило то обстоятельство, что невеста находилась на шестом месяце беременности, имела мужа и маленького сына.

Вскоре после свадьбы Ливия родила второго сына. В народе много сплетничали по этому поводу, а одно выражение даже стало крылатым: «У счастливчиков дети рождаются через три месяца». Некоторые все же утверждали, что к рождению второго ребенка Ливии причастен Октавиан, но принцепс3 знал, что это не так. Ему нужна была только Ливия, а не ее дети: малолетнего Тиберия и только что родившегося Друза Август отослал в дом прежнего мужа возлюбленной и предпочел о них забыть. Однако у Ливии были иные планы относительно своих детей от первого брака…

Август непременно желал наследников родной крови. Общих детей у него с Ливией не появилось, беременность закончилась выкидышем. Принцепс, который никогда не отчаивался и находил выход из любой ситуации, обратил внимание на ближайших родственников.

«И здесь принцепса, – замечает историк В.Н. Парфенов, – удачливость которого вошла в поговорку (много позже новым императорам Рима традиционно желали быть “счастливее Августа и лучше Траяна”), постигает череда катастрофических неудач, постоянство которых заставляет видеть в них нечто большее, чем набор простых случайностей».

Сначала Август, как пишет Тацит, «возвеличил Клавдия Марцелла, еще совсем юного сына своей сестры, сделав его верховным жрецом, а также курульным эдилом»4. Он женил племянника на своей единственной дочери от брака со Скрибонией и принялся ждать родных внуков. Вместо них предусмотрительный Август в 23 г. до н. э. получил известие о смерти Марцелла.

Следующий престолонаследный проект Август связал с ближайшим другом и сподвижником Марком Агриппой – человеком незнатного происхождения, но весьма талантливым военачальником. За него опять же выдали Юлию – дочь Августа.

На этот раз Юлия, к великой радости Августа, родила двух сыновей: в 20 г. до н. э. Гая, а через три года – Луция. Август немедленно усыновил своих внуков и начал всячески приобщать их к будущей высокой власти. Он, по свидетельству Тацита, «страстно желал, чтобы они, еще не снявшие отроческую претексту (не достигшие шестнадцатилетнего возраста), были провозглашены главами молодежи и наперед избраны консулами».

Пользуясь тем, что Август, наконец‑то обретший наследников родной крови, находился в состоянии эйфории, Ливия начала продвигать собственных сыновей. После смерти родного отца они перебрались в дом отчима; далее своих пасынков – Тиберия Нерона и Клавдия Друза – Август наделил императорским титулом.

Радость Августа начала омрачаться постепенно – в 13 г. до н. э. умирает его зять Марк Агриппа. Тиберию было велено, как пишет Светоний, «немедленно вступить в брак с Юлией, дочерью Августа». Это был хороший знак; как только Юлия становилась вдовой, ее всегда выдавали замуж за человека, от которого Август ждал престолонаследника. Хотя на этот раз было бы странно оценивать брак с такой позиции: ведь у Августа уже имелись два усыновленных мальчика от Агриппы, а третий, Агриппа Постум, родился после смерти отца. Впрочем, когда наследством является Римская империя, никто не застрахован от случайностей. И они начнут случаться регулярно, нанося удар за ударом по проектам Августа и расчищая дорогу к трону тому, кого желала Ливия.

Чтобы жениться на «дежурной невесте» престолоноследной политики Августа, Тиберий вынужден был развестись с прежней женой, Агриппиной, «хотя они жили в согласии, хотя она уже родила ему сына Друза и была беременна во второй раз».

Естественно, новый брак не принес счастья молодым. Тиберий мечтал о прежней жене и отказывался делить ложе с Юлией, а она, в свою очередь, вспомнила о давнем любовнике Семпромии Гракхе.

Старшего сына Ливии не любил и Август; даже среди пасынков он предпочитал младшего – Друза. Вслед за императором и его дочерью Тиберия не любил весь Рим. Лишь один человек испытывал к нему противоположные чувства – именно материнская любовь и определила судьбу Тиберия.