Прозрачный дом
- -
- 100%
- +
© А. М. Левшин, 2021
© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2021
Улица
«Что, улочка моя сутулочка…»
Что, улочка моя сутулочка!Ты все колдуешь, мельтешишь?А мы играем в день прогулочный,А мы проматываем жизнь…«Как неразборчивы чернила площадей…»
Как неразборчивы чернила площадей.Как красен рот невыносимо, напоказГлотающих рябину подворотен.И Мойки карандаш свою химическую прозуМнет промокашкой высыхающих людей.И смерти в нас пчелиное скольженье,Еще движенье, и уже закрепленоНа капиллярах лыжное крепленье.Зачем пустили мы ее?«Над пухлой грустью шубертовских комнат…»
Над пухлой грустью шубертовских комнат,над повестью разбуженных колоннНесется то, чего уже не вспомним,А вспомнит сад с раздробленным крылом.Глаза ольхи навыкате. На бело-желтом скатеТвоих прямых – у девочек так редко – теплых плечИспарина. На скатерти – дорог пустых, на платьеРомашки, капли от свечи и путаница встреч.Там кто-то скачет.Там, по скатерти – комками!Там лижет тракт разбитую губу.Там будем мы. И сто друзей, и сто прозрений с нами!«Весь мир появился на свет…»
Весь мир появился на свет.Как будто из песенки вышел.В пуху осторожных примет,С любимой распахнутой книжкой.Вот стол, за которым вдвоем,Земные заботы оставив,Мы ангела тихого ждем,А ангел наш где-то витает.И все же порой тяжелоБыть песней в миру полновесномИ помнить, как платье твоеМгновенно заполнило Невский.Не проще ли, лучше, умней,Глаза на ходу закрывая,Стать ветками голых аллейИ снегом, который растает?И важно мелькает в глазахЛуны незаконченный росчерк.А жизнь ведь значительно проще,Когда нас целуют впотьмах.«И снег этот страшный, и зелень, и ливень, и пух…»
И снег этот страшный, и зелень, и ливень, и пухИ снег этот, снег этот страшный.Я вас не оставлю, я в этом клянусь.Я с вами уже расстаюсь.И чую, что жизнь обернетсяПрожорливой черною пашней.Первая дверь на улицу с кнопочным звонком
«Крапивой пахнет тот звонок…»
Крапивой пахнет тот звонокИ вязким черносливом.И заколачивают впрокВ грудину хлипеньких досокГорячих ручек ливень.Неподходящая душа.Разбивший лоб ребенок.Так облупляется, дыша,Косяк. И так, спросонок,На рынка тополиный пух —Жаль тополей два-три в селе —Выпархивает детский дух.Горячий день в горячем сне.И воздух полон гонок.«И что-то я хотел сказать…»
И что-то я хотел сказать.Но мысль моя как одеялоПлыла, артачилась, сползалаИ окончательно сползла.«А впереди вспотевшее окно…»
А впереди вспотевшее окно.Пора ложиться спать, и кто-то, нас вдевая,Как грубый ворс сквозь нежное ушко —В проем двери, куда-то нас девает.Сегодня тихо. Сквозь предметы – ты.И свадебное эхо раздается,Оно растягивает все до чистоты,До самого обычного несходства.«Бездомные, как прежде, небеса…»
Бездомные, как прежде, небесаВернулись в дом, а этот дом был веком младше.«Эсхил и васкеловских сосен чертыханье…»
Эсхил и васкеловских сосен чертыханье.А там на Пресни лед засмотришься кровавый.Собачье сердце не допущено в предбанник.И рушится кирпичная держава.А поезда, свистящие, как похороны.Порос крапивой, бузиной вагонный шум!И что же нам за город здесь отгрохали!Я рос на Охте. Я герой Островского.Ей – Богу – с бабушками и с котом.Но капля золота мне раз глаза заполнила.Но я про то потом, потом… потом…Простуда Батюшкова, отруби Вийона,Страница ими пахнет – а поэзии нет разовой.Колонкой газовой навзрыд пропахший Григ —Такие сладкие, живые партитуры.Их разбираешь, уминаешь за троих.И с каждым годом двор внизу все меньше,Но мало пахнет тестом, здесь не юг.