Проводки оборвались, ну и что

Во дворце, пишут, больше 200 помещений, четыре парадных зала и театр (рококо). Театр реставрируют, там уже и спектакли. Были же кинотеатры в жилых зданиях, иногда в них и жильцы ходили. Работает, надо полагать, буфет. Конфеты, пирожные тирамису. Какао. Как шведский стол или же аскетичные квадратные столики, четыре стула, все сервировано, и у каждого лежит программка спектакля? Да и в желто-белом дворце любопытно: ежевечерние концерты – как себя чувствовала публика, с какими чувствами приходили они каждый вечер, давали ли им перед концертами по три печенья на блюдце на столике у входа (там места меньше), а кофе наливать из бака в углу фойе? Интерьеры в Новом дворце красно-белые с позолотой, лепнина. Королевской ложи нет, Фридрих II сидел в третьем ряду. Дворец сделан в представительских целях, тоже не место, где живут. Точнее, спальни были, но не для гостей. Но как вообразить чисто представительский дворец с двумястами помещениями? Какая-то жизнь происходила, раз уж два корпуса хозяйственных служб.

И в этом дворце, похоже, не топили – пишут, что гости и двор посещали театр тоже с апреля по октябрь. Желто-белый дворец исключал (ну, пишут) нахождение там женщин, здесь хозяйкой числилась принцесса Анна-Амалия – та, чья Sonata in F major for flute and basso continuo. В год открытия, в 1769-м, торжества происходили как по поводу окончания строительства дворца, так и на тему победы в Семилетней войне, с ней Новый дворец связывали конкретно. Гирлянды и воздушные шарики, что ли, утверждали мнение, что война в самом деле была успешной. Войны там все время маячат рядом. Такая, сякая, победил в Северной – решил построить дворец. Нервная какая-то логика. И эти Триумфальные ворота в 24 метра, какие сквозь них проходы войск, они ровно на краю поля, а с другой стороны дворец. Маршировали ли войска туда-сюда по несколько раз? Или триумфу хватало арки, зачем под ней еще и вышагивать?

Новый дворец относительно желто-белого примерно как Михайловский замок супротив Петергофа. Дополнительный, иной мир здесь другой, в нем тоже можно приобрести другой вид, но намерения уже стройные, не распыляющиеся, даже и узкофункциональные. Величия прибавилось, несомненно, но оптимизма меньше и беззаботность не урчит. Тут индивидуальное переходит в общественное. Желто-белый – частное дело, а здесь государственное пространство. Статуи другие: материал проще, все уже чуть более одеты и выглядят по-деловому. Не порознь, как в парке, а группами, ярусами и на крыше, строем. В контакт не входят, контролируют периметр.

Почти кристаллическая решетка, матрица, делающая разметку не намерениям, но целям. Причем не так, что она осознается частным лицом, оказавшимся тут, а они стоят и ее излучают в пространство. Еще и потому, что на высоте, большую часть не разглядишь, но они торчат и работают. Устанавливают правила и схему. Если и внизу, то все равно отчужденные, хоть руками щупай. Что ли, из-за выражения лиц, какое выражение лица может быть у песчаника? Уместное для матрицы-решетки-схемы. Конкретного тебя учитывать не станут, здешние влияют системно.

Как происходили приемы, праздники, спектакли? Был ли у театра более-менее постоянный репертуар или всякий раз новое? Где жили актеры, как репетировали? В Коммунах? Как проводили время гости до спектаклей и в антрактах, были ли очереди в туалеты? Что там – водопровод, рукомойники? Максимальное число гостей, количество обслуги. За сколько дней приглашали гостей, дресс-код? Пили коллективно или порознь из фляжек, что именно пили здесь и тогда? В какой момент мероприятия возникал катарсис, или он предполагался множественным, или просто факт без движения чувств? Вообще характер взаимных действий: как тогда договаривались потенциальные партнеры, какой момент считался заключением договора, кто и что начинал делать и говорить, затевая контакт, например – физический. Говорили же они на каком-то принятом языке, галантном, или все было проще? Взаимно понятными действиями и жестами? Что было важнее – конкретность частных отношений или же следовали общим правилам, разыгрывали схему? Что произносил Фридрих, зацепившись одеждой за гвоздь?

