Элиас (Илья) Бикерман. Петербургский пролог / Elias Bickerman. Petersburg Prologue

Отец

Отец играл важную роль в жизни Ильи. Судьба отца чрезвычайно примечательна, и детали биографии достаточно хорошо известны благодаря написанным им по-русски воспоминаниям51, которые были впоследствии переведены младшим братом Ильи, Яковом, и составили первую часть книги «Два Бикермана»52. Я позволю себе приводить обширные цитаты из этого весьма любопытного сочинения.

Иосиф Бикерман родился 15 февраля 1867 г. в бедной еврейской семье в местечке Окны. «В нашей семье с гордостью рассказывали, – вспоминал Иосиф Бикерман, – что крестьяне прозвали моего прадеда Эос (Иосиф) Справедливый. Уровень образования этого Справедливого не превосходил, вероятно, образованности деревенского еврея этих мест вообще, но из детей его некоторые уже сделали шаг вперед. Мой дед, Бер, был уже хорошим талмудистом; ему даже было предложено место раввина, от которого он однако отказался. В более старые годы он был Меламедом, а жена его вела коммерческое дело, именно отдавала на прокат мешки. По-видимому, был некоторый достаток, хотя, разумеется, очень скромный. Рано умерший брат деда оставил репутацию еще большего талмудиста. Два других брата, кажется, старших, были приписаны прадедом к еврейским колонистам, чтобы этим путем освободить их от обязанности военной службы, которая была, главным образом, тем страшна евреям, что на службе невозможно соблюдение еврейского закона: приходится есть трефное, нарушать святость субботы. Они и их дети остались неучами. Из трех сыновей моего деда два младших тоже блистали образованностью в еврейском образовании, а старший, мой отец, хотя он обладал не меньшими способностями, почему-то не пошел далеко в талмудической учености.

Через бабушку, мать моего отца, мы приобщились к более знатному по еврейским представлениям роду: она была внучкой или правнучкой Рав-Иейви, знаменитого раввина ХVIII столетия, сидевшего на острожской кафедре, которая долгое время блистала своими раввинами и на которой в свое время сидел гениальный Магаршу. Наш род находился также в некоторых отношениях свойства с савраньскими цадиками, а с другой стороны, по роду моей матери, с “Пиковер Магид”, принадлежавшим, кажется к ученикам Бешта, основателя хасидизма…

Мое появление на свет было не вполне обычным. Отец мой, женившийся, как было тогда принято, очень рано, жил с женой в добром согласии. Но когда она и после восемнадцатилетней жизни с мужем все еще оставалась бездетной, он с ней развелся. Дети нужны были отцу не для того, чтобы оставить им родовое имущество, а потому что он хотел иметь кадиш, т. е. сына, который в годовщину смерти отца, в присутствии десяти евреев, произносит моление, восхваляющее имя Господа, Творца вселенной. Когда такой кадиш оставлен и восхваление единого Бога обеспечено, еврей считает, что он сделал в земной жизни должное и может предстать перед лицом Господним.

Разведшись с первой женой, отец вступил в брак со своей двоюродной сестрой, которая была на 18 лет моложе его и позже стала моей матерью. Но раньше меня родились две девочки: жаждаемого кадиша пришлось ждать. Мое рождение было таким образом долгожданным событием, и я с самого рождения стал любимцем. Воспитание было, конечно, предопределено: еврейский хедер. Но дорожа моим здоровьем, отец отдал меня в хедер сравнительно поздно – на пятом году жизни или даже в начале шестого. Я успешно проделал все то, что в то время полагалось еврейскому мальчику: произнес речь и вообще делал быстрые успехи в учении, чему счастливый отец не мог нарадоваться»53.

