Канцелярская Крыса Его Императорского Величества. Том 2. Нулевой ранг

Ларок взял лист.

— А порядок где?

Черк пролистал.

— Приложение шесть.

По приложению, восстановить человека можно было тремя способами.

Первый — доказать ошибочную регистрацию смерти.

Второй — получить единогласное решение трёх хранителей Пустой короны.

Третий — личный приказ Императора, подтверждённый хранителем.

— Вот, — сказал Черк. — Август может.

Я покачал головой.

— Читай конец.

Лицо гнома вытянулось после того, как я прочитал:

— «При наличии возражения хранителя исполнение личного приказа Императора приостанавливается до проверки соответствия возвращаемого лица требованиям государственной безопасности».

— То есть хранитель может не выполнить приказ Императора? — удивился Ларок.

— Временно.

— Сколько длится проверка?

— Срок не установлен, — сказал Черк.

— Можно проверять сто лет, — сказал я.

На Земле такие формулировки любили особенно. Если срок не установлен, чиновник делает вид, что действует «в разумный срок». А разум у каждого свой.

Подлетел Дракул. После рассвета вампир стал бледнее, а движения медленнее.

— Вы ищете не там. Вы всё пытаетесь найти способ заставить Пустую корону выпустить человека по их правилам.

— А надо?

— Сделать так, чтобы правила перестали действовать.

Двести тридцать один год иногда полезнее юридического образования.

— Объясни.

Дракул постучал длинным ногтем по середине пятой страницы.

— Читайте.

— «Особая служба прекращённого гражданского состояния сохраняет территориальную и судебную неприкосновенность до тех пор, пока в пределах Нулевого ранга содержатся исключительно лица, гражданское состояние которых прекращено вследствие смерти».

— Ещё раз, — сказал Черк.

Я прочитал медленнее.

— «До тех пор, пока содержатся исключительно лица, гражданское состояние которых прекращено вследствие смерти».

Весь устав держался на одной строке.

— Значит, — сказал Черк, — если там находится хотя бы один живой…

— Неприкосновенность прекращается.

— Полностью?

Я приложил руку.

Дар вспыхнул.

«Условие действия специальной юрисдикции».

«Нарушение условия влечёт прекращение территориальной неприкосновенности до устранения нарушения».

— До устранения нарушения.

— Если человека признали умершим, юридически он мёртв. Даже если физически жив, — сказал Ларок.

Черк снял очки и начал протирать. Это у него происходило всегда, когда мозг работал быстрее рук.

— Тогда лазейки нет, — сказал гном.

— Есть лазейка в самой смерти, — сказал Дракул.

Я встал и начал ходить по кабинету. Так думалось лучше.

— Они строят всю защиту на том, что человек сначала становится юридически мёртвым, а потом его отправляют в Нулевой ранг. Значит, нам нужно найти человека, чья смерть оформлена неправильно.

— Просто нарушение процедуры не обязательно отменяет смерть, — сказал Черк.

— Правильно. Нужна ничтожность.

— Что это значит? — спросил Ларок.

— То и значит. Если смерти юридически никогда не было.

Я взял чистый лист и написал сверху:

«ЖИВОЙ ПОКОЙНИК».

— Нам нужен любой узник Нулевого ранга, у которого свидетельство о смерти недействительно с момента оформления. Например, подпись поставил неуполномоченный человек. Или смерть зарегистрировали до наступления события.

— Поддельная печать, — добавил Черк.

Ларок вдруг сказал:

— Или тело не принадлежало человеку. Как у меня, когда меня подменили. Все думали, что умер я. Но тело было копией.

— Если смерть зарегистрирована по чужому телу, юридически она может быть ничтожной, — сказал я.

Черк уже копался в справочнике.

— Не всегда. Если есть магическое подтверждение личности…

— А если нет?

— Тогда свидетельство отменяется с момента выдачи.

А потом я вспомнил Демира.

— Демир си Вальд.

Черк поднял голову.

— Что с ним?

— Он умер второй раз у нас возле ворот.

— И?

— Если его первая смерть была настоящей юридически, вторая просто подтверждает физический факт. А если первую смерть зарегистрировали без тела?

— Тогда нужно смотреть материалы, — сказал гном.

— Вот и посмотрим.

Мы полезли в архивные копии, которые успели запросить. Демира объявили погибшим при попытке бегства. Тело не предъявлялось. Причина— «полное разрушение огненной магией». Смерть подтвердили два стражника и начальник конвоя.

— Так-с, — сказал Черк. — Допускается без тела, если уничтожение подтверждено двумя независимыми свидетелями.

