На руинах нашего мира

Пролог

2050 год. Это был не просто год, это был последний вздох, последний счастливый обман для нашей планеты. Воздух тогда ещё не был пропитан запахом гнили и радиоактивной пыли, небо ещё не затянули вечные серые облака, а воды не превратились в мутную, ядовитую жижу. Но под этой обманчивой зеленью и синевой уже давно кипел гнойник. Войны, климатическое безумие, прогнившие политические распри – всё это, год за годом, десятилетие за десятилетием, пожирало Землю, словно раковая опухоль. Мы, люди, были этим раком, медленно, но верно убивающим собственный дом.

И вот, в одной из очередных бессмысленных, отчаянных войн, рука дрогнула. Чья именно? Сейчас уже никто не помнит, да и нет смысла гадать. Названия стран, их границы, идеологии – всё это стёрлось в ядерном огне, став таким же прахом, как и тела миллионов. Но эта дрогнувшая рука, этот миг безумия, положил конец. Конец старой цивилизации, её лживой гармонии, её слепой вере в завтра. И взамен родилось новое начало – начало хаоса, разрушений и бездонной пустоты.

Ядерная война. Об этом кричали из каждого "утюга" – из новостных лент, из пророчеств, из шёпота безумцев. Мы слышали разное: про дождь из пепла, про мутации, про болезни, что будут косить выживших, словно чума. Но никто, абсолютно никто, не смог постичь истинного масштаба произошедшего. Никто не увидел ядерную войну во всей её ужасающей "красоте", потому что люди умирали в ту же секунду. Миллиарды судеб, миллиарды жизней оборвались в один миг, вместе с нашей некогда прекрасной планетой. Кости детей, взрослых, животных – всё это валялось на истерзанной Земле, словно чёрное, отвратительное раковое пятно, навсегда въевшееся в человечество. Мы убили. Мы убили нашу планету, наши мечты, наше будущее. Мы убили саму жизнь, превратив её в безмолвный, застывший крик.

К счастью, или к неизбежной горести, были те, кто выжил. В каждой стране, в каждом уголке мира существовали те "сумасшедшие", те безумцы, которые десятилетиями твердили о бункерах, о спасении, о конце света. Те самые, кого мы считали юродивыми, те религиозные фанатики, что кричали с городских площадей, что планета не выстоит, что мы все умрём. Именно эти люди выжили. Именно их безумная, отчаянная вера, их нечеловеческая выдержка дали начало новому, искорёженному зарождению нашей Земли.

Именно им, этим выжившим, пришлось доставать жизнь из-под слоя пепла, из-под завалов рухнувших надежд. Пришлось смотреть на неестественно огромных, ослепших насекомых, на деревья, скрученные в болезненных позах, и на тела, которые были не просто мертвы, но искорёжены и неестественно сплавлены с оплавленным асфальтом. Им, на руинах нашего мира, пришлось создавать свой, новый мир.

Столетия. Прошли столетия. Уже никто не может точно сказать, сколько зим сменилось летами, сколько десятилетий и столетий пронеслось, словно призрачные тени, в этом новом, медленно затягивающем раны времени. Годы, десятилетия, полвека, век, сотни лет – время текло, как мутная вода по разрушенному руслу.

Выжившие люди объединялись в кланы. Они воевали, убивали, насиловали, чтобы выжить, чтобы просто продлить своё скудное существование ещё на один день. Гуманность стала самым дорогим и самым бессмысленным товаром. Люди стали хуже, чем дикие животные, ведь зверь убивает ради голода, а человек — ради власти, ради горсти, чистой воды, ради возможностиотнять чужую жизнь.

Но когда-то это всё закончилось. Закончилось тогда, когда мир переродился, когда сменились многие поколения, и выросли новые. Те поколения, которые знали лишь язык предков – язык выживания, который им передали их родители. Эти поколения не знали о старой Земле, они не знали о старом мире. Они не знали о простых вещах, которые для нас сейчас кажутся такой обыденностью: о текущей воде из крана, о электричестве, о безграничном интернете, о зелёных полях, нетронутых радиацией.

Эти поколения, потомки обречённых, создали свой новый мир на руинах, каждый так, как мог, как получалось. Люди, объединившиеся в кланы, создавали деревни, кто-то – подобия городов. Каждый выживал, как мог, в своей изоляции. Они не знали друг о друге. Они даже не подозревали, что Земля настолько огромна, что кто-то ещё мог выжить за пределами их крохотного, изуродованного мира.