Где-то непременно лежат анкеты всех сотрудников Сансуси за тыщу лет. Изо всех тянутся щупальца – как у картофеля в подвале – сюда. Это не граница между неживым уже и живым еще, а как-то так. Они недлинные. Тянутся и тянутся, не дотянуться, дело природное. План дворца не даст понять, как там все работало. На верхнем этаже (Erste Etage) отмечены апартаменты Принцессы Анны и Кронпринца. В нижнем (Erdgeschoss) – Короля и – внезапно – маркиза д’Аржана, эти под театром (театр в правом крыле – если со стороны парка). Jean-Baptiste de Boyer, Marquis d’Argens, Жан-Батист де Буайе, маркиз д’Аржан (1704–1771), рационалист, критик католиков. Фридрих еще принцем приглашал его в Берлин, но d’Argens согласился, только когда тот стал королем, в 1742-м приехал. Еще и желто-белого дворца не было. Был назначен камергером двора, директором королевского театра и главой отделения словесности Берлинской академии наук.

То есть Фридрих собирал и философов. Мопертюи, Ламетри, Альгаротти, одно время – Вольтер (с Вольтером д’Аржан был в приятелях лет 30). Не так уж маркиз тут работал, к приезду уже написал все основное. Но четверть века присутствовал. И вот же, Новый дворец с его именными апартаментами открыли в 1769-м, и ровно в этом году d’Argens уезжает. Чего уехал? Делали комнаты в расчете на него, а потом так и говорили? Или иронически назвали после отъезда? Или он уехал, а в его память нарекли апартаменты? Кто-нибудь из гостей там мог и жить, почетных. Как в гостиницах, «Зал Такого-то». Д’Аржан через два года умер в Провансе, на родине, своим главным трудом считал «Философию здравого смысла». Как философы общались с королем? Происходили ли встречи (за вычетом прогулок по парку, эти представляются непременными), о чем говорили? Обсуждали ли философы его заглазно?

Как в Новом дворце происходил быт? Скатерти и постельное белье таскали стирать в Коммуны, понятно. Если в громадных зданиях мало постоянной жизни, то она там у обслуги. Дворец большой, подметать все время надо. Что там было не в сезон, с осени до весны? Увольняли ли часть работников или все занимались побочными делами? Садовники, например. Или просто сидели с октября по апрель, дежурно заглядывали во дворец и возвращались в Коммуны? Кто-то, наверное, жил постоянно, присматривая. В отсутствие господ оказывались в своем локальном космосе, а чтобы его обслуживать, надо ли всякий раз немного превращаться в статуи, отставляя свое природное тело чуть в сторону, чтобы соответствовать месту? Его назначению и стилистике строений, в том числе и двух зданий Коммун.

Статуи же влияют не только на участников королевского двора и гостей, не так ли? Если действуют, так на всех. Все контакты происходят между стройными белыми телами, а не между потрепанными сотрудниками хозслужб. Тем более они статуи видят чаще, всякий день. Может, они и белье стирали, и еду готовили, и ели, и спали, и совокуплялись как отчасти мифологические герои. Было ли это им удобно? Или же в мир небытовых и непроизводственных действий их переводили не статуи, а что-нибудь другое, какие-нибудь вышивки или вырезки из журналов на стенах комнат. Может, у них свои фишки из серой, жеваной бумаги, чтобы превращаться в них для чувственности? Когда бумага стала употребляться как упаковка? Позже, много позже. Впрочем, газеты уже были. Могли сочинять себе героев из шишек и желудей или устных рассказов, становиться ими. Единообразие жизни предполагает однородность участников.

А так тут что, строения, стоящие так отдельно, что от одного другого не видно. Трава, деревья, дорожки как дорожки, и никаких перескоков мыслей на что угодно, хотя бы на Берлин и планы на вечер. Если тут все замыкается, то как отсюда выбраться? Влип, прикидываешь, как бы выйти из парка, чтобы по прямой, не заворачивая к Потсдамскому вокзалу и не связываясь с эрзац-автобусом, пройти в Бабельсберг. Еще бы по дороге купить еды и что-нибудь выпить. Суббота, все уже закрывается, где в Потсдаме по дороге магазины? Это не заставляло ускориться, но до Бабельсберга неблизко. Пора выбираться из парка, из текста. Любой проект, сценарий должен содержать в себе схему выхода из него. Ее характер заодно и разъяснит, чем именно является проект. Для того чтобы выйти, надо же понять, откуда, собственно, выходишь? Тогда и нарратив кстати, как выйти без нарратива?