Мой дедушка пол-жизни жил в Сибири.Я уточню: я не на Охте рос, я рос перед мостомНад Охтою.Бродил, как заколдованный царевич,Все в основном по театрам, и искалНе то Ундину я, не то Людмилуи даже, может быть, крысиных королей.А так герой Островского.Ей – Богу,Играл на фортепьянах.Играл Бородина. И плакал дедушка.Вокруг меня была моя роднаяи напрочь непонятная страна.У нас под Лугой временная дача.Там я твержу воздушные стихи,Не зная, что они судьбу мне обозначатИ в горле твердые комки.Квартира с отдельным входом и старыми бумагами
«Там, в тех краях, где хромоножка-Муза…»
Там, в тех краях, где хромоножка-МузаПятнадцатый троллейбус ждет – все слякоть, все душа.И я не знаю, что на свете хуже:Жить, не высовываясь, или жизнью грохоча.«Эта квартира похожа скорее на площадь…»
Эта квартира похожа скорее на площадьГде-нибудь в Луге, с коровьей лепешкой газон.Валенки двух фонарей, и, к примеру, как мощи,Тайно-старинный вокзал с колокольным таким потолком.«Неровная кичка и детство…»
Неровная кичка и детствоНа самом верху антресоли ветров.Полна и гранита, и перцаБашка. Голубиковый ров.1То жилы, то тропки, то, кромеРазводов – совсем ничего.Возня над разводомИ схватки в подкорке.Запомни: всего ничего,С осадком земли эти корки,И шмотки, и глаз баловство.2И горше, чем съехавший мускулСкулы, заигравшей не в лад,То ряхи, то слезы, то выколбень русскийГлаза мне, глаза теребят.3Глаза мне твои глазамиНикак до конца не обнять.Все сами мы, сами мы, са…Миндаль в землю впился глазами.И что это за наказанье —Не это продольное зданье,А спящий в плюще особняк?«Лето. Гром. Только звуку неймется попасть…»
Лето. Гром. Только звуку неймется попастьПрямо в разные цели.Только речка не слушает этих посулов.Гром гремит разноцветной посудой.Там, внутри, где раскладНа века совершался в граненом зрачке косогора:До татар, до Романовых, до Калиты и Малюты.От него и пошли наше рабство, покорность,Разымчивость женского тела,Тугодумство души, скорострельные наши глаза,Хитрованные речи, погляды, покатые плечиДа язык золотой, да заливистый светДа любовь и злодейство за двадцать четыре часа.Несравненная тройка, истории в лоб поломойка,А потом еще много страниц, на которых черты лица.«Мы переполнены руками…»
Мы переполнены руками,Как был снаружи Дмитровский собор.Как на живот беременный – на каменьНарод клал руки и тогдашний княжий двор.«Голь ощущения – от этой русской крови…»
Голь ощущения – от этой русской крови,Которая нам выдалась, как боль,Лепечущая, что вчера с любовьюК нам улицы людские – на убой.«И вот из глубины грудины…»
И вот из глубины грудиныКак тающий в огне ЕршалаимОпять ты, боль, опять моя задира,Опять твой яростный и безысходный дым.«Здесь будут парки и сады…»
Здесь будут парки и сады,И лестниц перебранка:Природы вечные жидыДа осень-самобранка.«Еще птенцом во тьме забыта совесть…»
Еще птенцом во тьме забыта совесть,А жизнь уже сверлит свирелью мир.«Кругом накрапывают предметы…»
Кругом накрапывают предметы.Но дело не в этом, нет, дело не в этом!Проговорился умница Тютчев:Любим мы мороки, только до близких нам дела и нету!Эту-то тему мы сразу разучим.Новый подъезд
«Я не знаю, куда мы стремимся с утра…»