Люди учились заново. Учились добывать пропитание из отравленной почвы, учились строить из обломков, осваивать письмо, чтение, говорить – заново, по крупицам, собирая осколки былого знания. Планета пыталась воссоздать старый мир, залечить свои раны, но это было невозможно. Ведь новое поколение жило по своим, жестоким, племенным законам, законам стаи.

Мир изменился. Навсегда. Мы – те, кто первыми уничтожили его. И теперь наши потомки боролись с теми ужасами, что остались после нас. В их памяти знания о прошлом исказились до неузнаваемости, став зловещими мифами. Они подчинялись новым религиям: Богу Солнца, Ветра, и другим, более мрачным и древним божествам, рождённым из страха и невежества, чьи алтари требовали не молитв, а жертв. Мы – те, кто не оставил для своих потомков ничего, кроме обугленной, истерзанной, навеки проклятой земли.

Глава 1. Кровь на Камне Бога Солнца.

Мозолистые руки матери, истерзанные годами тяжелого труда, привычно поглаживали меня по голове, вырывая из липкой паутины сна. Её голос, родной до боли и усталости, был низким, почти шепотом, словно сам воздух просыпающейся деревни ещё спал, не смея нарушить хрупкий покой. — Просыпайся, дочка… вставай, просыпайся перед утренней молитвой. Мы ещё должны разжечь печь, покушать и обязательно сходить на речку простирнуть белье. Эти слова были не просто напоминанием о рутине – это был гипнотический напев выживания, который каждое утро будил меня и брата, возвращая в реальность, где каждый новый день был битвой.

Мама ушла, её силуэт растворился в полумраке нашей крошечной хижины. Я потянулась, чувствуя, как хрустят затекшие кости на моей деревянной кровати, набитой сухим, колючим сеном, пропахшим пылью и временем. Под грубой шкурой неведомого животного, служившей мне одеялом, тело ещё хранило тепло ночи. Это утро было таким же, как сотни других, сотни дней, что сливались в одно серое, нескончаемое полотно. Время шло, но ничего не менялось, кроме одного – нашей жизни. После исчезновения отца она стала невыносимо тяжелее, словно неподъемный камень, привязанный к нашей шее.

Раньше, до того, как отец исчез из деревни, мы были почетной семьей. Отец был Охотником – это звание звучало в нашей деревне как титул, как молитва. Это означало, что наша семья была избавлена от самой грязной и мучительной работы. Женщины в нашей семье не гнули спины, стирая белье в ледяной реке, не копались в скудных огородах, пытаясь выжать хоть что-то из истощенной земли. Благодаря отцу-Охотнику, наша семья считалась приближенной к Богу Солнца. Это означало, что женщины в нашей семье должны были лишь прислуживать Идолу и Главному Начальнику деревни. Этим мы и занимались. Каждый день мы обмывали громадного Идола, возвышающегося в центре деревни, подносили ему жертвы – скудные цветы, редких, тощих животных, которых с трудом удавалось поймать. Жизнь, хоть и была подчинена суровым правилам, тогда казалась почти... сносной.

Но потом отец бросил нас. Исчез без вести, словно растворился в промозглом лесном воздухе. И наша семья скатилась по иерархической лестнице с оглушительным грохотом. Из тех, кто прежде возвышался над всеми, мы стали мусором, отбросами, презренными и жалкими. Лишь последний год мой брат, упрямый и отчаянный, пытался хоть как-то выровнять наше и без того безнадежное положение. Он пошел по стопам отца, занялся охотой. Охотники в нашей деревне – это элита, избранные, Поцелованные Богом Солнца. Они приносили пищу, а значит – жизнь.

Встав с кровати, я потянулась ещё раз, разгоняя остатки сна. Надела длинное, грубое платье, достававшее почти до пят, завязала волосы простой лентой, и натянула ботиночки, сшитые из выделанных шкур, таких же жестких, как и наша жизнь.

Мама вставала ещё раньше. Она, как женщина семьи, обязана была перед Богом Солнца и Начальником деревни замаливать грехи. И самый огромный грех, который черным клеймом висел на нас, был уход отца – нашего добытчика. Он ушел семь лет назад. Ушел навсегда, не вернулся. Для нашей семьи это до сих пор было тайной, жгучей загадкой. Куда? Почему? Почему он бросил нас? — Эти вопросы я задавала себе каждый день, и каждый день они оставались без ответа, отравляя душу.