Можно свернуть на хоррор-треш: я влипаю, влип, что со мной будет, выберусь ли, и это же правда, ах. Сансуси уцепился и сосет мысли, а даже и не мысли, но что-то неведомое, из чего ты сделан, а ты раньше этого в себе и не знал. Выйдет сейчас из-за леса, огромный; сидел в засаде и следил, был невидим, а теперь созрел и выше деревьев (раза в три), идет тебя есть, а то уже и доедать. Проблема в описании поедания. Не так, что этого не сделать, технически решается просто. Текст поедает автора, вот уж новость, да и что угодно поедает кого угодно. Но слишком простодушно, слиться к концу – разумно, но применимо ко всему подряд. А тут все же сансуси, оно изолированность как произвело, так та и сохраняется или возникает всякий раз при слове «сансуси». Она редкая, нехорошо обнулять ее трюком.

Понятно, выход может (können, müssen, sollen, dürfen) быть другой природы, нежели основной текст. Легко затормозить стилистически, можно свернуть в личное: была проблема, и теперь что-то (расписать проблему и это что-то) как-то стало ее решать. Включить частности (в описаниях): я ощутил, я подумал… казалось, во мне… вспоминая о том; бесчувственность, возникшая незаметно, распространилась теперь по всему телу, как если бы… оказалась предлогом, поводом и предлогом к всплеску ощущений и не предполагавших ранее своего существования, уводя в области, не знакомые никогда… Частности станут обрастать физиологией, приживаться тут, на фоне темного дворца – он теперь против солнца, если обернуться на границе парка, – и неба, идущего в сизый цвет.

Что-то тут чпокает, как если бы какие-то клапаны неритмично сопутствовали душевному процессу, не имеющему ни имени, ни результата. Название процесс получит в моменте выхода. Гулять можно где угодно, но выходишь всегда в привычную жизнь, так что с каждым шагом та будет приближаться и ко всему начнут прилепляться знакомые слова. Как имена статуй, не знаю, у всех ли они есть. Все же на Новом дворце их четыре сотни, еще и на желто-белом, а еще в парке. Сотен пять, не меньше. Часть персонажей повторяется на Новом, некоторые имена понятны и без надписей. Те же конкретные Аглая (Ἀγλαϊα – красота, блеск), Евфросина (Ευφροσύνη – радость, благомыслие), Талия (Θάλεια – цветение, изобилие), хариты они. Но поди узнай, как зовут вон того, третьего с правого края на крыше? Карта-план сообщает имена вокруг пруда: Юпитер, Юнона (вроде это она жестикулирует с павлином), Диана, Марс, Венера, традиционный набор. Между ними и элементы: Земля, Воздух, Вода; Element Luft, Element Erde, Element Wasser. Огонь написан без слова Element; Feuer и всё. Что имеется в виду – сама стихия, то есть неорганика, или герой, эту стихию представляющий? Или истукан фиксирует момент переползания первой во второго, олицетворяясь? Да, можно ставить и памятники глаголам, парк со статуями-глаголами. С наречиями, междометиями. Прилагательными можно заселить любой лес, сообщая заодно, что смеркалось и казалось, что тут – вокруг пруда – на землю медленно осела люстра, с осветительными элементами в виде сияющих наибелейшим мрамором статуй, еще более белеющими в сумерках. Если предоставить эпитетам возможность включиться, то они умиротворят любую психику. Существуют ли словари эпитетов? Словари рифм есть, а вот бы и эпитетов, толстый.

Такой словарь есть. В нем по алфавиту: слово и к нему пакет эпитетов. Вот буква А и существительное по теме. «Аллея: Безмолвная, великолепная, величавая, голая, грустная, дремлющая, заброшенная, заветная, заглохшая, запущенная, молчаливая, мрачная, печальная, прозрачная, прохладная, прямая, пустынная, пышная, светлая, старая, старинная, стройная, темная, тенистая, тихая, угрюмая, уединенная (поэт.), цветущая, холеная, акациевая, березовая, боковая, большая, виноградная, главная, дубовая, каштановая, кедровая, кипарисовая, липовая, парковая, платановая, прямая, ровная, тополевая, центральная, черемуховая, яблоневая, ясеневая и т. п.». Конечно, все ради окончательного «и т. п.». Что ли, не сообразили на первом же прилагательном, что перед любым словом можно поставить какое угодно? Но «холеная аллея» явно литературная. Похоже, словарники не подставляли все подряд, но взяли комплект Великой Российской Литературы и вынимали из него: надо, чтобы было употреблено. Много-много маленьких статуэток.

