Элиас (Илья) Бикерман. Петербургский пролог / Elias Bickerman. Petersburg Prologue

Памяти Юрия Михайловича Лесмана

Предисловие

Я благодарна своим коллегам и друзьям, которые приняли заинтересованное участие в обсуждении моей работы и помогли ее улучшить: моим рецензентам В. Е. Кельнеру и Б. С. Кагановичу, И. В. Лукоянову, который помог мне в написании главы о судьбе моего героя в годы Первой мировой войны, Ю. М. Табаку, который внимательно прочел текст книги и сделал тонкие и полезные замечания, В. В. Лапину, чья помощь с работой в РВИА была бесценна, М. А. Дандамаеву, который рассказал мне о встречах с Бикерманом, показал мне его письма и разрешил их цитировать. Но более всего я благодарна Юрию Михайловичу Лесману, моему мужу, другу и коллеге. Бóльшая часть книги писалась и обсуждалась при его жизни. После его безвременной кончины я не была уверена, что смогу ее закончить: так важны для меня были его критические и часто очень жесткие замечания. Мне все-таки удалось ее дописать, и я посвящаю ее его памяти. В этом есть логика: книга о замечательном ученом посвящена памяти другого замечательного ученого.

Введение

Значение Элиаса (Ильи) Бикермана в науке о древности чрезвычайно велико. Арнальдо Момильяно считал его одним из наиболее самобытных и глубоких историков Древнего мира1, самым выдающимся в своем поколении2. Мартин Хенгель, опубликовавший в 2004 г. статью о Бикермане, озаглавил ее «Воспоминания о великом историке древности из Санкт-Петербурга»3.

При этом каток свирепой истории ХХ в. его не пощадил. Родившийся в Российской империи в 1897 г., бежавший в 1921-м из большевистской России через Польшу в Германию, а затем в 1933-м – из гитлеровской Германии во Францию4, Бикерман был свидетелем и крушения российского самодержавия, и большевистского переворота, и прихода к власти Гитлера в Германии, и капитуляции Франции. Казалось бы, биография великого ученого, к тому же полная столь драматических перипетий, так и просится на бумагу. Однако вплоть до недавнего времени о жизни Бикермана было рассказано относительно немного: несколько некрологов и статей, главным образом посвященных научному творчеству историка. Как заметил Хенгель, «наиболее подробная биография Бикермана была написана Мортоном Смитом для третьего тома Бикермановских “Исследований по еврейской и христианской истории” и занимает она всего две с половиной страницы»5. Его собственная существенно более объемная биографическая статья о Бикермане появилась на немецком языке в 2004 г., а затем три года спустя в переводе на английский язык была помещена в качестве введения к двухтомнику избранных работ Бикермана6. И только в 2010 г. ученик Бикермана Альберт Баумгартен наконец опубликовал биографическую книгу о Бикермане в издательстве, которым в настоящее время владеет внук того самого Оскара Зибека, договор с которым Бикерман подписал, если ему верить, в столь трагический для Германии и всего мира день7. Тому, что история жизни великого ученого так долго оставалась ненаписанной, были свои причины.

По словам Баумгартена, «Бикерман не хотел, чтобы его история была рассказана»8. Он не только отказался стать третьим Бикерманом в книге «Два Бикермана», подготовленной его младшим братом и состоящей из двух автобиографий – брата и отца9, но и распорядился уничтожить все свои личные документы и неопубликованные рукописи. Воля Бикермана была выполнена его коллегой и другом по Колумбийскому университету Мортоном Смитом, который написал в некрологе: «Он был великим ученым, который хотел, чтобы о нем помнили только как об ученом»10. Однако кое-что из документов все же уцелело: например, не были уничтожены бумаги, оставшиеся в его рабочем кабинете в Еврейской теологической семинарии в Нью-Йорке. У корреспондентов Бикермана сохранились его письма11. Хотя отец и брат не слишком много внимания уделяют Илье в своих мемуарах, они тем не менее дают представление и об атмосфере, царившей в семье, и о политических взглядах Бикермана, который был очень близок со своим отцом и во многом разделял его мировоззрение. Как отметил Баумгартен, «приписывать Элиасу Бикерману те взгляды, которых придерживались его отец и брат, вполне оправданно: Арнальдо Момильяно писал, что Бикерманы жили как настоящая семья, на протяжении долгого времени имевшая общие политические и религиозные убеждения»12.