Отец был не просто прекрасным, добрым и отзывчивым человеком. Он безумно любил меня – это отличало его от других отцов в деревне. Женщина в нашей деревне была ничтожна, никчемна, низшее существо на самой последней ступени иерархии. Девочек с детства растили как слуг – мужчине и Богу Солнца. Женщина не имела права обучаться грамоте. В то время как мальчики с самого рождения учились охоте, ремеслу, чтению и письму, девочек учили только прислуживать. Мы должны были убираться, стирать, выполнять самую тяжелую работу, выделывать шкуры, шить одежду. Девочкам нельзя было думать, иметь свое слово, рассуждать. Женщина обязана была появляться на молитву перед Богом Солнца трижды в день, на главной площади, стоя на коленях, тогда как мужчины приходили лишь один раз – на утреннюю главную молитву.

Несмотря на всю эту жестокость, которая для меня была просто нормой, отец был моим светом в этом кромешном царстве. Это он обучил меня письму, чтению, грамоте. Каждую ночь, когда брат уже спал, а мать погружалась в тяжелый сон, отец будил меня. Мы, забившись в самый дальний угол нашей хижины, чтобы никого не потревожить, при мерцающем свете одной свечи, учились по книжкам брата. Эти книжки не были остатками той старой цивилизации, что существовала до его рождения, и даже до рождения моей пра-пра-пра-пра-бабки. Нет, эти книжки были написаны вручную нашим Главным Духовным Направителем деревни. Отец учил меня не только грамматике, но и ремеслам – охотиться, стрелять из лука. Поздно ночью, пробираясь в лес, мы тренировались. Я умела ставить капканы на зайца, попадать из лука в птицу, и даже старым мечом могла нанести удар. Отец любил меня, помогал во всем и всегда говорил, что — все у нас будет хорошо —. Я верила ему. Надеялась на светлое будущее, которому, наверное, не суждено было сбыться.

Однажды отец просто не вернулся с охоты, не принеся добычу. Он не вернулся ни на второй день, ни на третий, ни на четвертый. Его лук, стрелы, остатки вещей – ничего не нашли. Это означало лишь одно: отец сбежал. Сбежал из деревни, бросив меня, мать и брата. А это значило, что мы – семья предателя. Нас не могли изгнать из деревни – по законам Бога Солнца, мы все его дети. Но это означало, что мы теперь находимся на самой последней, самой низшей ступени этой невыносимо тяжелоей жизни. Нам некуда было идти, некуда бежать. Я родилась в этой деревне. Мой брат родился здесь. Моя мать, отец, их родители, их родители – все родились здесь. Другой жизни у нас не было. А за деревней был Лес – густой, непроходимый, опасный и темный, где по ночам бродили страшные животные, ищущие своих жертв. От этого нам было бесконечно страшно и непонятно, почему отец бросил нас, почему сбежал.

Накинув на платье легкий, выцветший плащ, я взяла плетеную корзину и вышла на улицу. Брат ещё спал, я осторожно закрыла дверь нашей маленькой однокомнатной сторожки, стараясь его не разбудить. Мужчины деревни ещё сладко спали в своих постелях, а женщины, накинув на платья легкие плащи, уже выходили с такими же корзинами на речку – стирать мужские вещи и ловить утреннюю рыбу для мужского завтрака перед охотничьим походом. Мужчины уходили на охоту только утром и днём, а ближе к вечеру все должны были находиться в своих домах. По закону Бога Солнца и приказу Начальника деревни, вечером мужчины сидели дома и молились о легкой охоте и хорошей добыче, а женщины кормили мужей сытным ужином и шли на вечернюю молитву в центр деревни, перед огромной, молчаливой статуей Бога Солнца.

Сейчас я, как и все женщины, взяв корзинку, направлялась на речку стирать одежду – это была моя основная задача. Другие мне не доверяли, ведь наша семья стояла на самой низкой ступени иерархии. Моя мать работала намного больше меня, чтобы мы хоть как-то выживали. Почти все обязанности лежали на ней. Лишь в последнее время, когда брата допустили в охотничьи ряды, мы стали получать немного больше еды и перестали так мучительно голодать, как раньше. Все девушки, облаченные в накидки, шли по своим делам: кто на рыбалку, кто в сад, кто на уборку. А я со своей большой корзиной направлялась на стирку.