— Стражники подчинялись начальнику конвоя?

— Конечно.

— Тогда насколько независимые?

— Формально служебная зависимость не отменяет свидетельство.

— Жаль.

Дракул лежал как бы на диване, хотя на самом деле левитировал.

— Вы слишком спешите. Двести лет система существует. Вы хотите разобрать её за утро.

Следующие два часа мы читали. Черк притащил из архива три книги комментариев к прекращению гражданского состояния. Ларок искал всё, что касалось магической идентификации тела. Я проверял даром каждую норму.

Картина становилась всё более мерзкой. Двести лет назад Август создал идеальную юридическую яму.

Если человека, гнома, эльфа или других разумных существ признают умершим, в ту же секунду он перестаёт считаться гражданином. После этого его можно переместить на территорию Нулевого ранга. Оттуда он не может нанять адвоката, подать жалобу, потому что мёртвый не является стороной производства.

Можно ненавидеть вора, но мастерство мастера нужно признать.

— Я понял, зачем им нужны официальные смерти, — сказал Ларок. — Эта система лишает самой возможности защищаться.

— Да, но эту систему создал сам Император, — сказал Черк. — А теперь просит нас это всё расследовать.

— Видимо тогда она была ему нужна для чего-то, — сказал я, — а теперь мешает.

Черк постучал пером по странице.

— Современные законы признают некоторые права за пропавшими и ошибочно умершими.

— Только после восстановления статуса, — сказал я.

— Но восстановить статус не даст этот старый документ, значит, опять замкнутый круг.

Я посмотрел на подпись Августа. Красивые завитушки, почерк уверенный, строки стремятся вверх, значит, уверен в себе и думает о себе как о важной персоне.

Я вспомнил, как дар во дворце показал:

«Субъект не является гражданином Империи».

Тогда я решил, что Август, как и я, попаданец. Но как он сюда попал и как занял такую должность…

— Курт, — сказал Черк. — Ты уже минуту смотришь на подпись.

Дракул хмыкнул.

— Вы плохо врёте.

Ларок усмехнулся.

— Тут я с ним согласен.

— Отлично. Один бывший враг и один вампир объединились против начальника.

Мы вернулись к документу.

Ключевой пункт лежал перед глазами: «...сохраняет неприкосновенность до тех пор, пока содержатся исключительно лица, гражданское состояние которых прекращено вследствие смерти».

Я обвёл красным карандашом слово «исключительно».

— Значит, задача номер один — найти живого.

— Юридически живого, — поправил Черк. — Идём в Имперский суд и требуем признать Нулевой ранг утратившим неприкосновенность.

Ларок покачал головой.

— Хранители не исполнят.

— Тогда придём с приставами. Трумб, думаю, сделает всё возможное.

Я представил толстого пристава Трумба, который стоит перед воротами тайной тюрьмы душ с папкой и говорит: «Откройте, у меня исполнительный лист». И поправляет спадающие штаны.

Дракул рассмеялся.

— Я хочу это увидеть. Он так дрожал, когда снимал печати с моего гроба.

К полудню кабинет прогрелся только за счёт тепла наших тел. Ларок снял верхний камзол. Черк перестал кутаться. Дракул, наоборот, стал вялым. Солнце ему мешало даже через стены.

Я заказал из буфета чай. Принесли ромашковый.

Я отхлебнул чая, поморщился и снова придвинул к себе первую страницу устава, когда заметил, что Дракул уже стоит рядом со столом и почему-то не смотрит ни на меня, ни на Черка, а пристально разглядывает подпись Августа. Вампир вообще двигался бесшумно, особенно если не хотел, чтобы его заметили. В первый день это пугало, теперь начало раздражать: сидишь себе спокойно, Дракул парит вдалеке. И вдруг он уже рядом, кровосос бесшумный, и рассматривает бумагу через твоё плечо.

— Что там интересного? — спросил я.

Дракул не сразу ответил. Он наклонился ниже, почти коснувшись носом старой бумаги, потом слегка повернул лист к свету и провёл длинным ногтем над нижней частью императорского росчерка, не касаясь чернил.

— Подпись Августа странная.

— Ей двести лет. Я бы тоже за это время странным стал.

— Дело не в возрасте бумаги. Здесь что-то вписано внутрь росчерка.

Черк сразу отложил перо и придвинул лампу. Ларок тоже поднялся со своего места и подошёл ближе. Я посмотрел туда, куда показывал вампир, но ничего особенного не увидел: большая размашистая буква, длинная черта, чёрный изгиб подписи и старая императорская печать. Если там и было что-то ещё, моих человеческих глаз для этого явно не хватало.