Я не знаю, куда мы стремимся с утраИ на чем ошибаются руки,Но была штукатурка в подъезде, как Босх и как страх,Искажая пространство, они образуют у нас нищету в духе.Виден беккеровский рояль, хрустали баккара, Христиании улицы,Принадлежность чернильная, угол письменного стола,Человек перед ним – то ли Диккенс, а то ли… сутулится —что-то пишет, еще со вчерашнего что осталось, к чему еще боль не прошла,Что вернулось:Треск обшивок каретных и радость базедовых лож,Цокот выстрелов, астра в петлице великого князя С.А. за минуту до смерти,Креп, бурнус или гарус, стерляжьего воздуха дрожь,Голословный покой номеров меблированных имени Кая и Герды —Все, чем стала она, золотая отчизна, блеснаУстаревшего навзничь и чем-то богатого мира,Через опухоль памятников в черный глянец окнаВозвращаться и тихо дрожать с половицами в области щелок и дырок,Вспоминать, как используют щелочь для добра-серебра,Знать, когда-нибудь эта умная жизнь возродится!..Удивляться, что малым голландцем природа прошлаИ оставила все, что полно даже в руки пока что не взятого смысла —Это Андерсен, это его утомленный разборДела, дела и дела, и заделанной страстиВ мире, сиречь в душе. Это Чехов, забывший к несчастьюДовершить только начатый о тишине разговор —О тишине человеческой масти.Это – помнивший и Самотеку с Тишинкой, и деревянный ЩипокИ по степени мылкости памяти – Бухару, Спас-Андронников и Редедю – ТарковскийСын сначала, а после отец. Это первый ледокна устах псалмопевца, Марину догнавший смертельный шнурок.Лед пробит, кто там в проруби – то ли Саул, то ль Иаков.Мир как тело, подробно ОБМЫТ И ОПЛАКАН —Кто там в проруби? – крохотный лик ПастернакаИ затылок отцовский.Как вязок ты воздух, московский!День приходит карябый, февральский, да винчьевский, с вором Тишинским в подкладке —Это я умираю. Лития и дорога нагая – и лес в покатуху и с ямой в начатке.Потому как пророк-говорок и овраг-добрый враг, гроб-сугроб или волчья яма и тайная мама —Это столпотворение губ.Я забыл одного. Он был тоже упрямый.«Простите мне за молодость…»
Простите мне за молодость —Она еще жива.Простите мне за гордость —Она еще права.Я обращаюсь к немощи —Моей, чужой, твоей!Горячегубой ВсенощнойКого нам обогреть?Чекушками, полушками,Замызганным ковшомМы пьем лазурь насущную,которой мир лишен!Горстьми с чего-то потными,Цапучей пятернейХватаем страх и в подпол– да —Подпол – под душой!Вот так, лишившись знаменья,Без умысла строги,Мы обретаем праведностьВ неправедные дни.Но то, в чем смысла больше нетИ счастья больше нет,И что всего лишь вам одним, Господь —Тебе, тебе – поэт —финалом кажется в отрыв —Жизнь возвернет и в срок.В России умереть – прожив —Большая честь и прок.«Спешу-не спешу упоенно быть живу…»
Спешу-не спешу упоенно быть живуКак прежде!Выхаживая – прожить бы —Двухжильную степень надежды.Вернуться, войтиВ упоительный мрак первородства.Но кто возвратитНенаглядную тяжесть сиротства?И осень бьется в том окне.вернее, занавеска.И боль чирикает во снеНазойливей, чем в детстве.В отъезда провал —В эту близкую, вязкую пропасть.– Попал? – Да, попал.Остается ресницами хлопать.Обвал и завалИ последняя чистая область,Знакомая телу в обхват —Область голоса.Приходишь – гордец,пропасть-ямочка между ключицамиСпасти не сумеет, и в память стараешься – врыться бы…В бумагах копаться и в пухлых альбомах не стану,Мне б так на язык весовую пространства сметану!..Застал поставец, где деревьев посуда стоит не по строчке.Косой этот лес из раскосого края урочищ —Я в нем на плаву, когда снег его метит своим мелом — – в одной его точке исчез, а в другой – появился — Вот все, что я сделал.Но так получается, так введено для порядкуСказать, что на время, которое больше сойдет под накладку —Зажим, пережим – рук и разных перил образцовых —Я, Русь, с твоего распорядкуИсчез, а теперь вот вливаюсь поденно, готова?..Опять улица
«Меня опять взыскует мой язык…»
Меня опять взыскует мой язык.Мне улыбнулся во всю синь земли осеннейТот, от кого я искренне отвык —Знакомый мой, Сергей Есенин!Шалел я не от травли и вина,Не от горчаще-ласковых посулов!А от того, что мимо нас прошла страна.И вот вся радостная сплошь величина!Она во мне, как после сказочного сна,Плечами вскинулаИ напролет проснулась!Так вот он, вскидчивый водоворот,Хватающий, тревожный и просящийНе закрывать глаза, не обрывать щедрот.И гром на шепот свой переводящий!«Ведь было когда-то же время…»
Ведь было когда-то же время,Когда мне губы вязала рябина-даль,Когда близорукая дружба шальную дарила мне шаль,Чтоб лучше меня на рассвете укутать,Когда на ростки нашей жизни, великой и смутной,Город набрасывал свой закал.Когда в губах или в пальцахЯ разрабатывал – попросту – небо,Когда я с жизнью так связан не был,Как раз потому, что ее не боялся и знал,Где таятся ее неземные пределы.Теперь не знаю. Но в том и дело,Что тогда, когда жизнь про меня не радела,Господь растер мне пятном уста.И это пятно было снегом и чем-то еще —То ли краскою типографской, то ли кровью говяжьей,То ли тиной из вымершей в зиму ЛебяжьейКанавки, то ли свежей грунтовкой холста.«Как блаженным нельзя объяснять…»
Как блаженным нельзя объяснять,Что годами стоит за ними,Так и мне остается не знать,Где мы были с друзьями моими.Где, запрятав в обивку снаНе какие-нибудь дивиденды —А понятья добра и зла,А Треблинку, Норильск и ОсвенцимИ еще сорок разных книг,Мыслей, толков, обоснований,Сквозь Гулаг к Бухенвальду,что же мы как немые?А мир подыскал свой английский, немецкий, французский язык.Мы – обычное русское наше рыданье.Окно с этой стороны двора
«Любовь как Пушкин. С непокрытой головой…»
Любовь как Пушкин. С непокрытой головой,Опять забыв подробности дуэли,Выходит в город четкий и чужой.И смотрит, где каменья постарели.«Что бровок у наших берез…»
Что бровок у наших берез!Чернильниц, расквашенных в роще.Любую из них разберешь,Как женский рассыпчатый почерк.Любую, как спелую дрожь.«Влажный выполоскан белок…»
Влажный выполоскан белок,И Рембрандт, соглядатай бычий,Оставляет на вербах лоскСвоей темной густой добычи.Муравейник правды дрожит у мги,Где еще непонятным, неиспытанным словомОживает любовь, проливая внагибГолубику, морошку, мурашки, голод.«Глядеть в Москву, как в таз кривой…»
Глядеть в Москву, как в таз кривой,Гадальный, повивальный —И, значит, это над тобойУже бессилен рок дневальный.«Опять своя у Тинторетто…»
Опять своя у ТинтореттоТрясина спин, невзмывших крыл,Как будто бы горячий вскрик рассветаон сам в твоей груди остановил.«Что душе твоя рыхлая палуба…»
Что душе твоя рыхлая палуба?Из досок, из холста, из земли, на которую глаз ступил.Краски высохшей суп грибной,Мрак черничный, чернильная пагода.И мальчишки удар по воде рукой.Ты туда не иди, там по грудь, и туман такой,Что ни плыть в нем, ни жить не достанет сил.Уточнение
Я на себе, не размышляя, вывезЛес разоренных судеб, клок разгваздавшихся царств.Я лишь внезапный сын России.Я жить хотел не ради добрых глаз.Где что-то строится и сыпет известь в кумпол —Там нет меня – по-старому студент,По-нынешнему что-то вроде… руганьНапрашивается. Модно. Но меж тем…Кому, в какую грудь полтонны укоризны?Давайте мне. Сто центнеров враньяЯ пропустил, не прожевал и не прожил —и не хотел ни разу в жизни.Я выехал. Уехал. Нет меня.И я хотел вернуться не из честии не из радости, хотя она нужна,Не просто к матери, хоть там она – к невесте,Хотя не выросла, еще совсем юна…Ночная дверь
«Там Зощенко в прохладном пиджаке…»
Там Зощенко в прохладном пиджаке,Платонов в обескровленном тулупе.А там рассеянные стеганые дни.Роженица. Лицо ужасно белое.Бессонница. Какие муки спелыеИ скороспелые у девочки-земли!«Вот здесь, среди гулагов и снегов…»
Вот здесь, среди гулагов и снегов,Кипела жизнь, под нею в поруганьеТалант блестел, как рифма под ногами.Он выдернул его и стал скрестиЛюдей вокруг им. Без судебной дрязгиСловами стал их отскребать от грязи.И нержавейкой стало откровеньеО тех, кто искренне воспринял этот грех,Грех неповиновенья.А я хотел узнать, кто может разъяснить,Варлама черный стыд и красный Аввакумов,Нарым, Освенцим, Бабий Яр, и Хиросиму, и Голгофу.«Тогда, в девяносто-лохматом году…»
Тогда, в девяносто-лохматом году,Где танки грохочутИ тело в тревоге и где-тоКудлатая смерть,И хочется, хочется, хочется оченьРоссию и близких спастиИ не умеретьПри этом,Мы спорим, что дело поэтаНе принимать участия.А хочется! Но обещал, не пойду – не пошел.И все же собрался, со свитером в сумке. И здрасьте!С чистым младенческим, тихим рассветомСняло как рукой. Хорошо.Танки грохочут кольцом.Трое мальчишек внутри,Трое снаружи.Ну же!Снова стараются душиДумать Россией.Нет, лучше уж действовать.За нее и во имя нее.Ребятишки!То, что не вышел я, то, что не вышел,Вы уж простите, я до сих пор все еще,Со свитером в сумке я до сих пор все еще…Танки на Питер остановили,А вы уже поверху, вы уже плыли.Толпа обступила.У изголовья.Стой!Вышло опять – лужи крови.Три, слава Богу, не больше!Простите, мальчишки.То, что так вышло.То, что не вышел.Первый градус температурной оси
«Ты малярию рифмуешь с МАРИЕЙ…»
Ты малярию рифмуешь с МАРИЕЙ.Было иль не было? Было, дружок.Где-то в Одессе, в бывшей России,Там, где и небо было с вершок.До или после красавчика ШмидтаЛодка поэта в гавань вошла.С груженым штакелем странного вида:Лодка поэмой набита была.«Над землей безнаказанно бродит весна…»
Над землей безнаказанно бродит весна.Я торчу над обыденной фразой о свете.Лезет в голову прежде всего война,Люди, снег, человеческий смех,Слово «бег», рядом слово «околыш», а после какой-то там Петя.Мы хотим святых называть по имени.У церквей оттаявший подбородок.Надо вылечить, как после тяжелых родовНе то отчизну, не то кого-то,кого за нее мы приняли.А потом уже будет, что, позабывДвижение к праву и страх переправы,Налаженный шмон и наплыв облавы,Мы будем прилично и мирно жить.«Вернулась черная луна…»
Вернулась черная луна.И снова пахнут косоглазьемМои худые времена.Я выбирал их разве?«А веку-безумцу осталось недолго…»
А веку-безумцу осталось недолгоВ опрятные прятки игратьС тобой, комаровская елка,Красавица и балаболка,Актрисочка и приживалка.А Гретхен, ну хоть убейся,Никогда не была в КомаровоИ все-таки верно и долгоИ даже, как Шуберт, толковоБессмертную пряжу пряла.«Вдыхать эту дикую память…»
Вдыхать эту дикую память.И будешь потом вспоминатьПро ветра горячую замять,Про косы, заметь, ведь глазамиТы многое видел и за ночьУспел остальное добрать:Две строчки про жизнь в Лебедяни,Зимы заусадебный выгон.И пишут еще дворяне,Миряне и будетлянеВ Москве, Петрограде, Коломне и ижеС ними, то бишь в Париже.Еще не увозят в теплушках одних,Не травят в газетах других.Записки на новых манжетахНе значат еще, что погиб.И весь не погиб еще мощный корабльПросторной, небесной, земнойТой жизни русской, искавшей правду,Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «ЛитРес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.