Я проходила мимо маленьких домиков, таких же, как наш – они были идентичны, словно вылепленные из одной глины. Завернув за один из них, я пошла по узкой тропинке и приблизилась к небольшой речушке, где уже стояли женщины с такими же корзинками, стирая белье. Скинув плащ на большие, скользкие камни, я подошла к огромной куче грязного белья. Взяв его, я принялась стирать в холодной, почти ледяной воде, которая обжигала кожу. Бить белье о камни, несколько раз промывать его. Белье было очень грязным, и плохо поддавалось стирке. Я все била и била его о камни, замачивала, стирала в надежде отстирать.

За чистотой белья следили строго, жестоко. Тех прачек, что не справлялись, наказывали у статуи Бога Солнца розгами. Однажды и моя мать получила такое наказание. Это было, когда отец ушел, и люди окончательно поняли, что он не вернется, что он бросил нашу деревню. Мою мать поставили в центре, перед камнем Бога Солнца. Сдернули с неё платье, обнажив спину и руки. Женщины заставили её встать на колени, и сам Начальник деревни бил её розгами десять раз. Тогда моя мать чудом осталась жива, лишь благодаря матери моей лучшей подруги, Афины, которая выхаживала её днями и ночами. Так мы остались хотя бы с одной кормилицей.

— Ульяна! Ульяна! — нежный голос матери моей лучшей подруги позвал меня с другой стороны камня. Она тоже была обычной прачкой. — Ульяна, иди сюда, у меня есть порошок из трав. Он поможет лучше отстирать белье.

Я улыбнулась женщине и подбежала к ней, беря маленький кулек с травами. Эти травы мы собирали и сушили сами, из них получались прекрасные порошки. Этому всему нас учили прабабушки, бабушки, а потом и матери. Я тоже это знала, но в лес мне было запрещено ходить из-за моего отца – только брату разрешили, когда он вступил в ряды охотников.

— Как поживает Афина? — спросила я милую женщину. Она тут же погрустнела, а в глазах появились слезы. — Я что-то не знаю? — удивленно спросила я, глядя на неё.

— Не знаю, Ульяна, ох, не знаю... Чую я, Бог Солнца нашептал, что скоро моя дочь, как истинная Его Подопечная, отправится к Нему наверх...

Я погрустнела. Моя подруга Афина была пятой женой Начальника деревни. И вот уже ровно как три месяца, она была его пятой женой – пятой женой, которая всё не могла дать ему столь желанного дитя. Все четыре прошлые жены этот монстр казнил на главной площади: кого-то повесил, кому-то отрубил голову. Ведь если женщина не дает потомства, значит, она плохо молится Богу Солнца. И теперь моя подруга уже три месяца не могла дать потомства этому извергу. То, что этот человек был монстром, знали все. Но никто не мог восстать против него. У него было все: луки, стрелы, и, главное, у него были уши и глаза везде. Огромное количество семей зависело от его решений и мнений. И он прекрасно этим пользовался – давая семьям больше еды, он покупал их "верность" и "любовь", если любовь вообще могла выглядеть так. Сейчас глаза этой милой, доброй женщины, у которой была лишь одна дочь – моя подруга Афина – были пропитаны болью и страхом за единственное чадо. Она знала: если дочь не понесет дитя в ближайшую неделю, Афину ждет та же участь, что и других девушек. Её ждет лишь холодная земля и обескровленное тело. Все ждали того момента, как жена Начальника деревни понесет. Ведь это означало, что он прекратит забирать дочерей из семей, что смерть перестанет стучаться в каждую дверь. Все надеялись и молились Богу Солнца, чтобы он сменил гнев на милость и дал детей не только Начальнику деревни, но и всем остальным, даровал всем спокойствие.

Взяв у неё порошок из трав, я махнула женщине рукой на прощание, лишь сказав: — Я буду молиться Богу Солнца, чтобы у Афины появилось дитя.

— Спасибо, девочка, спасибо... Беги, работай, — сказала мне её мать.

Я вернулась на свое место. Слезы появились на моих глазах, но вместо того чтобы ослабить, они добавили мне сил. Я с удвоенной яростью принялась замачивать белье в порошковых травах и сильнее бить о камень. Ведь я понимала, что мою подругу ждет смерть. Она не даст ему потомства. Уже давно ходили слухи по деревне, что — девчонки-то не виноваты, а Бог Солнца наказал Начальника, проклял его, лишив дитя . И сейчас он, словно зверь, приносил нас в жертву.