Дед Бикермана был вынужден вывезти семью из местечка Окны из-за невозможности ее прокормить в немецкий поселок Старые Кушары, где он занялся водочным промыслом. Иосифа же Бикермана отправили в местечко Яновка, где жил его дядя, поскольку в поселке не было еврейской школы. Иосиф делал блестящие успехи в изучении Талмуда, и было решено отдать его в ешибот в Кишиневе. Для поступления нужно было сдать экзамен по Талмуду, который Иосиф выдержал с блеском. Вот как он рассказывает об экзамене: «Я уже несколько месяцев не посещал школы и хромал в чтении талмудического текста, который там читали, как Бог на душу меламеда положит. Но преподаватель Талмуда формальным изъянам не придает значения: испытывается ум кандидата, его сообразительность. Мне шел тогда девятый год, а предложили мне на экзамене отрывок из трактата о венчании, глава вторая.

Мишна, т. е. более древняя часть Талмуда54, изложение коей приближается по форме к тексту законов, сопровождается, как всегда в Талмуде, во много раз более пространными контроверзами (Гемара) по поводу сказанного в Мишне. Мы с экзаменатором сидели на соседних стульях и имели перед собой один экземпляр. Экзаменатор тщательно закрыл руками текст гемары, так что я мог читать только Мишну, которая начиналась следующим образом: человек может либо сам обвенчать себе жену или через поверенного, буквально – посланного. После чтения текста экзаменующий спросил меня: какой вопрос можно тут задать? Ответ: что можно обвенчаться через поверенного, – это нужно определенно сказать, но что человек может обвенчать себе жену, – это само собой понятно: это, следовательно, в Мишне лишнее. Как раз этим замечанием начинается разбор Мишны в Гемаре. Я таким образом попал в самую мишень и за этот подвиг был принят сразу в четвертый класс»55.

Успехи Иосифа в ешиботе были столь велики, что из четвертого его перевели в шестой, а из шестого сразу в восьмой класс (всего в ешиботе было десять классов). В восьмом классе Иосифу не повезло с преподавателем, и по окончании семестра он решил больше туда не возвращаться и продолжить учение самостоятельно. Семья переехала в Бендеры, где был куплен недостроенный домик на окраине. Все деньги были потрачены, и, чтобы семья не умерла с голоду, уже немолодому деду пришлось заняться поденной работой на мельнице. Несмотря на нищенское существование, никому не приходило в голову отправить на работу Иосифа: он был предназначен для высокой задачи – изучения Торы и Талмуда. Тем не менее через некоторое время стало очевидно, что семья не выживет, если Иосиф не будет зарабатывать, и ему, как он сам пишет, «пришлось спуститься с подоблачных высот в земную юдоль» и заняться продажей зельтерской воды на базаре. Однако он не оставлял занятий Талмудом и посвящал им все свое свободное время.

В 15 лет Иосиф переезжает в Кишинев. И здесь происходит важное изменение в круге его интересов и занятий. «Важнейшим в моей жизни было в ту пору то, что тяготение к учению, бывшее раньше неопределенным по объекту с наклоном к еврейской образованности, единственной мне знакомой по опыту, переместилось теперь в сторону общеевропейской образованности. Это перемещение не было результатом принятого решения, а само собой произошло: расширился кругозор, изменился вкус… Ближайшая задача состояла в том, чтобы овладеть русским языком, и я принялся усердно читать русские книги и изучать русскую грамматику; этому я теперь отдавал всякий свободный час. Но так как меня, кроме учебы, тянуло наслаждаться уже завоеванными людьми знаниями, то я положил себе пятничные вечерние часы отдавать чтению на древне-еврейском языке – я читал тогда историю, кажется, Шульмана, – а остальное свободное время на одоление русской грамоты, и я этого решения строго придерживался… Так как свободных часов у меня было очень мало, то я, торопясь одолеть грамоту, вставал с постели, как только в доме воцарялся сон, зажигал лампу и принимался за учебу»56.

Через некоторое время Иосиф решил отказаться от службы, чтобы полностью посвятить себя занятиям. У него был урок, который приносил ему два рубля в месяц, и он рассудил, что на шесть копеек в день, ограничив свой рацион хлебом и фруктами, он сможет прожить. Теперь он мог все свое время отдавать учебе.

Иосифу Бикерману было 30 лет, когда он сдал экстерном экзамен на аттестат зрелости. Как напишет впоследствии его младший сын: «Мой отец проскочил несколько веков за десять или пятнадцать лет»57. К этому времени он уже был женат и у него родился старший сын, будущий великий историк Илья Бикерман. Получив аттестат, в 1898 г. Иосиф Бикерман поступил на историческое отделение историко-филологического факультета Императорского Новороссийского университета. В студенческие годы он зарабатывал на жизнь частными уроками, бесплатно преподавал в вечерней школе для взрослых и получил место секретаря в Одесском отделении Общества для распространения просвещения среди евреев. Бикерман стал своим человеком в кругу еврейской интеллигенции Одессы. После окончания университета с дипломом первой степени он преподавал в коммерческом училище Гохмана и в частной гимназии Иглицкого.

К одесскому периоду относится начало публицистической деятельности Иосифа Бикермана. Еще будучи студентом, в 1901 г. он печатает в «Русском богатстве» статью «О сионизме и по поводу сионизма». «Статья имела исключительный успех. Я писал потом много статей, но ни одна не вызвала такого шума, как эта: еще через годы и десятилетия случайные встречные услышав мое имя, спрашивали: не вы ли автор статьи о сионизме или это родственник ваш? Время было глухое, душное, перед раскатом грома революции; это, конечно, способствовало успеху»58.

Статья эта важна для понимания взглядов не только Иосифа Бикермана, но и его сына. Основную и принципиально важную идею этой статьи Бикерман повторит спустя 38 лет в своей брошюре «К самопознанию еврея», вышедшей в Париже на русском языке59: евреи являются гражданами и патриотами тех стран, в которых они живут, они должны пустить корни в стране своего проживания.

Неприятие сионизма у Иосифа Бикермана было вызвано тем, что, как он считал, сионисты «с легким сердцем предлагают нам оставить страну, почва которой упитана кровью этих поколений (евреев. – И. Л.) и удобрена костьми их» и что сионист «всегда будет дурным гражданином». «Я обвиняю сионистов в том, что они изменяют народам, среди которых они живут; они должны это делать, будучи последовательны»60.

«Что делать в настоящее время русским евреям… Работать рука об руку с передовыми элементами народа, среди которого они живут.

…Евреи – не отрезанный ломоть своей родины, а живая часть живого целого»61.

«Сионизм и еврейский национализм, порожденные реакцией, суть сами явления реакционные»62.

Иосиф Бикерман стремился распространять свои идеи как можно шире, и в Одессе ему стало тесно. В 1905 г. он перебрался в столицу. «Вытащила меня в Петербург к журналистике и политике революция 1905 г., – объясняет он в своей автобиографии. – Меня тянуло к участию в политической жизни страны, а единственная возможность к этому лежала через журналистику: к какой-либо партии я не принадлежал, не хотел и в дальнейшем принадлежать»63.

Вскоре к нему присоединилась семья. Началась карьера столичного журналиста, которая оборвется только с приходом к власти большевиков. Журналистскую деятельность, основным содержанием которой станет обличение большевистского режима, установившегося на его столь горячо любимой родине, Иосиф Бикерман продолжит в Германии, куда ему с женой и сыновьями удастся бежать в самом конце 1921 г.

Детство Ильи Бикермана в Одессе

О детстве Ильи Бикермана нам известно очень мало, главным образом из воспоминаний его брата, Якова, который, впрочем, обычно упоминает об Илье вскользь. Он явно был недоволен тем, что брат отказался стать третьим Бикерманом в подготовленной им книге семейных мемуаров.

Семья Бикерманов, несмотря на талмудическое прошлое Иосифа, не была религиозной. Во время каникул 1914 г., которые семья проводила в Одессе, отец решил взять для сыновей учителя древнееврейского языка64. Из затеи ничего не вышло. Как несколько высокопарно напишет в автобиографии Яков Бикерман, «История Эдема повторилась. В нашем саду было слишком много яблонь, и фрукты созревали, когда наступали часы занятий. Мальчиков соблазняли яблоки и они не могли сосредоточиться на работе»65. Очевидно, что если бы занятиям древнееврейским отец придавал серьезное значение, то поддаваться никаким соблазнам мальчики бы не посмели: авторитет отца был в семье незыблем. Не соблюдались в семье суббота и религиозные праздники. Младший брат Ильи был единственным, кто начал с 13 лет поститься в Йом Киппур. Инстинктивно, как он писал в автобиографии, он выбрал традицию: подобно американцам, которые празднуют День благодарения не ради посмертной награды, а потому что они считают честью быть американскими гражданами, евреи чтут свои праздники просто потому, что так делали их предки в течение сотни поколений, несмотря на все препятствия66.

Яков был на год младше Ильи и родился в Одессе, куда к этому времени переехали Бикерманы. Они жили на Ямской улице, д. 9. Дом был разрушен во время Второй мировой войны, и, когда Яков посетил Одессу в 1969 г., он обнаружил на его месте современную постройку67.

В 1903 г. заработки Иосифа уже позволяли вывозить семью летом на дачу в деревню Шабо на берегу Днестровского лимана в семи километрах от Аккермана. Деревня была заселена в 1822 г. переселенцами из швейцарского кантона Во немецкого и главным образом французского происхождения и стала одним из крупных центров виноделия. Яков вспоминает, что они с восторгом наблюдали, как босоногие девушки плясали в чанах с виноградом, выдавливая сок. Несмотря на незначительную разницу в возрасте, старшему брату поручалось присматривать за младшим. Большую часть времени братья проводили на берегу. Однажды Илья вернулся с берега домой в одиночестве: младший где-то задержался, а старший не обратил на это внимание. Когда родители его спросили о Якове, он в ужасе закричал, что утопится в море, если младший брат утонул из-за его невнимательности. По счастью, через несколько минут младший благополучно появился на пороге.

Дачники устраивали любительские спектакли, присутствовать при которых разрешалось и детям. В общем, летняя жизнь в Шабо была пасторально-счастливой.

Тучи между тем начинали сгущаться. Илье было восемь лет, когда в Одессе в октябре 1905 г. произошел еврейский погром.

Погром начался 18 октября на Дальницкой улице. На следующий день утром из порта выступили портовые рабочие, служащие таможни и портового управления, а также некоторые чиновники. На улицах, в основном заселенных евреями, были разгромлены буквально все квартиры. По сведениям полиции, было убито более 400 евреев, ранено 237. По другим источникам, цифры убитых и раненых были выше. Было разграблено 1632 еврейских помещения – магазины, лавки, квартиры, дома. Около 50 тысяч евреев из примерно 175 тысяч, живущих в Одессе, остались без крова над головой68. Иосиф Бикерман во время погрома находился в Петербурге, но семья была в Одессе. Мать спрятала детей у соседей-христиан, которые, по воспоминаниям Якова, трогательно заботились о них, пока погромщики бесчинствовали на улицах Одессы. Когда погром закончился, мать вывела детей на прогулку, и они шли по улицам, сплошь засыпанными перьями из перин и подушек69.

Одесский погром напомнит о себе спустя восемь лет. В 1913 г., проводя летние каникулы в Одессе, мальчики встретят родственницу, недавно родившую и еще не оправившуюся от родов. Послеродовoй психоз примет у нее форму старого страха: каждые пять минут она будет вежливо просить кого-нибудь из братьев сбегать к калитке сада и проверить, не готовится ли погром70.

Переезд в Петербург

Вскоре после погрома семья навсегда покинула Одессу и переехала к отцу в Петербург. Сначала Бикерманы поселилась в двух мебелированных комнатах. Кухни, судя по воспоминаниям Якова, при комнатах не было, или же по каким-то причинам ею невозможно было пользоваться, так что семья столовалась у соседей в кулинарной школе, где готовили ученики, будущие повара, и еда поэтому была очень дешевой.

С 1906 или 1907 г. Бикерманы переехали в квартиру на 4-й Рождественской улице. Пески, как называется эта часть Петербурга, был одним из районов города с довольно значительным еврейским населением. Согласно переписи 1868 г., в Рождественской части проживало 146 евреев. Как пишет Михаил Бейзер в своей книге, посвященной евреям Петербурга, «В Московской (вдоль Загородного проспекта), Литейной и Рождественской (Советские улицы) частях города когда-то была сосредоточена еврейская культурная и общественная жизнь. Здесь находились редакции журналов и газет, штаб-квартиры политических партий, театры, концертные залы, клубы, школы, библиотеки, различные любительские кружки, общества»71.

Гуляли братья Бикерманы в Овсянниковском саду, который был заложен на месте Мытнинской площади, служившей местом публичного наказания осужденных преступников, и назван по имени подарившего его городу купца Степана Тимофеевича Овсянникова, крупнейшего производителя муки и хлеба, поставщика Российской армии, одного из богатейших людей страны второй половины XIX в. С 1895 г. сад перешел во ведение города и стал именоваться Рождественским72. Но, как это часто было в Петербурге, переименования оставались на бумаге, и жители продолжали называть сад его крестильным именем73.

Через улицу от сада, по воспоминаниям Якова Бикермана, находился театр, в который мальчикам удавалось проникать на репетиции. «Репертуар состоял из оперетт, и их характер хорошо определяется единственным названием, которое я запомнил: “Фиговый листок”, – вспоминает Яков Бикерман. – В те дни появление обнаженных актеров на сцены был невозможно, и я уверен, что они бы показались невероятно скромными современному американскому театралу, но мы не видели никаких смелых одежд, поскольку все актеры и актрисы репетировали в повседневном платье. Они говорили и пели, но я не могу вспомнить о чем. Мы вели себя хорошо, не шумели и не вмешивались в процесс репетиции, но, по-видимому, другие мальчики были не столь предусмотрительны, поскольку в один день мы обнаружили, что дверь заперта, и наша театральная жизнь закончилась»74.

«Звездой шоу была Валентина Лин, – продолжает вспоминать Яков Бикерман. – Несколько лет спустя, когда я уже читал ежедневные газеты, я наткнулся карикатуру с подписью “Валентина Лин”; на ней был изображен пляшущий скелет, чей ухмыляющийся рот произносил: “Никто не может быть более обнаженным, чем я”. Не знаю, была ли она одаренной актрисой, чье имя упоминается в истории русского театра. Это мой вклад в эту историю»75.

Имя Валентины Лин (1880–1933) в истории русского театра начала XX в. хорошо известно. Под этим псевдонимом выступала в России опереточная артистка Валентина Феликсовна Клей-ганс. Она была подданной Австрии, ее муж, инженер, – подданным Германии. С 1905 г. Валентина Лин выступала на сцене театра «веселого жанра» «Невский фарс», который располагался в доме торговой фирмы «Братья Елисеевы» по адресу Невский пр., 56. Репертуар состоял главным образом из переводных фарсов, в которых содержание вертелось вокруг поставленной в центр сцены кровати, мужчины и женщины могли выступать в нижнем белье. Но при этом в политизированной стране даже в такого рода театрах не обходилось без откликов на политическую жизнь. Так, в 1906 г. в обозрении «За кулисами фарса» актеры пели «Марсельезу», которую они повторили по требованию публики76. В 1909 г. театр перешел под управление Валентины Лин и с 1912 г. стал называться «Театр Валентины Лин»77.

В миниатюре, о которой упоминает Яков Бикерман, актриса действительно играла. В прессе писали, что «в "Фиговом листке" артистка Лин была в роли натурщицы. В первом акте с листком, а во втором – без листка!»78.

«У г-жи Лин, – писал другой рецензент этой миниатюры, – как всем удалось прекрасно разглядеть, – новые и дорогие шелковые трико, сверху освещенные особо изготовленным светом <…>. Г-жа Лин с чувством, с толком, с большой расстановкой демонстрировала свою, ничем, кроме трико, не прикрытую фигуру. Успех зрелища был полный – в зал даже городничий не мог попасть»79.

Театр Валентины Лин, однако, славился не только разудалыми эротическими постановками. На спектаклях не обходилось без скандалов, инoгда с политическим подтекстом, что, впрочем, только подогревало интерес публики к театру. В сезоне 1908–1909 гг. был показана миниатюра под названием «Обозрение». Фривольно одетая Валентина Лин выкатывала на сцену коляску, в которой сидел седок со свистком в зубах, загримированный под скандально известного члена Государственной Думы черносотенца В. Пуришкевича. Валентина Лин пела ему куплеты «Володя, не шуми», на которые седок отвечал пронзительным свистом. Как писал рецензент, «публике это очень понравилось, и она наградила артистку шумными аплодисментами. Но нашлась группа протестантов, в том числе редактор одесской "Резины" г. Глобачев, некий Виригин из Нижнего Новгорода, студенты и четверо военных. Они с криками кинулись к сцене. Кто-то крикнул по адресу артистки ругательное слово… Получилась свалка у сцены, пришлось вызывать полицию и составлять протокол»80.

В 1914 г. в труппе произошел раскол. Образовалось «Товарищество артистов под распорядительством В. И. Рассудова-Кулябко», которое вернуло театру прежнюю вывеску – «Невский фарс». В декабре 1914 г. Валентина Лин с верными ей членами труппы своего театра перебралась в новое помещение по адресу: Невский, 100 (сейчас в нем находится кинотеатр «Колизей») в здании, построенном в 1908 г., где до этого размещались сначала панорамы, затем «Скетинг-ринг», затем кинематограф «Галант». В начале войны хозяйка труппы развелась со своим немецким мужем и отказалась от австрийского подданства. Во время войны она оставалась в России, которую она покинула в 1918 г.

Мне не удалось найти подтверждений рассказу Якова Бикермана о театре, расположенном по соседству с Овсянниковским садом, в который тайком пробирались братья, чтобы наблюдать за репетициями. В наиболее подробных и авторитетных справочниках по истории театрального Петербурга начала ХХ в. нет никаких упоминаний о существовании театра в этом месте города. Автор этих справочников, И. Ф. Петровская, в телефонный разговоре подтвердила, что ей нигде не попадалось упоминаний об театральном помещении поблизости от Овсянниковского сада. Просмотр «Обозрения театров» за соответствующие годы, в котором публиковались афиши спектаклей, идущих в Петербурге, также ничего не дал.

Можно, конечно, предположить, что помещение арендовалось на столь короткое время, что информация о спектаклях не появилась на страницах специализированных газет. Это, впрочем, представляется маловероятным – для того, чтобы театральная публика узнала о существовании нового театра, он должен был о себе сообщить в тех газетах, к которым она обращалась в первую очередь.

Возможно, в данном случае у мемуариста произошла аберрация памяти: мальчики наблюдали за репетициями любительских спектаклей, и позднее воспоминания об этих репетициях наложились на более яркие впечатления о театре Валентины Лин, который в 1914 г. перебрался в помещение, которое находилось во дворе дома, соседствующего с гимназией, в которой учились братья Бикерманы81.

На 4-й Рождественской, 33 Бикерманы жили до 1915 г. Оттуда они переехали на Коломенскую улицу, д. 10, кв. 21. Это был их последний адрес в России.

В 1907 г. материальное положение семьи несколько улучшилось, и детей смогли вывезти на дачу в Райволу (нынешнее Рощино) в Финляндии, примерно в 65 километрах от Санкт-Петербурга. С детьми постоянно находилась мать и прислуга, отец приезжал на выходные. Мальчики выучили несколько финских слов и выражений, достаточных для общения со сверстниками.