— Ничего там нет, — сказал Ларок, вглядываясь в бумагу.

— Есть, — спокойно возразил Дракул. — Очень мелкие знаки. Они вписаны в толстую линию так, чтобы человек при обычном чтении принял их за неровности пера. Хорошая работа. Если бы чернила чуть сильнее выцвели, я бы тоже не заметил.

Черк полез в свой несессер и достал увеличительное стекло. Вот кто действительно был готов ко всему. Если завтра выяснится, что в Нулевом ранге надо вскрывать замок, гном наверняка достанет из кармана отмычку и потребует сперва оформить акт использования.

Он приложил лупу к подписи, долго водил над ней, меняя расстояние, потом нахмурился.

— Вижу какие-то маленькие чёрточки. Но на буквы не похоже.

— Потому что вы пытаетесь читать их как имперские, — сказал Дракул. — Это другая письменность.

Вот тут я насторожился.

— Какая?

Вампир выпрямился и посмотрел на меня. На его лице впервые за всё утро не было привычной усмешки.

— Не знаю.

От Дракула, который помнил прежнего Императора, пережил войну, несколько реформ, знал древние аристократические порядки и вообще любил напоминать окружающим, что старше их прапрадедов, такой ответ звучал непривычно.

— Ты же говорил, что знаешь староимперский, северные письмена и какие-то мёртвые языки.

— Знаю. Ещё древнеэльфийский, два церковных наречия, все варианты гномьей письменности и язык драконов, а также язык, на котором писали маги западных островов, пока этих магов не сожгли драконы. Это не они.

Я забрал у Черка лупу и склонился над бумагой. Сначала увидел ровно то же самое, что и он: толстая чёрная линия, местами потрескавшиеся от времени чернила, крохотные штрихи, которые можно было принять за дефекты старого пера. Я повернул лист немного вправо, чтобы свет от лампы падал сбоку, потом придвинул лупу ближе.

И вдруг линии перестали быть случайными.

Сначала мозг продолжал воспринимать их как нечто чужое, ведь я в первый же день не замечал, что вообще пользуюсь другим языком — языком Империи. Я говорил на нём, думал, писал постановления, ругался с Черком, спорил в суде, и всё это происходило так естественно, словно родился здесь.

Но эти буквы я знал раньше. Я пододвинул лампу ещё ближе.

Внутри императорского росчерка действительно были спрятаны маленькие буквы — русские. «Мама мыла раму», вспомни я строки из букваря. Меня словно ударили под дых.

Я даже отодвинулся от стола и снова приблизился, не доверяя самому себе. Может, мозг пытается увидеть знакомые символы там, где их нет. Такое бывает: посмотришь на облако и внезапно видишь лицо, хотя никакого лица нет.

Это была обычная русская кириллица, на которой я всю предыдущую жизнь писал заявления, читал уголовный кодекс, переписывался с Иришкой, получал сообщения от детей и ругался с женой.

Я вдруг вспомнил домашний холодильник, весь облепленный магнитами. Записку Зинки: «Купи молоко и хлеб». Корявый почерк сына в школьном дневнике, вывеску возле моего офиса. Вспомнил исковое заявление, которое я читал утром перед смертью. Вспомнил совершенно простые вещи, о которых здесь почти не думал, потому что новый мир слишком быстро навалился на голову. И хорошо, что русский язык никуда из памяти не исчез.

Ларок наклонился через моё плечо.

— Ты что-то разобрал?

Я машинально прикрыл подпись ладонью. Взял чистый лист и перо. Попробовал вывести хотя бы пару букв. Рука дрогнула, первая вышла кривая.

Зачеркнул, написал ещё раз.

«Н».

Рядом:

«Е».

Черк тут же придвинулся.

— Что это за знаки?

Я посмотрел на две русские буквы посреди кабинета Императорской канцелярии. Вот так, отдельно от привычных слов, они и мне показались странными.

— Курт, — уже без улыбки произнёс Ларок. — Ты знаешь эту письменность?

Я положил перо.

Вспомнился Август. Молодой, обаятельный, на вид лет двадцать пять. Двести лет сидит на императорском троне, вручил мне чёрный ключ и отправил разбираться с тем, что сам когда-то и устроил.

Я ещё тогда подумал: попаданец, как и я. Но мало ли что я подумал. А теперь передо мной лежал устав, подписанный Августом в первый год его правления. И в росчерке его подписи прятались русские слова.

Император Август знал русский язык. И надпись была непростая.