Слезы катились по моим щекам, а я их вытирала, потому что понимала: моя подруга точно умрет. А это значит, что в другую семью, в другую дверь постучится смерть. И будет шестая жена Начальника. Шестая... это слово крутилось в моей голове, и мне было страшно, безумно страшно. Но единственное, что могло меня хоть немного радовать именно сейчас, это то, что я была на самой последней ступени иерархической лестницы. А это значит, что я не могла стать женой Начальника. Я могла лишь быть его подстилкой, прислуживать ему, стирать белье. Но я никогда не смогу стать его женой и дать ему потомство. И эта мысль, как это ни парадоксально, была моим единственным спасением от жуткой участи, что ожидала Афину.

Я продолжала стирать белье с диким остервенением, словно пытаясь выбить из волокон невидимую грязь нашей жизни. Спина болела нестерпимо, руки слегка дрожали от холода ледяной воды и монотонного движения. А ведь я ещё совсем была юна. По календарю Начальника города, единственного, кто владел этим тайным знанием, мне скоро должно было исполниться восемнадцать лет. Это означало лишь одно — Бог Солнца должен был даровать мне мужа, а я, как его безропотная слуга, должна была дать ему дитя. К этому девочек готовили с самого рождения, словно скот, предназначенный для размножения.

Доделав свою работу, я покидала всё в плетеную корзину. Отошла от ручья и направилась развешивать белье. Немного в стороне, среди поредевших деревьев, были натянуты грубые ветки, служившие сушилками. Развесив мокрые, тяжелые тряпки, я подхватила опустевшую корзинку и побежала в дом. Мамы ещё не было, но внутри уже горел огонь, отгоняя утренний холод. Брат продолжал спать.

Я достала остатки вчерашней каши из нашей уличной ямки для хранения продуктов — просто вырытой в земле и прикрытой парой камней. Разогрела её на небольшом костре, что развела возле дома. Подогрела воду. Дома, поставив глиняные тарелки с кружками на покосившийся деревянный стол, я насыпала травяной отвар по кружкам и залила его кипятком. Как только я закончила эти привычные, почти ритуальные действия, вошла мама. Она обмыла руки и лицо. С самого утра она уже успела постирать свою порцию одежды и сходить на огород. К огороду её допустили совсем недавно – лишь когда брата приняли в охотники, матери разрешили работать не только прачкой, но и на земле. Для нашей семьи это был единственный шанс, призрачным лучом надежды и мы были этому благодарны . Мы сможем меньше голодать. Это означало, что дополнительные порции еды нам будут обеспечены, и, возможно, когда-нибудь Начальник деревни и Бог Солнца простят нашу семью и разрешат выходить в Лес по ягоды и грибы. Я надеялась и молилась каждый раз на общей молитве, чтобы Бог смиловался над нами и простил нас.

Сегодня утром мама была очень задумчива. Мы в тишине поедали кашу и пили травяной отвар, каждый погруженный в свои мрачные мысли. Тишину нарушил брат. Он отодвинул маленький, сколоченный табурет, встал, поцеловал маму в щеку и вышел по своим делам, даже не взглянув на меня. Раньше, когда с нами ещё был отец, мы с братом были очень дружны. Он позволял мне брать его книжки, помогал, учил меня читать, делал то же самое, что и отец. Но потом все изменилось. После того, как ушел отец, его сердце очерствело, обледенело. Он стал смотреть на меня как на грязь, на гниль, которая была виновата во всех смертных грехах нашей семьи.

— Дочка, ты доела? — очень нежно посмотрела мама на меня, задавая свой привычный вопрос, словно пытаясь вытянуть меня из оцепенения.

— Да, мам.

— Тогда давай бегом вставай, одеваем плащи и пойдём на молитву.

Мы подскочили, накинули холодные плащи и вышли из нашей сторожки. Пошли на главную площадь деревни, где стоял мрачный, безмолвный Идол Бога Солнца. Приближаясь к нему, я видела, как другие жители, словно призрачные тени, выходили к Идолу. По нашим обычаям, женщины должны выходить вперед, садиться на колени и наклонять голову так, чтобы лоб касался земли, в то время как мужчины должны стоять сзади женщин в небольшом поклоне, согнув спину, но не до конца. Ведь по нашей иерархии, сначала шел Бог Солнца, стоящий высоко над всеми, потом наш Главный Духовный Предводитель и Командующий нашей деревни – они не склоняли головы, стояли наравне с Богом Солнца. Мужчины же делали небольшой поклон, так как они были следующими в иерархии. И самой низшей ступенью были женщины, они становились на колени и склонялись так, чтобы головы касались земли.