Но лирическая (коль скоро эпитеты) концовка некстати, откуда здесь лирика. Нелогичности хороши, но это была бы чересчур логичная нелогичность. Пусть уж появится какой-нибудь персонаж, принесет с собой определенность. Штук 40 Гебюров – да, но они уже появились раньше. Есть Эйлер, Euler, Леонард. Швейцарец. У них научных вакансий мало, он поехал в СПб, где (1726) делали Академию наук. Успешно вписался, но в регентство Анны Леопольдовны Академия захирела. Эйлер стал искать места. Фридрих II предложил ему директорство Математическим департаментом Берлинской академии. В июне 1741-го Эйлер приехал. Жил в Пруссии четверть века, издал 260 работ. Пишут, сначала его приглашали на придворные балы. Кондорсе вспоминал, что на одном из них королева-мать спросила Эйлера, отчего он так немногословен. Ответ: «Я приехал из страны, где кто разговаривает, того вешают». Вполне французское остроумие, Кондорсе мог и пересказать на свой вкус (но можно учесть и Федора Чистякова: «Ты спросишь меня, почему иногда я молчу, почему не смеюсь и не улыбаюсь…», «Песня о безответной любви к Родине»).

Математически-addicted дети знают Эйлера по задаче о семи кенигсбергских мостах: возможно ли пройти каждый мост по одному разу и вернуться в исходную точку? Сейчас-то в Кенигсберге с мостами иначе. Ввел в математику общую теорию рядов, «формулу Эйлера» в теории комплексных чисел, операцию сравнения по целому модулю, полную теорию непрерывных дробей, приемы интегрирования и решения диффуравнений, число e, обозначение i для мнимой единицы. Основал теорию чисел, вариационное исчисление, теорию комплексных функций, диффгеометрию поверхностей. Заодно и матфизика, аналитические основания механики, статистика. В прусские годы сделана даже «Теория движения Луны» (1753). Такое время: это как попасть на неведомую ранее поляну, где еще ничего не описано. А там и такое, и сякое, а это тогда следует из того, а еще вот это, а также такое и сякое, они связаны, и т. п. Из основных работ – монография «Введение в анализ бесконечно малых» (1748), при Фридрихе II. Также в Пруссии дополненное «Дифференциальное исчисление» (1755). В 1768–1770 годах – три тома «Интегрального исчисления», это уже не в Пруссии.

Математика XVIII века в большой степени его, а она же и теоретическая база промышленной революции. А та, помимо производства новой, теперь заканчивающейся цивилизации, изменила и быт. Соорудила мильон промыслов, производящих рукомойники, керосинки, чайники, штопоры, ершики для чистки бутылок, терки, мышеловки, спички и прочее, чего в те времена в Сансуси не знали. Как они зажигали огонь без спичек, как открывали бутылки без штопора, да и чем их закупоривали? Рукомойник, керосинка, спички и тусклый свет октябрьского, скажем, рассвета (упомянут, чтобы тут не все время был май).

С Фридрихом II отношения не сложились. Пишут, Эйлер был жизнерадостен, отзывчив и общителен, любил музыку и философские беседы. Вроде бы свойства, весьма приемлемые для Фридриха. Нет же, тот находил Эйлера скучным и не светским, какие темы его развлекали? У Фридриха II свой пакет: воевать, строить эстетические дворцы, играть на флейте, растить картошку, давать тему Баху, заводить математический департамент, общаться с философами, ходить мимо своей могилы. Машинка под названием Фридрих II, вот и досюда доехала. Но и Эйлер: математика, руководил обсерваторией, печатал календари (Академия с них жила), чеканил Пруссии монеты, прокладывал новый водопровод, организовал пенсионное обеспечение и лотереи. Вписан и в хозяйственную деятельность. Странно, что они не сошлись. Оба примерно заведующие всем, разве что это «все» у них немного разное. Может, поэтому.