Когда исследователь решает писать биографию человека, который не хотел, чтобы его жизнь стала «достояньем доцента», и сделал все, чтобы этого не произошло («он хотел, чтобы история его жизни осталась тайной, и озаботился тем, чтобы это так и было»13), он сталкивается с моральной проблемой. Насколько праведным окажется его шпионаж, если воспользоваться моим любимым определением ремесла историка?14

Эта проблема стала особенно актуальна в последнее время, когда, с одной стороны, происходит замеченный многими исследователями всплеск интереса к биографическому и мемуарному жанрам, а с другой, все чаще появляются сочинения, авторы которых не утруждают себя серьезными исследованиями, тщательной работой с источниками и этическими соображениями15.

Баумгартена также беспокоил вопрос о том, как можно оправдать вторжение в чужую жизнь против воли автора. Ответил он на него следующим образом: «Как ученый, Бикерман был продуктом выдающегося европейского академического мира перед Второй мировой войной, мира удивительно богатого. Он учился у наиболее выдающихся специалистов в Санкт-Петербурге и в Берлине и преподавал вместе с ними. Он жил в Париже с 1933 до 1941 г., когда Париж был последним убежищем европейской цивилизации перед лицом наступления фашизма и нацизма. Это прошлое было разрушено сперва коммунистами, а затем и уже бесповоротно нацистами. Эти времена могут исчезнуть из живой памяти. Все современники Бикермана мертвы, многие из его учеников и младших коллег также ушли в мир иной… История Бикермана выцветает, и ее нужно рассказывать сейчас, пока не стало слишком поздно, для того, чтобы сохранить эпоху, в которой он жил, во всей ее славе»16.

Теперь, после того, как книга Баумгартена написана, стало очевидно, что важная часть его жизни осталась в тени: Баумгартен не владеет русским языком (связанные с Россией документы и тексты, включая написанные Бикерманом, ему переводили ассистенты), также он не имел доступа к российским архивам, в которых хранятся документы, проливающие свет на некоторые события в жизни Бикермана до эмиграции. В этой небольшой книге я ставлю перед собой несколько целей. Во-первых, дополнить по архивным материалам то, что Баумгартену удалось узнать о российском периоде жизни Бикермана, который имел для него формообразующее значение: как отметил М. Хенгель, Бикерман «обязан основой своего необыкновенного обширного интеллектуального фундамента годам юности и ученичества в Санкт-Петербурге»17.

Во-вторых, оспорить предложенное Баумгартеном понимание того, как русский опыт повлиял на творчество Бикермана. Баумгартен увидел русский след в книге Бикермана «Бог Маккавеев», которую считал самым спорным и неудачным из его сочинений. Баумгартен полагает, что эта книга была идеологически мотивирована и что предложенная Бикерманом неубедительная, как он считает, интерпретация преследования евреев при Антиохе IV опирается на аналогию с действиями маскилим в царствование Николая I. Он также считает, что Бикерман ассоциировал действия еврейских эллинизаторов маккавейского периода с поведением евреев-большевиков и что в результате в его книге рациональный исторический анализ оказался подмененным личными переживаниями и идеологическими соображениями. Я постараюсь в своей книге эту гипотезу оспорить.

И наконец, центральным выводом анализа Баумгартена является утверждение о том, что Бикерман стремился создать «пригодное для использования еврейское прошлое» (a “usable Jewish past”), сконструированное для того, чтобы служить утешением и путеводной нитью для евреев, живущих в современном мире. Бикерман, как полагает Баумгартен, обнаружил в прошлом евреев, которые заблуждались (“the Jews who got it wrong”) и поэтому являются негодным примером – крайних эллинизаторов, и тех, кто нашел правильный путь (“the Jews who got it right”) и на кого, соответственно, следует ориентироваться – Маккавеев, фарисеев, раввинов и евреев диаспоры. Уже самим заглавием своей книги «Элиас Бикерман как историк евреев» Баумгартен показывает, какая сторона научного творчества Бикермана является для него центральной18.

В книге он идет еще дальше: «Бикерман был не только историком евреев, но и еврейским историком, иными словами, евреем, занимающимся еврейской историей как частью попыток осознать свое еврейство»19. «Отношение Бикермана к своей собственной жизни служит важным дополнительным оправданием моего желания опровергнуть бикермановское самоопределение как позитивистского историка греко-римского мира и увидеть в нем историка евреев античного мира, решившего создать пригодное к использованию еврейское прошлое, что является темой этой книги, как я отметил в “Предисловии”. Пренебречь объяснениями своего героя является привилегией историков, начиная по крайней мере с Фукидида. В случае Бикермана обсуждение в этой главе показывает, что, когда речь идет о деталях его жизни, он оказывается наихудшим авторитетом; верить ему не следует, более того – нельзя. То, что он рассказывает, неправдоподобно, если не хуже. Соответственно, альтернативные объяснения фокуса и целей его научных занятий, более правдоподобные, чем предложенные им самим, представляются абсолютно необходимыми»20.

В заключительной главе Баумгартен подводит итог своего исследования следующими словами: «В работе Бикермана прошлое и настоящее помогали придать друг другу форму, и опыт XX в. заставил Бикермана изменить анализ прошлого и сфокусировать свое внимание на совершенно новом наборе источников в ответ на события, которые он пережил. Для того понимания античных евреев, к которому пришел Бикерман со своей новой послеинтеграционистской перспективой, было важно, чтобы они хорошо могли исполнять греко-римский вариант Наташиного танца21, но его совершенствование больше не было их единственной целью. Как евреи они имели целью большее. Именно в этом смысле я и представляю Бикермана не только историком евреев, но и еврейским историком. Целью его научной деятельности было, как я доказывал, достичь результата, который Бикерман сам никогда не мог ни сформулировать, ни признать: создать пригодное к использованию еврейское прошлое»22.

Как видно из процитированного, Баумгартен не скрывает того, что его анализ идет вразрез с тем, как Бикерман себя позиционировал и осознавал: Бикерман считал себя позитивистом и филологом-классиком23, который ради развлечения и интеллектуального удовольствия вторгся в чужую для него область иудаики: «Хотя я являюсь специалистом в области классических древностей, – писал Бикерман, – я посвятил значительную часть своей жизни вопросам еврейской и христианской истории. Сделал я это, полагаю, по двум причинам. Во-первых, гораздо увлекательнее работать с проблемой в незнакомой области. Специалист, работающий в своей области, возможно, продвинет наше знание о его предмете. Работая в чужой, он учится. Во-вторых, мои занятия классикой снова и снова выводили меня в смежные области. Например, изучение селевкидских документов заставило меня заняться Маккавейскими книгами. Договор Ганнибала с Филиппом V Македонским, процитированный Полибием, непонятен без библейского berit24; мои статьи “Utilitas crucis” и о преследованиях христиан были плодом изучения провинциального законодательства в Римской империи»25.

То что любой историк находится под влиянием эпохи, в которую он живет, и что его личный опыт отражается в его сочинениях, является трюизмом. Политический и социальный контекст времени может диктовать и часто диктует историку объекты его профессионального интереса, те темы из прошлого, которые резонируют с настоящим. Решения, принятые в прошлом, и действия на основании этих решений могут послужить образцом для подражания или отрицательным примером. В 1978 г. Бикерман писал в предисловии к английскому изданию «Бога Маккавеев» о том, что книга создавалась в мрачной обстановке довоенной нацистской Германии и что стиль книги отражает политический климат того времени: «Окончательный вариант моей книги появился тремя годами позднее (прихода Гитлера к власти. – И. Л.), и ее стиль, естественно, отражает новую политическую ситуацию. (Например, я написал, что Маккавеи идентифицировали свою партию с еврейским народом)»26.

Но здесь существует тонкая, однако принципиальная грань. В какой бы политической атмосфере не работал серьезный и ответственный историк, его труд всегда опирается на исследование синхронных документов, а в том случае, если таковые отсутствуют, на анализ информации, содержащейся в более поздних источниках, с учетом их особенностей, идеологического наполнения, истории передачи информации, перекрестной сверки различных сообщений об одном событии. Ответ на вопрос, который он перед собой поставил, после анализа источников может оказаться для него неожиданным, но не может быть заранее предрешенным. В этом смысле прошлое действительно непредсказуемо. Если историк позволяет идеологической конъюнктуре полностью определять ход его мысли и результат исследования, то на выходе мы получаем, по существу, исторический памфлет. Баумгартен в своей книге превращает Бикермана в памфлетиста, использующего прошлое для решения задач настоящего, при этом или не отдающего себе в этом отчета, или осознанно обманывающего читателя утверждением, что в своей работе он ставит перед собой чисто исторические цели27.

Баумгартен написал о Бикермане историческое исследование, и его аргументация подлежит такому же анализу, как и то, что писал Бикерман. Я постараюсь показать, что его понимание мотиваций Бикермана основано на ошибочных предпосылках.

Бикерман действительно является, мягко говоря, ненадежным источником для его биографа. Он не хотел, чтобы о нем писали, опираясь на подлинные документы, но ничего не имел против того, чтобы история его жизни стала известной в несколько видоизмененном и отредактированном виде. Бикерман был склонен к мифотворчеству и, рассказывая о своей жизни, изменял, приукрашивал, а то и сочинял события, чем, впрочем, грешат многие люди. Отношение Бикермана к своей личной истории служит для Баумгартена важным дополнительным оправданием его желания отвергнуть самоопределение Бикермана как историка-позитивиста28. Мне кажется, что Баумгартен напрасно не разделяет научное творчество и склонность к сотворению мифов о себе. Характерно, что Бикерман не оставил мемуаров, при том, что его жизнь была полна драматических событий: история собственной жизни, написанная профессиональным историком, привыкшим тщательно анализировать документы и реконструировать события древней истории по немногим дошедшим до нас крупицам, невольно потребовала бы от него той же тщательности, некоторой отстраненности и ответственности, как в его научных сочинениях. А сделать это в столь субъективном и эмоционально заряженном жанре, как мемуары, практически невозможно29. Иное дело – устный рассказ, который у талантливого рассказчика превращается в литературную новеллу, для которой важны неожиданные повороты и увлекательные детали, которые должны впечатлить слушателя. Для достижения этого эффекта можно пренебречь куда более прозаичной правдой: «вымысел не есть обман», как заметил поэт.

Надо сказать, что Бикерман прекрасно отдавал себе отчет в том, чьи уши услышат его истории и, оттачивая с каждым пересказом детали, соизмерял их с жизненным опытом и знаниями своего собеседника. Один из повторяемых рассказов – разговор в трамвае (автобусе, метро, на улице) с советскими гражданами, в котором Бикерман открывает им, что служил в Белой гвардии. Баумгартен в своей книге пересказывает его со слов Марселя Сигриста, который в свою очередь услышал его от Франсуа Лангламета: «Бикерман ехал в Московском метро30 и прислушивался к разговору молодой пары, обращая внимание на особенности их речи с тем, чтобы понять, насколько изменился язык с момента его отъезда. Он несколько раз перебивал их, чтобы уточнить значение некоторых слов и выражений. После нескольких вмешательств в разговор молодой человек почувствовал раздражение и поинтересовался у Бикермана, почему он им докучает. Бикерман объяснил, и молодой человек спросил: “Вы эмигрант?” – “Да”, – ответил Бикерман и добавил, что он гордится тем, что приехал, и тем, что когда-то был офицером Белой армии. На ближайшей остановке все слышавшие разговор пассажиры, которые собирались выходить из вагона, благоговейно прикaсaлись к Бикерману в желании дотронуться до этой иконы из далекого прошлого»31. Лангламет, большой поклонник творчества Бикермана, в пересказе которого история стала известна Сигристу, был католическим богословом, и его ментальности был внятен образ почти религиозного почитания его кумира.

Игорь Михайлович Дьяконов рассказывает о контакте Бикермана с советскими гражданами несколько иначе: «Бикерман в трамвае защищал пассажирку от хамства молодого парня; тот крикнул ему: “Еще иностранец, а лезет!”. Бикерман спокойно объяснил: “Нет, я не иностранец, я белогвардеец”»32. Эта история выглядит более реалистично. О публичном оказании знаков благоговейного почитания белогвардейцу в Советском Союзе можно было рассказывать французу, не знакомому с реалиями советской жизни, но не Дьяконову33. Объединяет эти истории упоминание о белогвардейском прошлом Бикермана. Которого не было.

В 1918 г. Бикерман был призван в Красную армию. Это известно из воспоминаний его отца и брата, которые я в дальнейшем буду обильно цитировать34. Он был отправлен на фронт, но в боевых действиях участия не принимал из-за того, что заболел тифом и был снят с поезда, направляющегося к театру военных действий, а затем, благодаря связям отца в ведомстве Троцкого, вернулся в Петроград и до эмиграции в конце 1921 г. служил в военно-морском ведомстве. Баумгартен полагает, что Бикерман скрывал свою службу в Красной армии и, оказавшись в эмиграции, выдавал себя за белого офицера по политическим мотивам: «В эмигрантских кругах после гражданской войны, не говоря уже об Соединенных Штатах в эпоху Маккарти, всякий, кто воевал в Красной армии, рассматривался как большевик, которому нельзя было доверять, независимо от того, какие взгляды он после высказывал… Это относилось в первую очередь к евреям, которых всех подозревали в принадлежности к жидокоммунистическому заговору… Нетрудно видеть, почему Бикерману понадобилось сделать вид, что он служил у белых»35.

Все это справедливо, но следует отметить, что для того, чтобы избежать подозрения в принадлежности к коммунистическому заговору, Бикерману не нужно было делать вид, что он служил у белых, – достаточно было сказать, что он вообще не служил в армии. Да и за белого офицера Бикерман выдавал себя не в эмигрантской среде, где было много белогвардейцев и его легко могли бы изобличить, а говорил об этом своим друзьям и ученикам (Баумгартен ссылается на Фаусто Паренте и Нину Гарсоян) и коллегам, жившим в СССР. 14 ноября 1925 г. на ежегодном торжественном собрании, проведенном Русским национальным студенческим союзом в Берлине в своем клубе, которое было посвящено восьмой годовщине со дня основания Добровольческой армии36, Бикерман выступил не как ветеран Белого движения, а как представитель студенчества. В тот вечер среди ораторов были известные участники Белого движения: генерал А. А. фон Лампе, генерал-майор Н. И. Глобычев и идеолог движения И. А. Ильин – в этой среде выдавать себя за белогвардейца было немыслимо.

Вот как описывает его выступление берлинская ежедневная эмигрантская газета «Руль»: «После ряда приветственных речей, произнесенных В. К. Тубенталем, А. А. ф. Лампе, Н. И. Глобычевым и чтения посвященных Белому движению стихов, “старшим” ответил студент И. И. Бикерман, указавший, что для молодого поколения “Белое движение не одно из его переживаний, а единственное все заполняющее и призывал оставить политиканство, блюсти ненависть к поработителями до победы над ними, с тем, чтобы стать незлопамятными после освобождения России”»37. Кстати, воспоминания Иосифа Бикермана, в которых говорится о службе сына в Красной Армии, вышли на русском языке в Париже как раз в эпоху маккартизма, так что, похоже, никакой угрозы в упоминании об этом факте семья не видела.

Мне кажется, причины, по которым Бикерман говорил о себя как о белом офицере, состояли не в прагматическом политическом расчете, а совершенно в другом. Об этом речь пойдет дальше.

Дата рождения

Илья Бикерман (домашнее имя – Люша) родился в Кишиневе в 1897 г. Согласно части сохранившихся документов днем его рождения было 1 июня по старому стилю. Так, например, следует из свидетельства о рождении, выданного 30 января 1906 г. в Кишиневе, которое находится в его университетском деле:

«Свидетельство № 119

Дано от Кишиневского Городового Раввина за надлежащей подписью и печатью в том, что в метрической книге о родившихся евреях г. Кишинева за 1897 год значится под № 414 мужской графы акт следующего содержания: “тысяча восемьсот девяносто седьмого года июня первого дня родился сын Илья. Отец окнянский38 мещанин Иос Мнашков Бикерман, мать Сура”39.

Во всех сохранившихся дореволюционных российских и берлинских документах Бикермана, включая его автобиографию, предваряющую защищенную в Берлине диссертацию, а также в свидетельстве о браке, заключенном в Париже, и в американском документе 1951 г. (Social Security application) стоит та же дата. Однако на других американских документах и также в кратких биографических справках, печатавшихся в Who is Who in America, начиная с 1958/1959 гг.40, и в более расширенном варианте, написанном для «Международного биографического словаря центрально-европейских эмигрантов»41, датой рождения названо 1 июля 1897 г.

И между тем Баумгартен без колебаний называет датой его рождения 2 февраля по старому стилю42. Он опирается на свидетельства родственников Бикермана о том, когда он праздновал свой день рождения. Впрочем, и здесь не все однозначно. Дина Бикерман Шунмейкер, племянница Бикермана, датирует его рождение 2 февраля по новому стилю. Баумгартен считает, однако, что племянница ошибается и что днем рождения действительно было 2 февраля, но только по старому стилю, чему, как он полагает, соответствовало 15 февраля по новому. Баумгартен основывает свое предположение на ответе Бикермана на письмо Ганса Леви, который датируется 15 февраля 1943 г. В нем Бикерман упоминает о том, что ему было приятно получить письмо Леви в день рождения. Учитывая, что Бикерман обычно отвечал на письма в день получения, Баумгартен рассудил, что именно 15 февраля и было его днем рождения. При своем пересчете Баумгартен, однако, не учел год рождения Бикермана. До 1900 г. разница между юлианским и григорианским календарями составляла не 13, а 12 дней, из чего следует, что 2 февраля 1897 г. по юлианскому календарю соответствует не 15, а 14 февраля по григорианскому. Забыв об этой разнице, Баумгартен делает вполне распространенную ошибку, которую Бикерман, автор книги «Хронология древнего мира»43, лучше других знающий о всех особенностях пересчета дат по различным летоисчислениям, сделать не мог44. При этом февраль как месяц его рождения сомнения не вызывает: то, что Бикерман родился в феврале, подтверждает и свидетельство его бывшей жены Аниты Сюзанны Бикерман, которая 31 января 1970 г. послала ему открытку из Рима, в которой поздравляет его с приближающимся днем рождения, и спутницы более поздних лет Марии Альтман, которая выразила в письме Хаиму Тадмору удовольствие тем, что первая лекция памяти Бикермана состоится в феврале, «поскольку (не по паспорту) это месяц его рождения»45.

Причину изменения даты рождения Баумгартен объясняет тем, что Бикерман был зачат до брака и, дабы избежать кривотолков, его день рождения был сдвинут на четыре месяца. Обосновывает он свое предположение тем, что, согласно воспоминаниям Иосифа Бикермана, ему, рожденному 15 февраля 1867 г., было во время совершения брака 29 лет, а невесте, родившейся 15 июля 1861 г. «без малого 35»46. Мне не вполне понятно, откуда Баумгартен взял возраст жениха. В своих воспоминаниях Иосиф Бикерман пишет только, что «Сарре, когда мы сошлись с нею, было уже без малого 35 лет и что она была старше меня на шесть лет», из чего отнюдь не следует, что брак был совершен обязательно после 15 февраля, когда жениху уже исполнилось 29 лет, или что брак должен был быть заключен позднее мая 1896 г.: «без малого» достаточно неопределенное наречие и вполне может быть употреблено по отношению к женщине, которой осталось два-три месяца до тридцати-пятилетия47.

В гипотезе Баумгартена есть еще одно слабое звено: если, как он полагает, брак был заключен в июне или июле, то изменение даты в свидетельстве о рождении на четыре с половиной месяца, представляется излишним – гораздо правдоподобнее было бы изменить ее на месяц или два: чем меньше разница между реальным возрастом младенца и датой в свидетельстве, тем менее заметна подтасовка: выдать четырехмесячного младенца за новорожденного крайне сложно.