Это мы все и сделали. Потихоньку я смотрела, как все мои знакомые из деревни подходили, садились на колени и склоняли головы до земли. Брат мой встал наравне с другими мужчинами, сзади всех женщин, и сделал легкий поклон. Я чувствовала его спину, жесткую, как доска, и знала: он не обернётся. Он не взглянет. Для него я была не сестрой, а черным клеймом семьи.

Когда мы все приняли нужные позы и замерли, вышел Духовный Предводитель и Начальник нашей деревни.

— Дети Бога Солнца! — высоко задрав руки вверх, провозгласил наш Духовный Предводитель. Мы его называли Духовником. — Сегодня мы здесь собрались на утреннюю молитву, чтобы почтить Бога Солнца! Да начнется наша утренняя молитва!

Мужчина встал перед статуей, высоко задрав руки к небу, и начал свою молитву. — Мы благодарим тебя, Бог Солнца, за то, что ты даешь нам кров, пищу, солнце, воду! Мы твои рабы! Мы обязаны тебе нашей жизнью! Также благодарим тебя за то, что ты послал нам наших охотников, за то, что ты отправляешь им пищу! Также мы благодарим тебя за то, что ты не оставляешь нас в трудную минуту! Пусть наша вера в тебя с каждым днем только укрепляется! Живи и процветай, Бог Солнца! Ведь лишь благодаря тебе мы, твои рабы, будем жить в этом мире! Живи, Бог Солнца!

И мы все дружно, словно единый организм, закричали: — Живи, Бог Солнца! Живи, Бог Солнца!

— Живи, Бог Солнца! — повторил Духовник.

Мы повторили за ним. — Живи, Бог Солнца и процветай! — третий раз повторил Духовник, и мы повторили за ним.

— Живи, Бог Солнца и процветай!

Мужчина опустил руки и встал рядом с Начальником нашей деревни. Все женщины подняли головы, но не встали с колен – мы должны были приветствовать Духовника и Начальника деревни в покорной, преклоненной позе. Мужчины же могли выпрямиться.

Начальник деревни вышел вперед, его лицо было жестким, как выветренный камень, и начал свою речь, голос его был холоден и прорезал утренний воздух.

— Мои милые друзья, братья и соплеменники! Я вынужден с горестью заявить о предательстве! О предательстве всего нашего рода! О предательстве Бога Солнца! Моя любимая жена не смогла мне дать столь сильно желаемого мной потомства и, не дожидаясь назначенных ей недель, решила сбежать... Но Бог Солнца сжалился надо мной и над всеми нами и помог вернуть беглянку.

Все начали шептаться. Шепот, словно ядовитый змей, расползался по толпе. То, что моя подруга решила сбежать, было не просто предательством – если её поймают, её ждала мучительная смертная казнь. И сейчас мы все понимали, о чём говорит Начальник деревни. Это означало, что сейчас он принесет её в жертву.

Слезы полились из моих глаз, горячие и жгучие, обжигая кожу. Моя единственная близкая подруга, мой дорогой человек...

— Вывести её! — приказал Начальник деревни, и его голос разнесся над площадью, отбиваясь эхом от высоких стен леса.

Мужики начали выводить мою лучшую подругу. Она вырывалась, кричала, пыталась биться, кусаться, но они тащили её, как беспомощную овцу, обреченную на заклание. Мужчины, поставив её строго посередине площади, крепко привязали к холодному камню статуи Бога Солнца. Девушка орала, кричала, её голос надрывался от ужаса.

Тут из толпы женщин раздался крик её матери:

— Нет! Я вас прошу! Помилуйте мою дочь! Я вас прошу, пожалуйста! Бог Солнца! Духовник! Начальник! Пожалуйста, помилуйте мое дитя! Это единственное, что осталось у меня после смерти мужа! Я вас прошу! Нет! Я вас умоляю!

Женщина кричала, её голос был полон отчаяния и мольбы, но Духовник и Начальник лишь посмотрели на неё как на что-то мерзкое, ничтожное. Громкий голос Духовника, полный ледяного презрения, пронзил тишину: